Геометрия падения: Асимметрия чувств

- Вы видите здесь магию, - он указал на луч. - А я вижу перегретый трансформатор, который издает звук на частоте 50 герц, сигнализируя о том, что он работает на пределе. Вы игнорируете звук, потому что он не вписывается в картинку. Но звук - это предвестник взрыва.

- Ничего не взорвется, - сказала я, и в этот момент мой голос дрогнул. Незначительно, на одну восьмую тона, но для меня это был провал.

Я почувствовала, как воздух в зале изменился. Знаете это ощущение перед грозой, когда статическое электричество заставляет волоски на руках подниматься? Это физиологическая реакция на опасность. Мои мышцы напряглись, я инстинктивно перенесла вес на подушечки стоп, готовясь к прыжку или уклонению. Мой организм считал угрозу раньше, чем мозг успел обработать данные.

Тимур не убирал руку с лампы. Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде было что-то гипнотическое. Он ждал. Он провоцировал реальность, как он всегда это делал. Он хотел, чтобы его правота была доказана делом.

- Вы так уверены в своей симметрии, - прошептал он. - А мир асимметричен по своей природе. Он кривой, грязный и непредсказуемый. И это единственное, что в нем есть настоящего.

В этот момент раздался звук. Это не был громкий хлопок. Это был резкий, сухой щелчок, похожий на выстрел из стартового пистолета. Одна из мощных галогеновых ламп в верхнем ярусе, которую Тимур включил так бесцеремонно, не выдержала перепада напряжения или просто устала от собственной ненужности.

События начали разворачиваться с той пугающей медлительностью, которая бывает только во время падений с бревна. Я видела, как лопается стекло. Сначала тонкая трещина, похожая на молнию, затем - распад на тысячи сверкающих осколков. Они посыпались вниз, подсвеченные моими собственными диодными лучами, превращаясь в смертоносный бриллиантовый дождь.

Мой мозг мгновенно выстроил траекторию. Я стояла прямо под этой лампой. Осколки должны были накрыть меня через 0.8 секунды. Я начала движение назад, мой корпус уже отклонился, икроножные мышцы сжались для рывка, но я была в туфлях, а не в чешках, и паркет был слишком скользким для чистого отталкивания.

В ту же секунду я почувствовала сильный толчок в плечо. Тимур не просто сдвинул меня, он буквально снес меня с траектории падения стекла. Его тело врезалось в мое с силой, которой я не ожидала. Мы полетели на пол, и я почувствовала, как его рука прикрывает мою голову, прижимая мое лицо к своей груди.

Звук бьющегося стекла о паркет был оглушительным. Это была симфония разрушения. Тысячи мелких игл впивались в дерево там, где секунду назад стояла я. Я чувствовала жесткую ткань его пиджака, слышала быстрый, но ритмичный стук его сердца - он даже не сбился с ритма, этот чертов робот. Его запах - холодный лес и раскаленный металл - заполнил мои легкие.

Мы лежали на полу в полной темноте. Мои диоды погасли - сработали предохранители, о которых он предупреждал. Зал погрузился в густую, ватную тишину, которую нарушало только наше дыхание.

Моя спина была прижата к его руке. Я чувствовала тепло его тела сквозь слои одежды. Это был физический контакт, который не вписывался ни в один мой контракт. Моя система координат была разрушена. Точки опоры исчезли. Я не знала, как оценивать это положение: это был фол или удачное приземление?

Тимур не спешил отстраняться. Его ладонь все еще лежала на моем затылке, пальцы слегка запутались в моих волосах, которые я так тщательно укладывала утром. Это было нарушение всех границ, полный распад дистанции.

- Вы живы, Эмилия? - Его голос в темноте звучал иначе. Тот же низкий тембр, но без привычной издевки. В нем была какая-то странная, почти пугающая прямота.

- Жива, - я попыталась пошевелиться, но его хватка была крепкой. - Вы можете меня отпустить. Осколки уже упали.

- Могу, - сказал он, но не отпустил. - Но ваша идеальная прическа безнадежно испорчена. 0.5 балла за внешний вид, кажется?

Я почувствовала, как ирония возвращается к нему, и это принесло странное облегчение. Пока он язвил, мир оставался понятным.

- Вычитайте сразу балл, - огрызнулась я, пытаясь высвободиться. - И еще два за нарушение личного пространства. Вы меня раздавите.

Он наконец отстранился, и я тут же почувствовала холод. В зале было сквозьняк, который я раньше не замечала. Тимур поднялся первым и протянул мне руку. Я посмотрела на его ладонь - широкая, с длинными пальцами, на которых были видны следы старого ожога. Я проигнорировала ее и встала сама, опираясь на уцелевший штатив. Мои колени слегка дрожали, но я заставила их замереть.

Он включил фонарик на телефоне. Луч выхватил гору битого стекла на полу. Среди осколков лежали лепестки моих декоративных гортензий, которые я расставила внизу. Это выглядело как место преступления или как финал очень плохой пьесы.

- Ваша проводка, Эмилия, - он посветил на распредщит в углу, из которого шел тонкий ручеек дыма. - Она не выдержала столкновения с реальностью. Как и ваша вера в то, что все можно предусмотреть.

Я смотрела на этот хаос и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Не мой позвоночник, нет. Ломалась та самая невидимая стена, которую я строила годами. Я видела уродство, я видела грязь, я видела разрушенную композицию. И самое страшное было в том, что я не чувствовала привычного желания немедленно все исправить. Я чувствовала усталость. Огромную, тяжелую усталость человека, который слишком долго держал на плечах небо, которое все равно рухнуло.

- Вы довольны? - спросила я, глядя на него в упор. - Вы победили. Свет погас, сцена разрушена, грибок на месте. Ваша правда восторжествовала. Теперь вы можете со спокойной совестью расторгнуть контракт и смотреть, как эта усадьба гниет дальше без моих золотых диодов.

Тимур молчал. Он подошел к куче стекла и носком ботинка отодвинул крупный осколок.

- Я не ищу победы, Эмилия. Я ищу безопасности. Эта лампа могла упасть на невесту. Или на ребенка. Ваша эстетика не стоит человеческой жизни. Вы так увлеклись фасадом, что забыли проверить, на чем он держится. Это ошибка новичка. А вы не новичок.

- Я проверила все, что могла! - я почти крикнула, и мой голос эхом отразился от высоких потолков. - Я наняла лучших электриков! У меня есть акты приемки!

- Акты приемки пишутся людьми, которые хотят получить деньги и уйти, - он сократил расстояние между нами, и теперь его фонарик светил в пол, создавая длинные, пугающие тени. - Вы живете в мире бумаг и визуальных образов. А я живу в мире износа металлов и сопротивления материалов. И мой мир всегда будет диктовать условия вашему.

Он остановился так близко, что я видела блеск в его глазах.

- Но вы странная женщина, Эмилия. Когда на вас летит стекло, вы не визжите. Вы начинаете высчитывать траекторию. Вы замерли, как перед прыжком в бездну. Вы настолько привыкли контролировать себя, что даже страх у вас проходит через внутренний цензор.

- Страх - это потеря формы, - сказала я, чувствуя, как у меня пересыхает в горле. - Потеря формы - это проигрыш. Меня так учили.

- Вас учили быть функцией, а не человеком, - его голос стал жестким. - Но функции не организовывают свадьбы. Свадьбы - это про иррациональное. Про веру в то, что двое людей могут не разрушить друг друга. Вы занимаетесь тем, во что не верите ни на йоту. Почему?

Я отвернулась. Этот вопрос был слишком точным. Он попал в ту самую точку, где у меня не было защитной брони.

- Потому что я умею это делать. Я умею создавать идеальную картинку. Этого достаточно.

- Нет, - он подошел еще ближе, я чувствовала его тепло за своей спиной. - Недостаточно. Вы делаете это, потому что боитесь увидеть, что за картинкой ничего нет. Вы создаете этот фасад, чтобы самой в него поверить. Вы строите эти картонные домики, надеясь, что хоть один из них окажется настоящим.

Я резко развернулась, едва не задев его плечом. Мои пальцы сжались в кулаки.

- А вы? Вы выкупили это место, чтобы что? Чтобы методично его уничтожать? Чтобы доказывать каждому, кто сюда приходит, что любви нет, а есть только гнилые балки и короткие замыкания? Вы - стервятник, Тимур. Вы питаетесь останками чужих надежд. Вы смотрите на счастливые пары и уже видите их бракоразводный процесс. Это ваша суперсила? Видеть грязь там, где другие видят свет?

Он не ответил сразу. Он смотрел на меня так, будто видел меня насквозь, до самого фундамента, который я так тщательно скрывала.

- Мой отец обещал моей матери, что этот дом будет их родовым гнездом, - внезапно сказал он. Его голос был лишен эмоций, но в этой сухости было больше боли, чем в любом рыдании. - Он произносил тосты о вечности, пока его юристы переписывали эту усадьбу на его любовницу. Я видел, как оформляются эти документы. Красивая каллиграфия, дорогая бумага. И абсолютная, кристальная ложь в каждом слове. Любовь - это юридическая уловка, Эмилия. Способ отчуждения имущества с минимальными налогами.

Я замерла. Моя ярость испарилась, сменившись странным чувством узнавания. Мы были сделаны из одного и того же материала. Мы оба были детьми, которые видели изнанку театральных декораций. Только я решила стать декоратором, чтобы сделать спектакль безупречным, а он стал критиком, чтобы сорвать занавес.

- Мои родители никогда не ссорились при мне, - сказала я тихо, глядя на свои туфли в луче его фонарика. - Они были идеальной парой. У нас были самые красивые рождественские ужины в городе. Симметрия во всем: свечи, подарки, улыбки. А потом, когда мне исполнилось шестнадцать, мама просто не пришла домой. Она оставила записку, что больше не может играть эту роль. Оказалось, что они не разговаривали друг с другом годами, когда я не видела. Все это время я жила внутри качественного грима.

Я подняла глаза на Тимура.

- Теперь вы понимаете? Я не лгу. Я фиксирую фасад, потому что фундамент всегда гнилой. Всегда. Но фасад... он хотя бы красивый. Он дает нам передышку. Он позволяет нам верить, что мы не просто куски мяса в мире энтропии.

Тимур смотрел на меня долго, не мигая. Его лицо смягчилось, но лишь на мгновение.

- Две разбитые души пытаются построить храм на болоте, - произнес он с горечью. - Иронично.

- Мы не строим храм, Тимур. Мы выполняем контракт. И я выполню свою часть. Я заменю лампы. Я вызову других электриков. Я переделаю всю схему. Свадьба будет идеальной.

- Она будет пожароопасной, - отрезал он, возвращаясь в режим циника. - Я не дам разрешение на использование этого зала, пока не увижу полной замены проводки. И это не обсуждается.

- У меня нет времени на полную замену! Свадьба через неделю!

- Тогда отменяйте. Или переносите в шатер на улице. Там хотя бы нет шанса, что на голову жениху упадет люстра восемнадцатого века.

- Шатер ломает всю концепцию! Это усадебная свадьба, а не пикник!

- Концепция - это переменная, - он начал уходить к выходу, его фонарик выхватывал из темноты куски разоренного зала. - Безопасность - это константа. У вас есть 24 часа, чтобы предложить решение, которое не предполагает сожжение моего имущества. В противном случае, Эмилия, ваш идеальный фасад пойдет под снос.

Он ушел, не оборачиваясь. Дверь закрылась с тем же тяжелым стуком, с которым он вошел. Я осталась одна в темноте, среди битого стекла и запаха гари.

Мое тело вибрировало от напряжения. Я чувствовала каждую мышцу, каждый зажим. Я подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. На улице светало. Небо было серым, бесцветным, лишенным всякой композиции.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Это был провал. 1.0 балла штрафа за полную потерю контроля.

Но где-то глубоко внутри, под слоями мышечного панциря и эстетических установок, я чувствовала что-то еще. Это не было страхом или злостью. Это было странное, покалывающее чувство жизни. Как будто тот удар током, который убил мою лампу, прошел сквозь меня, оживляя затекшие конечности.

Тимур был визуальным шумом. Он был дефектом. Он был человеком, который снес меня с траектории падения стекла.

Я закрыла глаза. Перед ними все еще стояла та вспышка белого света.

Я знала, что буду делать. Я не буду менять проводку. Я изменю саму идею света. Если нельзя скрыть изъяны под контровым освещением, я сделаю изъяны частью декора. Я превращу этот грибок и эту осыпающуюся лепнину в арт-объект. Я заставлю Тимура увидеть, что красота может существовать даже в руинах, если у тебя хватает смелости на них смотреть.

Я выпрямила спину. Боль в позвоночнике была привычной и почти приятной.

Свадьба состоится. И она будет такой, какую этот мир еще не видел. Без лжи, без золотой пыльцы, но с такой силой правды, что даже Тимур не сможет отвести глаз.

Я начала собирать осколки. Один за другим, методично, соблюдая ритм. В этом не было симметрии, но в этом был смысл. Каждое движение было выверено. Каждое дыхание было под контролем.

Я была Эмилией. И я только что поняла, что иногда, чтобы построить что-то по-настоящему крепкое, нужно сначала позволить всему взорваться.

Снаружи вставало солнце, окрашивая зал в холодные, честные тона утра. Я стояла в центре своего разрушенного королевства и впервые за долгое время не хотела поправлять экспозицию. Кадр был идеальным именно таким: битое стекло, дым и я, стоящая на кривом полу.

Это была моя новая точка отсчета. Мой нулевой меридиан.

И Тимур, где бы он сейчас ни был, еще не знал, что он только что подписал контракт на нечто гораздо более опасное, чем просто организация свадьбы. Он

ГЛАВА 8: Первая трещина

Солнце за окном резало глаза своей неуместной, чрезмерной яркостью. Оно выхватывало из полумрака зала пыль, зависшую в воздухе неподвижной взвесью, и острые грани битого хрусталя на полу. Композиция была катастрофической. Центр тяжести сместился влево, туда, где грудой лежали остатки декоративной арки, которую я вымеряла до миллиметра. Сейчас это напоминало скелет доисторического животного, выброшенного на берег и обглоданного стихией. Мои стопы в тонких туфлях ощущали каждый неровный выступ пола через тонкую подошву. Мышечная память гимнастки требовала немедленно выровнять спину, закрепить таз, найти вертикаль, но вертикали больше не существовало. Мир завалился в сторону, как при неудачном приземлении с опорного прыжка, когда лодыжка подворачивается и ты слышишь этот сухой, предательский хруст.

- Ты долго собираешься созерцать этот натюрморт. - Голос Тимура прозвучал за моей правой лопаткой.

Он не спрашивал, он констатировал факт моего оцепенения. Я не обернулась. Мой взгляд был прикован к красной нити, тянущейся по его щеке. Тонкая, идеально ровная линия, словно проведенная скальпелем или очень острым краем разбитого стекла. Она начиналась у скулы и уходила к подбородку, нарушая симметрию его лица. Это раздражало меня гораздо сильнее, чем разгромленный зал. Дефект. Погрешность в пять баллов.

- У тебя кровь. - Сказала я, стараясь, чтобы голос звучал так же плоско, как его. - Ты портишь кадр. Красный на фоне этого серого пепла выглядит слишком театрально. Дешевая драма.

Тимур провел рукой по лицу, даже не поморщившись, когда пальцы коснулись раны. Он посмотрел на испачканные подушечки пальцев так, будто изучал химический состав жидкости.

- Железо и вода. - Коротко бросил он. - Ничего, что нельзя было бы отмыть. В отличие от твоих планов на "идеальное торжество".

- Идем в медпункт. - Я развернулась на пятках, чувствуя, как напряглись икры. - Усадьба должна соответствовать протоколу безопасности. Если ты умрешь от заражения крови прямо на моем объекте, это создаст ненужную бумажную волокиту.

Он усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а короткий, сухой выброс воздуха через ноздри. Мы шли по коридору, и я ловила ритм его шагов. Он шел тяжело, с пятки, в то время как я привычно пружинила, едва касаясь паркета. Наше движение было асинхронным, и это вызывало у меня физический дискомфорт, похожий на легкую тошноту при морской болезни.

Медпункт усадьбы располагался в северном крыле. Архитектура здесь менялась: высокие потолки с лепниной уступали место функциональному минимализму. Белая плитка, холодный свет люминесцентных ламп, которые гудели на грани слышимости. Я зашла первой и начала открывать шкафчики, ища аптечку. Внутри все было расставлено по алфавиту - единственное место в этом хаосе, которое не вызывало у меня желания немедленно все переделать.

- Садись на кушетку. - Скомандовала я, доставая флакон с антисептиком и стерильные салфетки.

Тимур не двинулся с места. Он стоял у окна, заложив руки в карманы брюк, и смотрел на внутренний двор, где рабочие уже начинали убирать мусор. Его силуэт ломал прямоугольник окна, создавая ненужный визуальный шум.

- Я сказал, сядь. - Повторила я, делая шаг к нему. - Или мне нужно вызвать охрану, чтобы они зафиксировали твой корпус.

Он медленно повернулся. Его глаза были цвета застывшего бетона. Никакой искры, никакой рефлексии.

- Ты любишь контролировать процессы, Эмилия. - Его голос был тихим, но заполнял все пространство комнаты. - Это твоя форма эскапизма. Пока ты мажешь царапину, тебе кажется, что ты управляешь ситуацией. Но ситуация управляет тобой с того момента, как ты переступила порог этой усадьбы.

- Сядь. - Я проигнорировала его выпад, хотя внутри все сжалось в тугой узел.

Это было ощущение перед сложным элементом на бревне: когда ты знаешь, что можешь упасть, и твое тело уже готовится к удару, группируясь заранее. Тимур наконец подчинился. Он сел на край кушетки, и она жалобно скрипнула под его весом. Я подошла вплотную. Слишком близко. В пространстве между нами повис запах его парфюма - что-то древесное, холодное, с нотой старой бумаги - и запах гари, принесенный из зала.

Я смочила салфетку антисептиком. Мои пальцы коснулись его кожи. Она была горячей, вопреки общему впечатлению холода, которое он транслировал. Я начала обрабатывать рану, двигаясь от краев к центру, методично, как учили на курсах первой помощи, которые я прошла только ради того, чтобы в папке проекта была еще одна галочка "безопасность".

- Ты дышишь слишком поверхностно. - Вдруг сказал он.

Я замерла. Моя рука с салфеткой находилась в паре сантиметров от его губ.

- Что. - Это был не вопрос, а выдох.

- Верхнее грудное дыхание. Признак стресса или попытки скрыть страх. У тебя плечи подняты на два миллиметра выше нормы. Ты зажата, как пружина в дешевом матрасе.

Я заставила себя опустить плечи. Мышцы отозвались тупой болью в районе шестого позвонка. Контроль. Мне нужен был абсолютный контроль над каждой клеткой своего тела. Я не имела права на люфт.

- Я просто оцениваю масштаб ущерба. - Я снова приложила салфетку к его щеке. - Царапина глубокая. Останется шрам, если не обработать правильно. Шрам - это нарушение текстуры. Это навсегда испорченный портрет.

- Портрет и так был не идеален. - Тимур смотрел прямо на меня.

Его взгляд не блуждал по моему лицу, он был сфокусирован на моих глазах с какой-то пугающей интенсивностью. В этом не было романтического подтекста, который обычно описывают в дешевых романах. Это был взгляд энтомолога, приколовшего бабочку к пробковой доске и наблюдающего за тем, как затихает трепет ее крыльев.

- Почему ты так боишься неровностей. - Спросил он, и в его голосе прорезалась та самая рваная атака, о которой я знала. - Твои свадьбы - это глянцевые надгробия. Ты берешь двух людей, которые, скорее всего, возненавидят друг друга через три года, и заворачиваешь их в фатин и шелк. Ты создаешь идеальную картинку, чтобы они могли забыть о том, что они - всего лишь биологический мусор с набором гормональных сбоев.

Я почувствовала, как пальцы сжали салфетку сильнее.

- Это не мусор. - Мой голос прозвучал резче, чем я планировала. - Это форма. Форма первична. Если ты можешь создать безупречный фасад, ты даешь людям шанс дотянуться до него. Если вокруг них будет красота и порядок, они сами станут лучше. Это как в гимнастике: если ты натягиваешь носок, всё твое тело выстраивается в линию. Ты не можешь совершить ошибку, когда ты в идеальной позиции.

- Чушь. - Он резко перехватил мою руку.

Его пальцы сомкнулись на моем запястье. Хватка была сухой и жесткой. Я не дернулась - это было бы признанием поражения. Я просто замерла, глядя на то, как его большой палец лежит на моей пульсирующей вене. И тут я это заметила.

Его рука дрожала.

Это было едва уловимое, микроскопическое колебание, которое передалось мне через контакт кожа к коже. Тимур, этот человек-скальпель, этот ледяной циник, который только что препарировал мою профессиональную этику, испытывал тремор. Это не был страх. Это было что-то другое, глубокое, физиологическое, идущее из самых низов его нервной системы.

Я посмотрела на его лицо. Оно оставалось неподвижной маской. Ни один мускул не дрогнул, челюсть была плотно сжата, глаза холодны. Но рука... рука выдавала системный сбой.

- У тебя низкий уровень сахара. - Сказала я, пытаясь найти логическое объяснение. - Или шок после взрыва. Твое тело реагирует на стресс быстрее, чем твой мозг успевает его обработать.

- Мое тело реагирует на это место. - Он отпустил мою руку так резко, будто она была раскаленной.

Он встал, и я невольно сделала шаг назад, восстанавливая дистанцию. Пропорции комнаты снова исказились. Он был слишком большим для этого стерильного пространства.

- Ты думаешь, я выкупил эту усадьбу, чтобы устраивать здесь балы. - Он заговорил быстро, глаголы падали, как камни. - Я выкупил ее, чтобы уничтожить память. Каждый раз, когда я вхожу в этот холл, я чувствую запах тех лилий, которые стояли здесь тридцать лет назад. Мой отец стоял на том самом месте, где ты сегодня собирала осколки, и клялся моей матери в вечности. Он использовал самые красивые слова, Эмилия. Его "форма" была безупречна. Его галстук был завязан идеальным узлом, а спина была такой прямой, что тебе бы понравилось.

Он подошел к шкафчику и с грохотом закрыл дверцу, которую я оставила приоткрытой. Звук удара металла о металл отозвался в моих зубах.

- А в кармане у него лежал контракт на передачу этой самой усадьбы любовнице. - Продолжил Тимур, оборачиваясь. - Он подписывал его той же ручкой, которой расписывался в свидетельстве о браке. Любовь - это юридическая уловка. Эстетика - это смазка, чтобы нож входил легче. Ты продаешь людям эту смазку, и ты злишься на меня за то, что я называю вещи своими именами.

Я стояла, прижав руки к бедрам, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Моя травма "идеальной витрины" отзывалась внутри глухим эхом. Я видела это тысячи раз: за закрытыми дверями моих клиентов происходили те же самые вещи. Я знала, что невеста в платье за сорок тысяч евро будет плакать в туалете через час после банкета, потому что жених перебрал с виски и назвал её именем бывшей. Но пока я контролировала свет, пока салфетки лежали под углом сорок пять градусов, пока оркестр вступал вовремя - мир был в безопасности.

- Я не продаю смазку. - Сказала я, глядя ему в переносицу. - Я продаю порядок. Мир - это хаос, Тимур. Люди - это хаос. Если не фиксировать их в моменты высшего эстетического напряжения, они просто рассыплются. Твой отец был уродом не потому, что любил форму, а потому, что его содержание не соответствовало этой форме. Я же добиваюсь того, чтобы на один вечер, на один чертов день, всё было по-настоящему. Идеально по-настоящему.

- По-настоящему идеально не бывает. - Он снова сократил расстояние.

Теперь я видела каждую пору на его коже, каждую мелкую морщинку в углах глаз. Его лицо было картой боли, которую он так тщательно пытался скрыть за цинизмом.

- Твоя царапина. - Я указала на его щеку. - Она перестала кровить. Но она оставит след. Ты это понимаешь.

- Шрамы от этой усадьбы у меня гораздо глубже, чем эта царапина, Эмилия. - Его голос стал тихим, почти нежным в своей жестокости. - Ты пытаешься заклеить пластырем открытый перелом. Ты видишь трещину на моем лице, но ты не видишь, что всё это здание - одна сплошная трещина.

Он протянул руку и коснулся пряди моих волос, которая выбилась из идеального пучка. Его пальцы все еще слегка подрагивали. Это прикосновение было нарушением всех границ, актом агрессии и одновременно - странной, изломанной близости.

- Твой фасад держится на честном слове. - Прошептал он. - Как и твоя уверенность в том, что ты можешь всё исправить. Однажды ты проснешься и поймешь, что симметрии не существует. Есть только энтропия. И в этот день ты либо сойдешь с ума, либо...