Геометрия падения: Асимметрия чувств

Усадьба встретила меня запахом сырости и чего-то безвозвратно ушедшего. Знаете, так пахнет старая бумага, когда в ней заводится плесень, - сладковато и пыльно. Я сразу направилась в левое крыло, туда, где располагался архив. Тимур еще не приехал, его тяжелого, подавляющего присутствия не ощущалось в воздухе, и это давало мне преимущество. Мне нужны были чертежи. План коммуникаций, старые схемы отопления, что угодно, что помогло бы мне доказать: его хваленый проект перепланировки нарушает все мыслимые нормы безопасности и исторической ценности.

Архив представлял собой визуальный кошмар. Стеллажи, забитые папками без всякой логики, коробки, сваленные в кучу, - здесь явно не ступала нога перфекциониста. Мой глаз дернулся от того, как криво висела лампа над центральным столом. Я подошла и поправила ее, прежде чем начать поиски. Это был мой ритуал очищения пространства.

Я рылась в папках уже второй час. Пыль забивалась в ноздри, вызывая желание чихнуть, но я сдерживалась, держа диафрагму в напряжении. Мышечный контроль - это то, что остается с тобой навсегда, даже если ты давно сменила трико на деловой костюм. Мои пальцы, привыкшие к фактурной бумаге дорогих пригласительных, теперь покрылись слоем серого налета. Я перебирала отчеты по ремонту крыши за восьмидесятые годы, списки инвентаризации столового серебра и прочий мусор, который Тимур наверняка собирался пустить под пресс.

В какой-то момент я наткнулась на толстую папку с надписью - Служебные постройки и коммуникации. Южный флигель. Сердце сделало короткий, технический толчок, как при входе в сложный поворот. Это было то, что нужно. Я вытащила папку, расстелила ее на столе, стараясь не обращать внимания на то, что края листов загнуты под разными углами. Хаос - это просто плохо организованный порядок, говорила я себе, разглаживая пожелтевшую кальку.

Среди чертежей, выполненных тушью с той тщательностью, которая сейчас кажется архаичной, лежал тонкий конверт. Он был не на месте. Он нарушал геометрию папки. Я вытащила его, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от предвкушения мелкой пакости. Внутри оказалась фотография.

Черно-белый снимок, слегка переэкспонированный, отчего края фигур казались размытыми, залитыми светом. На фоне главного входа в усадьбу стоял мальчик. Лет семи-восьми, не больше. Он стоял слишком прямо для ребенка, руки по швам, подбородок задран вверх. В этой позе было столько неестественного напряжения, что я невольно поправила свою осанку. Композиция кадра была классической: объект по центру, усадьба как монументальный фон, подчеркивающий ничтожность человеческой фигуры.

Я узнала эти глаза. Даже на старом снимке они смотрели так, будто препарировали фотографа. Тимур. Только здесь он еще не научился прятать свою уязвимость за броней из цифр и юридических терминов. На фото он выглядел так, будто ждал удара. Или приказа.

Интересно, - прошептала я сама себе. - Значит, ты здесь не просто так, господин разрушитель легенд.

- Вы часто имеете привычку копаться в чужом белье, Эмилия? Или это часть вашего сервиса по организации идеальных праздников?

Голос Тимура прозвучал как щелчок кнута. Я не вздрогнула - гимнастическое прошлое научило меня не выдавать испуг движением. Я просто медленно, на вдохе, повернулась к нему, не выпуская фотографию из рук.

Он стоял в дверном проеме, заполнив его собой так плотно, что свет из коридора перестал попадать в комнату. На нем был темно-синий костюм, безупречно сидящий в плечах, но я видела, что его спина напряжена так сильно, что кажется, она сейчас лопнет как перетянутая струна. Это была не та статность, которой любуются, это была готовность к атаке.

- Я ищу техническую документацию, Тимур, - мой голос прозвучал ровно, без лишних обертонов. - Чтобы ваша перепланировка не превратила это здание в груду строительного мусора. А это, - я слегка приподняла фото, - просто случайная находка. Лишний элемент в кадре.

Он сделал два длинных шага и оказался рядом. Я почувствовала запах его парфюма - холодный, с нотками металла и цитруса, никакой сладости, только функциональность. Он не спросил разрешения. Он просто вырвал фотографию у меня из рук. Его пальцы коснулись моих - сухая, горячая кожа, мгновенный контакт, который я зафиксировала как помеху в эфире.

- Это не имеет отношения к вашим чертежам, - отрезал он. Его голос стал тише, и в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. - Усадьба - это объект недвижимости. Мой объект. Ваша задача - провести здесь мероприятие, получить гонорар и исчезнуть, сохранив свою идеальную прическу в целости. Зачем вы лезете туда, где нет ни фуршета, ни флористики?

Я посмотрела ему прямо в глаза. У него в зрачках отражалась пыльная лампа, и это была единственная яркая точка в его застывшем лице.

- Потому что я не люблю, когда люди врут, - сказала я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. - Вы говорите, что это место для вас ничего не значит. Что это просто сделка. Но вы храните это фото в папке с документами, к которым имеете доступ только вы. Это нелогично, Тимур. А вы ведь так цените логику.

Он усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а скорее оскал хищника, который видит, что добыча загнала себя в угол.

- Логика в том, Эмилия, что эта фотография - напоминание о цене ошибки. О том, что бывает, когда веришь в красивые декорации. Мой отец стоял там же, где вы сейчас пытаетесь расставить свои вазы с лилиями, и обещал моей матери, что это место станет их родовым гнездом. А в это время в другом кармане у него лежал контракт на передачу прав собственности его любовнице.

Он замолчал, и я услышала, как где-то в глубине здания капает вода. Ритм был неровным, он сбивал меня с толку.

- Красивая история, - продолжал он, глядя на фото. - Очень в вашем стиле. Фасад, за которым гниль. Я выкупил это место, чтобы стереть эту историю. Чтобы здесь больше не было места для лживых клятв и декоративного счастья. Я превращу этот зал в офис, где люди будут подписывать документы о разводе. Это честнее, чем то, чем занимаетесь вы.

Я почувствовала, как мышцы шеи каменеют. Он бил прицельно, зная, куда метить. Моя собственная травма - идеальная витрина родительского брака, за которой скрывалась пустота - отозвалась тупой болью в груди. Но я не позволила себе сбиться с ритма.

- Вы не стираете историю, Тимур. Вы ее консервируете в своей ненависти. Это плохая композиция. В ней нет воздуха. Вы так боитесь быть обманутым снова, что строите вокруг себя бункер. Но знаете, что самое смешное? Ваша спина.

Он нахмурился, не ожидая смены темы.

- Что моя спина?

- Она кричит о том, как вам больно, - я сделала шаг к нему, нарушая его личное пространство. Мне было плевать на правила приличия, я видела дефект в его осанке и не могла молчать. - Вы держитесь так, будто на вас надет корсет из колючей проволоки. Вы не живете, вы стоите в стойке смирно перед призраками своего детства. И это фото... оно для вас как талисман неудачника.

Тимур резко развернулся, намереваясь уйти. Его движения были рваными, лишенными привычной текучести. Он явно терял контроль над ситуацией, и это доставляло мне почти физическое удовольствие.

- Уходите отсюда, Эмилия. И больше не заходите в архив без моего разрешения. Иначе я аннулирую контракт, и никакие связи ваших клиентов вам не помогут.

- Вы этого не сделаете, - бросила я ему в спину. - Потому что тогда вам придется признать, что я вас задела. А для такого человека, как вы, это хуже, чем потерять деньги.

Он остановился у самого выхода. Его фигура на фоне светлого коридора выглядела как черный провал, дыра в реальности. Он медленно перевернул фотографию, которую все еще сжимал в руке.

- Вы думаете, что видите людей насквозь? - спросил он, не оборачиваясь. - Думаете, что ваша гимнастическая дисциплина дает вам право судить о чужих зажимах?

- Я просто вижу форму, Тимур. А форма никогда не лжет.

Он молча протянул руку назад, не глядя на меня, и положил фотографию на край стола. Затем вышел, и звук его шагов быстро затих в лабиринте коридоров.

Я осталась одна в пыльном архиве. Тишина давила на уши, как глубина в бассейне. Я подошла к столу и взяла снимок. Тимур оставил его оборотом вверх.

Там, мелким, убористым почерком, была написана дата.

Двенадцатое сентября тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

Я замерла. Мое дыхание остановилось на полувздохе, как перед сложным прыжком, когда время растягивается в бесконечность. Эта дата... она была выжжена в моей памяти.

Двенадцатое сентября девяносто восьмого. День свадьбы моих родителей.

Я помню это число, потому что мама каждый год устраивала из него культ. Она заставляла меня пересматривать свадебный альбом, указывая на идеальную симметрию столов, на безупречный оттенок ее платья, на то, как папа смотрел на нее в тот момент, когда они обменивались кольцами. Она называла это началом золотого века.

Но если Тимур был здесь в этот день... если его отец в это время оформлял ту самую дарственную...

Я почувствовала, как мир вокруг меня начал терять четкость. Это было похоже на расфокусировку объектива, когда передний план сливается с задним в невнятное пятно. Мои родители всегда говорили, что их свадьба была закрытым мероприятием для избранных. Что усадьба в тот день принадлежала только им.

Как в этой схеме оказался маленький мальчик с напряженной спиной?

Я опустилась на жесткий стул, не заботясь о том, что испачкаю светлые брюки. Мои руки дрожали, и я сцепила их в замок, пытаясь вернуть контроль. Мышечная память подсказывала: когда теряешь равновесие, нужно сгруппироваться. Но как сгруппироваться, когда фундамент, на котором ты строила свою жизнь, оказывается зыбучим песком?

Тимур не просто случайный владелец усадьбы. Он - свидетель того самого момента, когда моя идеальная сказка начала гнить изнутри. Он видел изнанку декораций еще тогда, когда я даже не умела ходить. Его отец и мои родители... они были как-то связаны. И эта связь была пропитана той самой ложью, которую я теперь так старательно упаковываю в красивые свадебные коробки.

Я вспомнила слова Тимура о контракте на любовницу. О том, что любовь - это юридическая уловка. В его голосе тогда была не просто циничность, там была выстраданная истина. Он видел крах иллюзий в тот самый день, когда мои родители воздвигали свою главную иллюзию.

Мне стало физически тошно. Запах пыли теперь казался запахом разложения. Я посмотрела на чертежи коммуникаций, которые еще десять минут назад казались мне важными. Теперь они выглядели как бессмысленные каракули. Какая разница, где проходят трубы, если вся конструкция стоит на лжи?

Я должна была ненавидеть его за то, что он разрушил мой мир одним случайным фото. Но вместо этого я чувствовала странное, извращенное притяжение. Мы были как две стороны одного и того же кадра: я - ретушь, он - негатив. Я пыталась спасти фасад, он стремился его уничтожить, но оба мы были одержимы одной и той же травмой.

Я встала, чувствуя, как боль в пояснице усилилась. Это была цена за потерю контроля. Я взяла фотографию и спрятала ее во внутренний карман пиджака. Тимур оставил ее на столе намеренно. Он хотел, чтобы я это увидела. Это был его ход в нашей шахматной партии, его способ снести мои фигуры с доски.

Я вышла из архива, стараясь шагать ровно, как по канату. В коридорах усадьбы было пусто, но мне казалось, что из каждого угла на меня смотрят тени прошлого. Мое тело работало на автопилоте: прямая спина, поднятый подбородок, четкий ритм шагов. Но внутри я рассыпалась на пиксели.

На крыльце я столкнулась с бригадиром рабочих, которые разгружали какие-то стройматериалы.

- Эмилия Игоревна, тут господин владелец приказал демонтировать лепнину в малом зале, - сказал он, вытирая лоб грязной рукой. - Говорит, лишний визуальный шум. Мы к вам, как к дизайнеру... может, передумает?

Я посмотрела на него, и на мгновение мне захотелось рассмеяться. Визуальный шум. Тимур использовал мои же категории, чтобы бить меня еще больнее.

- Делайте, что он сказал, - ответила я, удивляясь тому, как холодно звучит мой голос. - В этом здании слишком много лишнего шума. Пора начать очистку пространства.

Я спустилась по ступеням и пошла к своей машине. Солнце слепило, создавая в глазах яркие пятна, как от вспышки. Я села за руль, но не завела двигатель. Мои руки лежали на руле в положении десять и два часа - идеальная позиция. Но я не знала, куда ехать.

Мой телефон зазуммерил в сумке. Уведомление от приложения-планировщика: Дегустация тортов для свадьбы Самойловых. 15:00.

Торты. Сахарные кружева, слои крема, имитация благополучия. Я представила, как буду стоять там, с серьезным видом обсуждая оттенки айсинга, в то время как в моем кармане лежит доказательство того, что вся эта индустрия - одно большое мошенничество.

Я вдруг поняла, почему Тимур так на меня смотрит. Он видит во мне не профессионала, а соучастницу. Человека, который помогает людям строить карточные домики на ветру. И самое страшное, что он прав.

Я завела мотор. Мне нужно было найти ответы, и я знала, где их искать. Моя мать жила в загородном доме, окруженная антиквариатом и фотографиями в серебряных рамках. Она была хранителем музея нашей Идеальной Семьи. Пришло время устроить там внеплановую проверку.

По дороге я пыталась анализировать ситуацию. Двенадцатое сентября девяносто восьмого. Кризис в стране, дефолт, люди теряли состояния за одну ночь. А мои родители устраивали пир во время чумы. Откуда у отца были деньги на такую свадьбу? И почему Тимур говорил о дарственной на любовницу?

Мой мозг работал как компьютер, обрабатывающий огромный массив данных, но картинка не складывалась. Слишком много белых пятен. Слишком много засвеченных областей.

Когда я подъехала к дому матери, солнце уже начало клониться к закату, удлиняя тени. Дом выглядел безупречно: подстриженный газон, белые колонны, симметричные клумбы с розами. Это была цитадель порядка.

Мать встретила меня на террасе. Она пила чай из тонкого фарфора, и ее поза была зеркальным отражением моей: та же прямая спина, те же выверенные движения. Генетика - это тоже своего рода композиция.

- Эмилия, дорогая, ты выглядишь усталой, - сказала она, грациозно ставя чашку на блюдце. - Твой макияж немного поплыл. Тебе нужно больше отдыхать.

Я не села. Я осталась стоять, чувствуя, как холодный воздух пробирается под пиджак.

- Мама, расскажи мне о вашей свадьбе в усадьбе, - сказала я без вступлений.

Она слегка приподняла бровь. Ее лицо, подтянутое умелыми руками косметологов, осталось почти неподвижным, но я заметила, как на мгновение сузились ее зрачки. Нарушение ритма.

- К чему такие вопросы? Ты ведь знаешь эту историю наизусть. Это был самый прекрасный день. Твой отец арендовал всё поместье...

- Кто был владельцем усадьбы в то время? - перебила я.

Мать замолчала. Она медленно потянулась за салфеткой, расправляя ее на коленях. Каждое ее движение было затянутым, как в замедленной съемке.

- Кажется, какой-то бизнесмен. Фамилия... Боже, Эмилия, это было так давно. Кажется, Волков. Или Воронов. Что-то хищное. Твой отец вел с ним дела.

- Его звали Даниил Самойлов, - сказала я наугад, вспоминая фамилию своих нынешних клиентов. Нет, это не то. - Или это был Тимур? Нет, Тимур тогда был ребенком.

Я вытащила фотографию и положила ее на стол перед ней.

- Двенадцатое сентября девяносто восьмого года. Этот мальчик стоял на фоне вашего торжества. Мама, кто он?

Мать посмотрела на снимок. Ее рука, потянувшаяся к чайнику, замерла в воздухе. Это был сбой системы. Полный отказ оборудования. Она побледнела так сильно, что ее лицо слилось с белым фарфором.

- Откуда у тебя это? - ее голос стал тонким и ломким, как сухая ветка.

- Это неважно. Важно то, что этот мальчик сейчас владеет усадьбой. И он утверждает, что его отец в день вашей свадьбы совершил сделку, которая разрушила их семью. Мама, какую роль в этом сыграл папа?

Она не ответила. Она просто смотрела на фото, и в ее глазах я впервые увидела не гордость за фасад, а настоящий, хтонический ужас. Тот самый ужас, который я видела у Тимура, когда он вырывал у меня этот снимок.

- Твой отец... он не просто арендовал усадьбу, Эмилия, - прошептала она, закрывая глаза. - Он помог Даниилу скрыть активы. Это была сложная схема. Свадьба была прикрытием. Большой, шумный праздник, чтобы никто не заметил, как из компании выводятся миллионы.

Я почувствовала, как земля под ногами окончательно превращается в бездну. Мое дыхание стало коротким, поверхностным. Я задыхалась от избытка правды.

- Значит, всё это... все эти годы... наши праздники, наши альбомы... это всё было построено на воровстве?

- Это был бизнес, Эмилия! - она вдруг вспыхнула, открыв глаза. - В те годы по-другому было нельзя. Твой отец спас нас от нищеты! Да, Самойлов пострадал, его жена... она не выдержала позора, уехала. Но мы выжили!

- Вы не выжили, мама. Вы создали декорацию, в которой заставили меня жить.

Я развернулась и пошла к выходу. Мои ноги казались чужими, будто я шла на ходулях. Каждый шаг отдавался болью в позвоночнике. Весь мой мир, вся моя эстетика, вся моя одержимость порядком - всё это было лишь попыткой исправить то, что было сломано изначально.

Я села в машину и вцепилась в руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. Мне нужно было увидеть Тимура. Прямо сейчас. Не потому, что я хотела извиниться, а потому, что он был единственным человеком, который знал правду. Он был моим зеркалом, в котором отражалось всё уродство нашей общей истории.

Я погнала обратно к усадьбе. Спидометр показывал сто двадцать, сто сорок, но я не чувствовала скорости. Я чувствовала только ритм своего сердца, который теперь совпадал с тем неровным стуком капель в архиве.

Когда я приехала, было уже совсем темно. Усадьба подсвечивалась прожекторами, превращаясь в призрачный замок. Я вбежала внутрь, не глядя на рабочих, которые заканчивали смену.

Я нашла его в главном зале. Он стоял посреди пустой комнаты, глядя на то, как рабочие сдирают со стен старые обои. В этом свете он выглядел как режиссер, который разрушает сцену после провального спектакля.

- Тимур! - я крикнула его имя, и оно эхом разнеслось под сводами потолка.

Он медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, как маска.

- Вы вернулись, Эмилия. Решили обсудить меню для поминок по вашей карьере?

Я подошла к нему вплотную. Я не заботилась о дистанции, о симметрии, о том, как я выгляжу. Я была живой, дрожащей массой нервов и осознания.

- Мой отец... он был соучастником вашего отца. Свадьба была прикрытием для кражи. Я знаю.

Тимур замер. Его маска дала трещину. На мгновение я увидела в его глазах такую бездну боли, что мне захотелось отшатнуться. Но я осталась стоять. Я держала блок.

- Теперь вы понимаете, - сказал он тихим, надтреснутым голосом. - Теперь вы понимаете, почему я ненавижу ваши цветы и ваши клятвы. Каждая свадьба, которую вы организуете, для меня - это еще один слой грима на трупе.

- Я не знала, - я сделала шаг к нему. Моя рука сама собой поднялась и коснулась его плеча. Его мышцы были жесткими, как камень. - Клянусь, я не знала.

Он не оттолкнул меня. Он просто стоял, глядя куда-то сквозь меня, в ту темноту, где пряталось его детство.

- Это ничего не меняет, - сказал он, но в его голосе уже не было прежней стали. - Прошлое нельзя исправить. Его можно только снести под корень.

- Нет, - я вдруг почувствовала прилив иррациональной стойкости. - Вы не снесете это. Мы не можем просто разрушить всё, потому что нам больно. Это слишком легко.

Я посмотрела на ободранные стены зала. Без обоев и лепнины здание выглядело голым, уязвимым, но честным. В его пропорциях всё еще была видна рука мастера, который строил его сотни лет назад, задолго до того, как наши родители превратили его в сцену для своего преступления.

- Мы построим здесь что-то другое, Тимур. Не офис для разводов и не декорацию для лжи. Что-то настоящее.

Он наконец посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, исследующим. Он искал во мне подвох, привычную ложь, красивый фасад. Но я была перед ним в полной расфокусировке, со спутанными волосами и дрожащими руками.

- Вы сумасшедшая, Эмилия, - сказал он, и в его голосе впервые промелькнуло что-то похожее на уважение. - Вы всё еще верите в композицию, даже когда кадр сгорел.

- Я верю в то, что мы можем изменить перспективу, - ответила я.

В этот момент я поняла, что точка невозврата пройдена. Мы оба стояли на руинах своих иллюзий, и это было самое симметричное, самое правильное состояние в моей жизни. Моя спина больше не болела. Узел в пояснице развязался.

Тимур медленно поднял руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были холодными, но этот холод не отталкивал. Это был холод правды, к которому нужно было привыкнуть.

- И что же мы будем делать? - спросил он.

Я посмотрела на него, фиксируя этот момент. Это был идеальный кадр. Никакого декора. Никакого лишнего света. Только мы двое в пустом зале, где тишина больше не давила, а давала пространство для вдоха.

- Мы будем работать, Тимур. Но на этот раз - без дублей.

Я знала, что впереди нас ждет война. С моими родителями, с его прошлым, с нашими собственными страхами. Но впервые в жизни я не боялась, что фасад рухнет. Потому что под ним, наконец-то, обнаружился фундамент.

И этот фундамент, как ни странно, был заложен в тот самый день, двенадцатого сентября девяносто восьмого года, когда маленький мальчик и нерожденная еще в профессиональном плане девочка стали частью одной большой, уродливой и бесконечно важной истории.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Мой центр тяжести был на месте. Я была готова к прыжку. И на этот раз я знала, что даже если я упаду, это будет мое собственное, честное падение.

Правда не разрушила нас. Она просто освободила место. И теперь на этой сцене могли появиться новые декорации. Те, которые не нужно будет прятать от света.

Тимур сжал мое плечо, и это прикосновение было сильнее любого контракта. Мы были связаны не юридически, а физиологически - через общую травму и общее желание выйти из этой комнаты живыми.

И я собиралась быть той, кто выйдет последней. Но на этот раз - не одна.

ГЛАВА 5: Атака лилиями

Запах лилий сорта Касабланка - это не аромат, это физическое устранение кислорода из пространства. В закрытом помещении холла усадьбы, где потолки уходят в бесконечность, а акустика превращает каждый вздох в шепот призрака, этот запах становится плотным, как кисель. Он липнет к коже, забивается в поры и оседает на языке горьковатым привкусом пыльцы. Я стояла в центре зала, выпрямив спину так, будто в мой позвоночник вставили стальной лом. Копчик подкручен, живот втянут, плечи опущены вниз и отведены назад - идеальная вертикаль, за которую на соревнованиях ставили высший балл. Мое тело помнило этот контроль лучше, чем имя первого тренера. Если ты не держишь центр тяжести, ты падаешь. Если ты позволяешь пространству диктовать свои условия, ты проигрываешь.

Двенадцать огромных коробок с цветами загромождали симметрию холла. Это был мой осознанный визуальный террор. Я знала, что Тимур ненавидит хаос. Я знала из его досье, которое составила еще до того, как мы начали эту юридическую войну, что у него аллергия на сильные запахи или, по крайней мере, острая неприязнь к ним. В его мире все должно быть стерильно, прозрачно и пахнуть типографской краской свежих контрактов. Мои лилии ломали эту стерильность.

- Правее на три сантиметра, - бросила я грузчикам, не оборачиваясь. - Ваза должна стоять точно по оси колонны. Если вы сместите ее хоть на миллиметр, композиция завалится.

Я видела мир через объектив воображаемой камеры. Глубина резкости была настроена на входную дверь. Я ждала его. Вчерашний момент близости, этот чертов фундамент, о котором я думала ночью, не означал капитуляции. Напротив, это делало нашу игру опаснее. Если мы теперь знаем правду друг о друге, значит, бить будем по самым больным местам. Это и есть честность, разве нет?

Тимур появился в дверях ровно в девять ноль две. Его тайминг всегда был безупречен, что раздражало меня больше, чем его манера носить костюмы-тройки в помещении, где идет ремонт. Он замер на пороге. Я физически почувствовала, как он наткнулся на стену запаха. Его ноздри дрогнули. Он не поморщился - это было бы слишком просто. Он просто замер, оценивая масштаб катастрофы. В его глазах отразились белые бутоны, которые я расставила в шахматном порядке, создавая визуальный лабиринт.