Сентябрь никогда не заканчивается

— А кто?

— Не знаю. Кто-то, кого слушают.

Катя повернулась к ней.

— Тебя и так слушают.

— Не так. В жизни меня слушают, когда я мешаю, грублю или когда про меня сплетничают. А там... там слушали, потому что я говорила.

В этот момент с набережной донёсся чей-то крик:

— Девчонки! Смотрите!

Они обернулись. Чуть дальше, у спуска к воде, мальчишки запускали самодельные бумажные кораблики. Кто-то, видимо, принёс свечки — маленькие огоньки дрожали внутри бумажных коробочек. Кораблики спускали в тёмную воду, и они медленно отплывали от берега, качаясь на волнах.

Они сбежали вниз по мокрым ступенькам.

Мальчишки оказались старше — лет пятнадцати-шестнадцати. Один из них, в вязаной шапке и куртке с оторванным карманом, держал в руках пачку старых газет.

— Хотите? — спросил он.

Аня сразу стала настороженной.

— Кораблики. Мы желание запускаем. Типа если не потухнет до середины — сбудется.

— Глупость, — сказала Аня.

— Конечно глупость, — ответил парень. — Но бесплатно.

Катя улыбнулась.

— Давай.

Парень дал им лист бумаги и показал, как складывать. У Кати получилось криво. У Ани — ещё хуже.

— У тебя корабль утонет сразу, — сказала Катя.

— Зато красиво.

— Он похож на мятую шапку.

Мальчишки засмеялись. Аня покраснела, но не разозлилась.

Когда кораблик был готов, парень поставил внутрь маленький огарок свечи и зажёг его спичкой. Огонёк дрогнул, почти погас, но удержался.

— Желание загадывайте, — сказал он.

Катя посмотрела на Аню.

— Вместе?

— Вместе, — сказала Аня.

Они взяли кораблик с двух сторон. Бумага была тонкая, влажная от воздуха, свеча грела пальцы.

— На счёт три, — сказала Катя.

— Раз.

— Два.

— Три.

Они опустили кораблик в воду.

Течение подхватило его не сразу. Сначала он крутился у берега, будто не решался уходить. Потом волна медленно потянула его дальше. Огонёк качался, отражался в чёрной воде маленькой золотой точкой.

— Что загадала? — спросила Катя.

— Нельзя говорить.

— Тогда не сбудется?

— Тогда ты узнаешь, а это хуже.

Катя улыбнулась.

— Я загадала, чтобы мы всегда дружили.

Аня резко повернулась.

— Ты же сама сказала, нельзя говорить.

— Я не верю в такие правила.

— А во что веришь?

Катя посмотрела на огонёк, который становился всё дальше.

— В обещания.

Аня молчала. Ветер трепал её волосы. В темноте она казалась старше и одновременно совсем маленькой. Тринадцатилетней девочкой в огромной куртке, которая хотела в Москву, на сцену, в другую жизнь — но пока стояла у холодной реки и смотрела, как уплывает бумажный кораблик.

— Тогда давай обещание, — сказала Аня.

— Какое?

Аня подумала.

— Если одна из нас потеряется...

— Потеряется где?

— В жизни, Белова. Не перебивай.

— Хорошо.

— Если одна из нас потеряется, вторая её найдёт.

— Даже если будет далеко?

— Даже если в Москве. Даже если на другой планете. Даже если станет ужасной знаменитостью и будет носить красное пальто.

Катя улыбнулась.

— Или если станет писательницей и спрячется в квартире с чаем и рукописями.

— Да. Тогда тоже.

Они стояли рядом, плечом к плечу. Кораблик почти исчез в темноте, но огонёк всё ещё был виден.

— Обещаю, — сказала Катя.

Аня не сразу ответила. Потом тихо произнесла:

— И я обещаю.

Домой они возвращались поздно. Катя понимала, что её будут ругать, и впервые почти не боялась. Ей всё ещё виделась сцена: Аня в жёлтом круге света, её голос, тишина зала, слова Виктора Аркадьевича. А потом — река, кораблик, обещание.

У подъезда Аня остановилась.

— Белова.

— Что?

— Только никому про студию.

— Почему?

— Пока не надо.

— Хорошо.

Аня поднялась на первую ступеньку, но обернулась.

— Твой рассказ правда хороший.

Катя почувствовала, как у неё стало тепло в груди.

— Спасибо.

— Но про меня всё равно напишешь лучше.

— Когда-нибудь.

— Не когда-нибудь, а обязательно.

Аня улыбнулась и побежала вверх по лестнице.

Катя стояла внизу, пока на пятом этаже не щёлкнула дверь. Потом во дворе зажёгся знакомый жёлтый квадрат окна.

Глава 7

Максима они впервые увидели в школьном актовом зале.

Точнее, сначала услышали.

Это было после уроков, в конце октября, когда Хабаровск уже окончательно перестал притворяться осенним и начал медленно превращаться в зимний. По утрам лужи покрывались тонкой корочкой льда, а школьники всё чаще приходили в класс с красными носами и холодными руками, которые потом грели о батареи.

Аня в тот день была особенно раздражительной.

На литературе она получила замечание за то, что вместо анализа стихотворения нарисовала на полях тетради женщину в длинном красном пальто. На алгебре не решила ни одного примера, а на последней перемене толкнула мальчишку из параллельного класса за то, что тот назвал Катю «учительской любимицей».

— Он просто сказал глупость, — пыталась объяснить Катя, когда они шли по коридору после уроков.

— Вот именно.

— За глупость необязательно толкаться.

— Обязательно. Иначе глупость начинает размножаться.

— Ты невозможная.

— Спасибо.

Катя вздохнула. Они собирались идти домой, но возле актового зала Аня вдруг остановилась.

Из-за приоткрытой двери доносилась музыка. Не школьный хор, не пианино, на котором обычно играла завуч на линейках. Гитара.

Звук был негромкий, чуть хриплый, будто струны устали. Кто-то перебирал аккорды медленно и неуверенно, потом сбивался, начинал заново, снова находил ритм.

Аня замерла.

— Что там? — спросила Катя.

— Не знаю.

— Пойдём посмотрим?

— Подожди.

Она подошла ближе к двери и заглянула внутрь.

В актовом зале было почти темно. Только у сцены горела одна лампа, освещая край занавеса, несколько рядов старых деревянных стульев и мальчика, сидевшего прямо на краю сцены.

Он был старше них. Лет шестнадцати, может, семнадцати. В чёрном свитере, потёртых джинсах и с гитарой на коленях. Светлые волосы падали ему на лоб, и он время от времени откидывал их движением головы. Рядом лежал раскрытый потрёпанный блокнот. Он играл и тихо пел.

Голос у него был не красивый в привычном смысле. Не такой, как у артистов по телевизору. Он был неровный, немного хриплый, живой.

Катя не сразу разобрала слова. Что-то про город, в котором все окна чужие, про поезд, про девочку, которая стоит на перроне.

Аня слушала, не двигаясь. На её лице не было привычной насмешки. Она внимательно смотрела, также, как в тот день в театральной студии, когда она впервые встала на сцену.

Мальчик вдруг остановился.

— Долго будете там стоять?

Катя вздрогнула. Аня моментально вернула себе обычное выражение лица.

— А ты долго будешь играть печальные песенки?

Мальчик поднял голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом он улыбнулся.

Катя почувствовала, что краснеет, хотя разговаривали не с ней.

— Мы случайно, — сказала она. — Извините.

Мальчик перевёл взгляд на неё.

Глаза у него были карие, смешливые и немного усталые.

— Извинение принято. Но раз уж случайно пришли, можете заходить.

— Мы вообще-то уходили, — сказала Аня.

— Ага. Поэтому стоите у двери и подслушиваете.

— Мы не подслушивали.

Аня прищурилась. Катя уже знала этот взгляд. Обычно после него кто-нибудь начинал жалеть, что вообще открыл рот. Но мальчик почему-то не испугался. Наоборот, ему как будто стало интереснее.

— Я Максим, — сказал он. — Можно Макс.

— Поздравляю, — ответила Аня.

— А вас как зовут?

— А наши имена тебе знать не обязательно.

— Её зовут Аня, — сказала Катя, пока Аня не успела придумать какую-нибудь грубость. — А я Катя.

Аня медленно повернула к ней голову.

— Предательница.

— Очень приятно, — сказал Макс. — Аня и Катя.

Катя вдруг подумала, что с Аней так мало кто умел разговаривать. Обычно люди либо злились, либо терялись, либо начинали читать нотации. А Макс будто принял её колючесть как часть игры.

— Сама лучше сыграешь? — спросил он.

— Возможно.

— Ты умеешь?

— Нет.

— Тогда у тебя большие шансы. Все великие музыканты начинали с уверенности.

Аня сделала шаг в зал.

— Дай гитару.

Катя удивлённо посмотрела на неё.

— Ань...

— Что?

— Ты же не умеешь.

— Он сам сказал: это не помеха.

Макс протянул ей гитару. Аня взяла инструмент неуклюже, но с таким видом, будто ей каждый день доверяли чужие гитары. Села рядом с ним на край сцены, положила пальцы на струны и дёрнула.

Звук вышел ужасный. Грубый, дребезжащий, совсем не похожий на музыку.

Катя не выдержала и рассмеялась. Аня смерила её взглядом.

— Ты сейчас потеряешь лучшую подругу.

— Прости.

Макс забрал гитару обратно.

— Смотри. Вот так ставишь пальцы. Нет, не туда. Ты сейчас убиваешь аккорд.

— Он сам виноват.

— Конечно. Аккорды вообще народ слабый.

Он показал ей, как зажать струны. Аня повторила. Сначала неправильно. Потом снова. Потом ещё раз. Наконец из гитары вышел короткий, но почти чистый звук.

Аня замерла. Макс улыбнулся.

— Видишь? У тебя уже получается

Аня посмотрела на свои пальцы.

— И всё?

— Для начала — всё.

— Скучно.

Она фыркнула, но гитару сразу не отдала. Катя стояла в проходе между рядами и смотрела на них. На Аню, которая впервые за долгое время выглядела не так, будто защищается от всего мира. На Макса, который сидел рядом спокойно и уверенно. На жёлтый круг света вокруг них.

Макс учился в десятом классе.

Это они узнали через несколько минут, когда всё-таки вошли в зал и сели на первый ряд. Он был сыном школьной медсестры и местного музыканта, который когда-то играл в ресторанах, потом уехал на заработки и больше не возвращался. Макс говорил об этом легко, будто рассказывал о погоде, но Катя заметила, как Аня слушала особенно внимательно. Люди, от которых кто-то ушёл, узнавали друг друга без лишних слов.

— А почему ты здесь после уроков? — спросила Катя.

— Репетирую.

— К чему готовишься?

— К концерту.

— Какому?

— В Доме культуры будет вечер для старшеклассников. Нечто грандиозное: стихи, песни, танцы, директор произнесёт речь о нравственности.

— Звучит как событие века, — сказала Аня.

— Я рассчитываю прославиться.

— С этой песней?

— Звучало так, будто тебе она не очень понравилась.

Макс приложил руку к груди.

— Меня предупреждали, что правда ранит. Но не говорили, что она будет в красной шапке.

Аня неожиданно смутилась. Катя заметила это сразу. С Аней такое случалось редко. Обычно она смущала других. А тут сама отвела взгляд, стала поправлять рукав свитера и сделала вид, что рассматривает трещину на полу.

***

С того дня они стали задерживаться в актовом зале почти каждый день. Не специально. Во всяком случае, Катя себе так говорила. Просто после уроков оказывалось, что домой идти рано, в театральную студию ещё не время, на улице холодно, а в актовом зале тепло и Макс репетирует.

Иногда он играл им новые песни. Иногда учил Аню аккордам. Иногда просил Катю прочитать вслух её рассказы, и она отказывалась до тех пор, пока однажды всё-таки не сдалась.

Макс слушал внимательно. Не перебивал, не шутил.

Когда Катя закончила читать короткий рассказ про девочку, которая собирала открытки из разных стран, он долго молчал. Катя уже решила, что ему не понравилось.

— Ну? — не выдержала Аня. — Говори, пока она не умерла от страха.

Макс посмотрел на Катю.

— В твоём рассказе люди настоящие.

Катя почувствовала, как у неё пересохло в горле.

— Правда?

— Да. Даже когда ничего особенного не происходит, им почему-то веришь.

Это была не похвала от учительницы. Не мамино «ты молодец». Это прозвучало совсем иначе. Катя смотрела на свои руки и не знала, куда деть радость.

Аня толкнула её плечом.

— Я же говорила.

— Ты говорила, что я пишу слишком грустно.

— Одно другому не мешает.

Макс рассмеялся. И Катя вдруг поняла, что ей нравится этот смех. Ей нравилось, как он смотрит, когда слушает. Нравилось, как он откидывает волосы со лба. Нравилось даже то, что от него пахло табаком и дешёвым одеколоном, хотя она всегда считала запах табака неприятным.

Она не сразу поняла, что это. А когда поняла, стало страшно. Потому что почти в тот же день она увидела, как Аня смотрит на Макса.

Это случилось в пятницу.

Актовый зал был пуст, занавес наполовину открыт, на сцене стояли два стула и старый микрофон без провода. Макс показывал Ане новую песню. Вернее, пытался показать, а она делала вид, что ей всё равно, но пальцы у неё дрожали от усердия.

— Не так, — говорил Макс. — Вот здесь мягче.

— Гитара кривая.

— Гитара прекрасная. Это ты на неё давишь, как будто хочешь признание выбить.

— Может и хочу.

Он сел ближе, взял её руку и переставил пальцы на струнах. Обычное движение, но Аня вдруг перестала дышать.

Катя это заметила. Как заметила и то, что Макс тоже заметил. На секунду они оба замолчали. Потом Аня резко выдернула руку.

— Я поняла.

— Хорошо, — сказал Макс.

Катя отвела взгляд. Внутри у неё что-то неприятно сжалось. Она не имела права ревновать. Кого? К кому? Макс им ничего не обещал. Аня тоже. Да и Катя сама никому ничего не говорила.

Но теперь оказалось, что внутри Ани происходит что-то похожее.

— Белова, — сказала Аня слишком громко. — Ты чего молчишь?

— Ничего.

— Опять истории в голове пишешь?

— Может быть.

— Напиши, как великая актриса Аня Морозова мучается с гитарой, потому что бездарный музыкант не умеет объяснять.

— Бездарный музыкант всё слышит, — сказал Макс.

— Вот и хорошо. Пусть старается лучше.

***

В субботу Макс пригласил их на концерт в Дом культуры.

— Приходите, — сказал он, когда они втроём стояли у школьного выхода. — Будете моей группой поддержки.

— У тебя есть группа? — спросила Аня.

— Теперь есть. Две суровые девочки из седьмого класса.

— Мы можем закидать тебя яблоками, если плохо споёшь, — сказала Катя.

Макс посмотрел на неё с улыбкой.

— От тебя это звучит особенно угрожающе.

Катя смутилась.

— Мы придём, — быстро сказала она. — Если будет не скучно.

— Будет ужасно. Но я постараюсь украсить вечер.

Концерт был вечером. Катя долго выбирала, что надеть, хотя делала вид, что ей всё равно. Мама заметила это сразу.

— У вас праздник?

— Просто концерт.

— Школьный?

— В Доме культуры.

— С Аней?

— Да.

Мама ничего не сказала, но улыбнулась так, что Катя покраснела.

— Мам.

— Что?

— Не смотри так.

— Как?

— Как будто всё понимаешь.

— Я ничего не понимаю. Просто предлагаю надеть синий свитер. Он тебе идёт.

Аня ждала её во дворе. В красной шапке, чёрной куртке и с губами, слегка подкрашенными чем-то розовым. Катя сразу заметила.

— Ты накрасилась?

— Нет.

— Ань, врать сегодня у тебя не получается.

— Чуть-чуть. Тёть Рая дала. Сказала, что в театре надо быть красивой.

— Мы не в театр идем, а в Дом культуры.

— Разница не большая.

Они пошли по вечернему городу. Мороз щипал щёки. Под ногами хрустела первая тонкая корка льда. В окнах магазинов горел жёлтый свет, люди спешили домой с пакетами, где-то играло радио.

В Доме культуры было шумно. В гардеробе толпились школьники, кто-то смеялся, кто-то бегал по лестнице, кто-то прятал под курткой запрещённые бутылки. В зале пахло духами, пылью и мандаринами. На сцене стоял микрофон, справа — пианино, слева — несколько стульев. Катя и Аня сели в третий ряд.

Когда Макс вышел на сцену, зал сначала почти не отреагировал. Кто-то продолжал разговаривать, кто-то шуршал пакетами. Он стоял один с гитарой, в том же чёрном свитере, только волосы были аккуратнее, чем обычно.

— Сейчас будет песня, — сказал он в микрофон.

И начал играть. Сначала тихо. Потом увереннее. И вдруг шум в зале стал стихать.

Песня была не та, которую они слышали в первый раз. Эта была другая. Про реку, про город на краю страны. Про девочку в красной шапке, которая всё время говорит, что ей не страшно. И про девочку с тетрадью, в которой живут удивительные истории.

Катя перестала дышать. Аня тоже. Они обе поняли, что песня была про них.

Катя почувствовала, как у неё внутри поднимается что-то горячее. Их жизнь, обычная и никому не нужная, вдруг стала песней, которую слушает целый зал.

Она повернулась к Ане. Та сидела неподвижно. И на лице у неё было такое выражение, которого Катя раньше не видела.

Когда песня закончилась, зал захлопал. Макс чуть поклонился, поднял глаза и нашёл их в зале. Сначала посмотрел на Аню, потом на Катю и улыбнулся обеим.

Катя улыбнулась в ответ, а Аня — нет.

Она просто смотрела на него так, будто он только что подарил ей то, о чём она даже просить боялась.

После концерта они ждали Макса у служебного выхода. Аня делала вид, что замёрзла и хочет домой. Катя в очередной раз делала вид, что верит.

Макс вышел минут через десять, с гитарой за спиной и красным от волнения лицом.

— Ну? — спросил он. — Я был сегодня звездой?

— Почти, — сказала Аня.

— А если честно?

Она пожала плечами.

— Нормально.

Катя рассмеялась. Макс посмотрел на неё.

— Переведи.

— Ей очень понравилось.

— Белова!

— Что? Я учусь говорить правду.

Макс улыбнулся.

— А тебе?

Катя вдруг смутилась сильнее, чем ожидала.

— Мне тоже. Очень.

Они пошли втроём по вечерней улице. Снег начал падать неожиданно. Крупный, мягкий. Он таял на ресницах, на волосах, на плечах курток.

Макс шёл посередине. Катя справа, Аня слева.

Он рассказывал смешную историю о том, как перед выступлением перепутал листы с текстами и чуть не спел песню, которую написал для школьной медсестры вместо поздравления. Аня смеялась. Катя тоже.

И всё было почти идеально, если не считать того, что Катя всё время замечала, как Аня смотрит на Макса. И как сама ждёт, когда он посмотрит на неё. У дома Макс остановился.

— Мне туда, — сказал он, показывая в сторону остановки.

— А нам во двор, — сказала Катя.

Аня молчала.

Макс снял гитару с плеча, поправил ремень.

— До понедельника?

— До понедельника, — ответила Катя.

Аня наконец сказала:

— Песня правда была нормальная.

— Спасибо, Морозова. Когда-нибудь я заслужу от тебя слово «хорошая».

— Не обольщайся.

— Буду стараться.

Он улыбнулся ей. Это длилось всего секунду, но Катя успела заметить. Как заметила и то, как Аня потом шла молча до самого подъезда, прижимая руки к карманам и улыбаясь так, будто боялась, что улыбка сама выдаст её с головой.

— Он тебе нравится? — спросила Катя у гаражей.

Аня остановилась.

— Кто?

— Макс.

— Нет.

Слишком быстрый ответ. Катя посмотрела на неё. Аня отвела глаза.

— Просто он не полный идиот.

— Это у тебя комплимент?

— Огромный.

Катя кивнула.

— Понятно.

— А тебе? — вдруг спросила Аня.

Вопрос прозвучал легко, во в воздухе между ними почувствовалось напряжение.

Катя могла сказать правду. Могла сказать: «Да». Но она увидела Анино лицо. Румянец от мороза, розовые губы, подкрашенные тётей Раей. И поняла: если сейчас скажет правду, что-то изменится.

— Он хороший, — сказала Катя.

— Я не это спросила.

— Я знаю.

Аня долго смотрела на неё. Потом усмехнулась.

— Ладно. Не хочешь — не говори.

— Ань...

— Всё нормально.

Но это было первое «всё нормально», которое прозвучало не особо искренне между ними.

Аня поднялась к себе. Катя осталась во дворе. Снег падал на гаражи, на мокрую лавочку, на пустые качели. На крыше, где когда-то сидела Аня, уже лежал тонкий белый слой.

Катя подняла голову к пятому этажу. Свет в Анином окне зажёгся почти сразу. Раньше этот свет успокаивал. Сегодня почему-то нет. Катя стояла и смотрела на него, пока не замёрзли пальцы.