Дежавю

Хриплый лай прибил к перилам моста беззвучный детский крик. Мужчины инстинктивно бросились на помощь, но отхлынули от пяти абсолютно одинаковых (будто с одного выводка) раскалённых и оскаленных морд. Девочка не плакала. Она стояла, сжав губы, вжавшись спиной в ограждение и сжимая в руках самодельную тряпичную куклу с пуговицами вместо глаз.

«Где же мать?» - подумал Антон.

Все женщины в троллейбусе приникли к окнам, но ни одна из них не вела себя как мать. Может быть, девочка случайно оказалась на мосту? Страшные, ошпаренные злостью псы пожирали свою жертву горящими очами. Слюна капала на дощатый настил, который судорожно вздрагивал от отвращения.

- Не шевелись! – крикнули девчушке.

Но в тот же миг она резким взмахом швырнула безвольную тряпичную куклу через вздыбленные загривки - в мутный кипень волн по другую сторону моста. Псы разом поворотили ощеренные пасти и разом перекинули свои щетинистые туши через барьер ограждения. Тёмная, плотная, как мазут, вода, прошитая белой пеной бешенства, сомкнулась над ними.

21. Конечная остановка

Казалось, этому не будет конца. Они шли уже четвёртые сутки. Противный мокрый снег, зарядивший с рассвета, лез в глаза, налипал на одежду, таял, стекая неуютным холодом за ворот. Дорога раскисла и была вдрызг разбита прошедшей ранее конницей. Тяжелые орудия вязли в грязи. Банный пар валил с разгорячённых ходьбой людей.

- Хучь бы привал скорей, - прохрипел шедший рядом с Антоном пожилой ополченец, обжимая рукой просыревшую бороду.

- Чё, дядя: небось, вспомнил, как дома на печи кости грел? - откликнулся молодой парень с непокорными, выбивающимися из-под шлема вихрами.

- Вам-то, молодчикам, оно может и в радость - топать с утра до ночи. Всё одно силёнки девать некуда. А нам уже по возрасту положено на печи валяться да кашей питаться, - не остался в долгу «дядя».

- Что ж ты, старой, за нами увязался? И лежал бы себе - в потолок сопел? - всё не унимался парень с молчаливого одобрения слушателей, которых эта шутливая перебранка немного отвлекала от тяжёлой дороги.

- Да вот, не понадеялся на вас, молокососов: решил, не управитесь с ворогом, просрёте матушку-Русь...

Дружный гогот всколыхнул длинные ряды копий; те, кто не слышал разговора, удивлённо оборачивали мокрые лица и ломали строй, пытаясь понять, в чём дело.

- Гарно вин тоби сказав! - восхищённо хлопнул по спине промокшего паренька скуластый хохол.

- А ну, тихо! Я вас! - тут же рявкнул начальственный глас откуда-то из белоснежного варева.

Но мужики ещё долго шли, чмокая от удовольствия, пряча в бороды и усы усмешки.

Бивак разбили лишь тогда, когда свечерело настолько, что стало не видно дороги. Войско заночевало прямо в поле, в ближайшей неглубокой ложбине. Натаскав вместе с другими хвороста, Антон устроился у одного из множества костров, предусмотрительно подложив под зад собственный щит. Снег валил все пуще.

- Если всю ночь идти будет, к утру нас в энтой ложбине так заровняет, что хоронить не нужно.

- Не каркай!

Люди постепенно стекались к огням, причём «кучковались» чаще всего по земляческому принципу.

- Эй, где тут рязанцы есть?

- Куды прёшь, чалдон косолапый!

- Чуете хлопцы, який смачный запах?

- Та це москали салом разжылыся.

- Ты свой роток на чужое сало не разевай. Свое хавай.

- Хоть перед смертью нажрусь от пуза…

- Это ещё вопрос кто раньше помрет: мы или они? Я, лично, им такой радости не обещаю.

- …Верная, говорю тебе, примета. Её ещё мой дед знал: если земля гудит - к великому плачу это... Да и закат, глянь, какой яркий, не иначе быть завтра сече...

- Даст бог, одолеем ворога...

- Не журись, парень, всем поперву страшно.

- Да нет, дядя, это я так ... озяб малость.

- Хорошо щас дома...

- Жалко баб нету.

- А ты бы свою в короб посадил да на закорки.

- Даст бог, одолеем...

Отяжелев от ватного тепла, Антон плавно соскальзывал в тёплую глубь забытья: голоса доносились все глуше, невнятнее, всё более и более искажаясь – двоясь, растягиваясь, наслаиваясь…

- Ба, да вы никак задремали?!

Антон с усилием разнял сонные веки. Снег за мокрым троллейбусным стеклом белёсым тюлем занавешивал посеревшие от сырости и ненастья здания. Редкие прохожие, чертыхаясь в душе, устало месили вязкую грязь индустриальной окраины. С деревьев и проводов каплями сочилась вода.

- Просыпайтесь! – девушка-кондуктор легонько трясла Антона за плечо. – Скоро конечная.

22. Аделаида

Последним сошёл пожилой рабочий вместе с девочкой, прижимавшей к груди вместо тряпичной куклы подаренное кем-то яблоко; рабочий вёл девочку, накинув на хрупкие плечи свою пропитавшуюся типографской краской и свинцовой пылью куртку, полуобняв – мудро и безмолвно. Их плотные войлочные фигуры съела бесплотная пелена снега.

- Мне туда, с ними? – спросил Антон тревожно.

- Зачем? – удивилась девушка. – У них свой путь.

Она ладонью отёрла испарину с оконного стекла. Стали видны медленно раздающиеся в стороны створки стальных ворот: старых, порыжелых, в духе советской готики.

- Оставайтесь. Хотя бы снегопад переждёте.

Идти Антону было некуда, а волглый снег казался такой же неотъемлемой частью пейзажа, как кирпичные просыревшие стены. Зелень присутствовала только в виде зелёного налёта на цоколях зданий. Цокали по оцинкованным навесам тяжеловесные талые капли, вбивали гвозди в гроб капиталистического способа производства. Целые кирпичи выпадали из кладки, выгрызенные сыростью. Окраина. Пролетарское гетто – родное в своей сиротливой предопределённости. Беспросветная серость… но тёплая, греющая душу терпкой неразбавленной тоской.

- Я буду лишним. У вас, наверняка, свои дела, - попытка изобразить благородное стеснение была изначально обречена на провал. Ему не поверили.

- Никаких дел нет. Рабочий день уже закончился.

- Тем более. Вам домой надо.

- Я живу здесь же – в троллейбусном парке.

- Как это?

- Сейчас сами увидите. Что-то вроде монастыря… только на колёсах… табор с монастырским уставом.

Сдав в кассу дневную выручку и избавившись от казённой жилетки, девушка повела Антона из ангара вглубь огороженной территории, на пустырь, освещённый прожекторами с высоких ажурных башен. Но пустырь не был пуст. По всей его немалой площади торчали троллейбусные остовы. Некоторые совсем проржавевшие, без стёкол, без колёс, но некоторые щеголяли свежей покраской, чистыми остеклёнными окнами и… электрическими проводами, подведёнными к длинным штангам на крышах.

- Вот тут я и обитаю, - девушка подошла к одному из самых «респектабельных» троллейбусов (или троллейхаусов?): вокруг него даже небольшой палисадничек был выгорожен.

- Красивый, - искренне похвалил Антон, его тронули наивные божьи коровки, ползущие по изумрудным листьям. – Кто это рисовал?

- Я сама… аэрографом, - неожиданно смутилась девушка. – Вам правда нравится?

- Правда.

- А мне кажется, что ужасно коряво получилось.

- Нет, они симпатичные.

Ах, зачем женщины всё выговаривают? Чувство неизречённое зачастую жжёт сердце сладостно и тревожно. В открытом же огне устной речи – сгорает стремительно, как газетная бумага, оставляя лёгкий пепел, почти безопасный…

Вот и божьи коровки как-то враз потускнели.

Иное привлекло внимание Антона: ибо двери в это «мобильное» жилище были вполне троллейбусные, и было не вполне очевидно, каким Макаром (или Акимом?) они отворяются. Девушка привычно ухватилась за какой-то выступ, сдвинула створку вбок и удерживала так, давая Антону (и себе) возможность пройти внутрь. Щёлкнул выключатель. Никаких сидений или поручней, конечно, не было. Они очутились в квартире, похожей на декорации к советскому фильму пятидесятых годов: койка с аккуратной горкой подушек, круглый стол, покрытый бахромчатой скатертью, деревянные табуреты, короткие шторки, фикус на трюмо… Только вверху яркие лампы под матовыми плафонами рушили иллюзию.

- Проходите, присаживайтесь, - девушка положила на жёсткий табурет одну из подушек. – Вы пробовали когда-нибудь кутью?

- Кутью? – удивился Антон. – Это что-то древнерусское?

- Это разваренные в меду пшеничные зёрна. Со всякими пряностями и вкусностями, вроде изюма, кураги, чернослива, - пояснила девушка, которая уже «колдовала» возле электрической плитки. – Газа тут нет, зато бесплатного электричества – сколько душе угодно. Оно и греет, оно и варит, оно и освещает. Сначала было непривычно, а теперь даже нравится.

- Да, странное место.

- Как всё на этой планете.

- У вас философский склад ума.

- И это помогает мне не попадаться на грубую мужскую лесть.

Она поставила перед Антоном миску с варевом. Рядом возникла кружка свежего кофе. В том, что девушка умеет готовить восхитительный Café con Leche, Антон уже имел случай убедиться. А вот насчёт кутьи он не был столь уверен. С опаской попробовал первую ложку. Это было вкусно. Это было очень вкусно, сытно и, судя по ингредиентам, весьма полезно (микроэлементы аппетитно хрустели на зубах, а витамины пищали под языком). В свою очередь шероховатая арабская горечь кофе, как наждаком, зачищала излишнюю славянскую медоречивость кутьи, рождая ностальгические нотки. Покойная бабушка каждое утро варила ему кофе, и запах съедал остатки сна раньше, чем звон будильника. Антону даже показалось, что девушка чем-то напоминает его бабушку, что такой и могла быть бабушка в молодости. Но… показалось.

- Спасибо. Не дали умереть с голоду, - ему мучительно захотелось откинуться назад в позе умиротворённого гурмана, откушавшего, отучневшего, отяжелевшего от деликатесов. Единственное, чего ему не хватало для полного счастья, это спинки у табурета.

- Вкусно? – спросила девушка, присаживаясь рядом. Её зеленоватые очи вбирали свет ламп, обретая неестественное, не свойственное человеку свечение. В другое время Антону стало бы не по себе, но сейчас в желудке у него биополимеры пищи мерно расщеплялись на мономеры, от электрической печки накатывали волны инфракрасного излучения, а по широким оконным стёклам медленно стекали сгустки H2O.

- Не кокетничайте, - с барственным благодушием пробубнел он. – Вы же сами знаете…

- Может и знаю. Но не ощущаю – вот в чём беда.

- Как это?

- Вот вы знаете, что пчела видит ультрафиолетовый цвет, который человеческий глаз не воспринимает?

- Да, я слышал что-то такое…

- А вы можете почувствовать этот цвет? Увидеть его воочию? Так, как видите красный или жёлтый?

- Наверное, он чем-то похож на фиолетовый, только… насыщеннее.

- Красный тоже похож чем-то на жёлтый, только он другой… совершенно другой для человеческого глаза. Привычные вам предметы в ультрафиолетовом освещении зачастую выглядят непривычно. Те же цветы. У них проявляются скрытые узоры. Однотонный жёлтый одуванчик оказывается двуцветным: с симпатичными ультрафиолетовыми пятнами на периферийных лепестках.

- Откуда вы это знаете? – ошарашенный Антон растерял всё своё сытое самодовольство.

- А теперь представьте себе инопланетянина, у которого процесс потребления энергии основан на совершенно иных принципах, нежели у людей: не механическое и химическое расщепление органических соединений, а, например, фотосинтез, как у растений, или какой-нибудь ещё более экзотический способ. Разве может такое существо ощутить и оценить вкус пищи?

- Но… даже если это правда, причём тут вы?

Девушка улыбнулась. Молча поставила недопитую чашку кофе на стол. Никакой позы в её облике не было: она просто улыбнулась и поставила чашку на стол. Но у Антона почему-то пробежал озноб по звонким позвонкам, как будто льдинки прозвенели соприкоснувшись.

- Не пугайте меня!

- Пойдёмте, - девушка взяла его за руку (холодок мягкий, мятный), повела за собой к выходу.

Снаружи приметно стемнело. Свет прожекторов, заполнявший территорию троллейбусного парка, угас. С ним вместе угас и снегопад, словно снежные хлопья слетались на свет, во тьме же утратили интерес к этому месту. Тучи немного отслоились от горизонта, обнажив полосу чёрного пространства: сырого, круто уходящего вглубь третьего измерения, сплошь засиженного давно угасшими светилами, засаженного фотонными фантомами давно минувших миров. Глухомань несусветная…

- Видите вон ту голубоватую точку над горизонтом? Она только-только взошла, минут десять назад… Видите?

Антон смотрел не на звезду, а на долгие, бесконечно долгие пальцы, протянутые к звезде.

Девушка пояснила:

- В ваших каталогах она называется Аделаидой.

23. Пробуждение

Тревожная звуковая волна сбросила Антона с кровати. Скорее инстинктивно, нежели осознанно, он ухватил сотовый телефон и отключил на нём будильник. Потом сел. Перед ним на тёмной полированной поверхности лежал кассовый чек, упёршийся краями в столешницу и выгнувший спину акробатическим мостиком. Лёгкое движение воздуха от окна пошевеливало листок, но не могло сдвинуть.

Сотовый телефон Антон держал в правой руке. Другой – свободной – он взял листок. Перевернул. Номер был вписан карандашом, наскоро, на последней цифре грифель слегка осёкся, брызнув графитным крошевом.

Антон набрал номер и вновь задумался. Он смотрел на коричневый керамический кувшин; вернее – на тень от кувшина на белёной стене. Он пытался понять, почему тень падает в сторону окна. Голова ещё плохо соображала со сна: электрические импульсы застревали и рассеивались на полпути. Целые области лежали белым безмолвным пространством, как степь после снегопада. Но одна мысль читалась отчётливо даже с высоты птичьего полёта: «Если я не позвоню сейчас, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь».

Антон нажал кнопку вызова и поднёс телефон к уху.

- Алло! Это Аделаида? Мы с вами утром говорили насчёт… Да, Антон… Не беспокойтесь, я найду… Да-да, конечно… Уже выхожу… До свидания.

В наступившей затем тишине он отчётливо понял, что вливающийся в окно свет отражается от зеркальной дверцы шкафа в глубине комнаты и возвращается под небольшим углом, прихватив по дороге силуэт кувшина.

Всё встало на свои места.

24. Охта. Туда

Метро. Уже привычнее: не чудо, но нечто праздничное, волнующее. На стене напротив перрона огромный плакат: «Наши книжные шкафы сделают ваш дом уютнее». Видел ли ты, Антон, что-либо подобное у себя дома? Чтобы мебельная фирма рекламировала книжные шкафы, как самый ходовой товар?! А видел ли ты, грамотей, чтобы в общественном транспорте читали? И не один-два чудика, а чуть ли не весь вагон: старики с профессорскими бородками, студенты, домохозяйки, светские дамочки, пролетарии в серых воробьиных кепках… В шатком освещении белели книжные страницы, желтели полосы газет, мерцали мониторы планшетов и ноутбуков, отсвечивали экраны ридеров… Читали бессмертную классику, бесконечную беллетристику, бесцельные бестселлеры, читали свежие новости, не свежие кулинарные рецепты, не смешные анекдоты, читали Гражданский процесс, Лёгочные болезни, Диалектологию, Логику и Логистику, читали триллеры, любовные романы, фэнтези, читали Библию и блоги, читали…

Караимы, книжные люди.

На одной из станций в вагон вошла девочка лет десяти. Её белые банты и чёрная расклешённая юбка смотрелись анахронизмом. Бледно-голубые бойкие глазки ничего не выражали. Чистый лист. Tabula rasa. Материал для социальных экспериментов. Подкинуть бы ей сейчас какую-нибудь умную книжку – и нет у вас, господа-экспериментаторы, материала, а есть человек, гомо сапиенс, мыслящая, мятущаяся и мятежная душа… Главное, вовремя подсунуть.

25. Охта. Там

Среднеохтинский проспект всплыл из глубин послевоенного, послесталинского, оттепельного детства. Из захолустных, заштатных пятидесятых. У Антона не было оттепельного детства, но оно было у страны, и эта талая водица просочилась и в его перестроечную кровь – воздушно-капельным путём. Цвет домов не совпадал с их контурами, слегка затекая за торцы стен и скаты крыш, подмешиваясь в голубиную лазурь неба и воробьиную зелень дерев. Ощущение выздоровления после долгой болезни, когда жизнь вновь обретает краски: ещё блеклые, расплывчатые… Здесь было уютно. Здесь ходили трамваи (дзинь-дзинь!). Здесь могли бы жить бабушка и дедушка, если бы улицы попадали в рай за праведное и безгрешное житие.

До Среднеохтинского была Нева.

Впервые.

Широким разворотом, против собственного течения, под металлическими клёпаными фермами моста Петра Великого – этой тяжеловесной инженерной фантазии в стиле скорее стимпанка, нежели модерна.

Стоя на широчайшей набережной у подножия высотного здания, Антон сразу и бесповоротно отдал парисово яблоко своего сердца именно мосту Петра Великого.

На Среднеохтинском ему вновь стали натирать туфли; походка враз скосолапилась, окорявила…

Обувной магазин – стеклянная витрина вровень с тротуаром. Антон вошёл туда с лёгким трепетом: дорого, небось… Оказалось, не так уж и дорого. Купить что ли? Вот эти, например. Нет, каблук, не надо бы каблука. Или вот эти? Лёгкие, мягкие, на гелиевой подошве. Продавцы на базаре говорят: «на гелиевой подошве», но что это за гель такой никто не знает: миф, суеверие. Антон облюбовал коричневые туфли из натуральной кожи, но долго не подходил к кассе, якобы выбирая, а на самом деле наслаждаясь видом на Среднеохтинский проспект через стеклянную витрину.

После Невы была Охта. Река из семидесятых годов. Прямая и понятная. Как решения очередного съезда партии. С железобетонной логикой. С ясной и широкой судьбой.

- Говорят, раскопали самое древнее поселение на территории…

- Да что вы говорите!

- Хотят теперь строить там…

- Неужто дозволят?

- Деньги…

- В советское время проще было.

Кассирша отбила чек и вернулась к прерванному разговору с подругой.

Взяв коробку, приятно пахнущую натуральной кожей (а не «потом китайских рабочих», как говорила бабушка), Антон вышел за пределы аквариумной тишины магазина. Он вновь был на улице. И здесь же, у стеклянной витрины (то есть видимый и прохожим, и покупателям) с наслаждением переобулся. Старые, пропахшие потом, размокшие под дождём туфли он обернул шуршащим саваном и уложил в пахнущую неподдельным качеством картонную коробку. Коробку он опустил в урну.

Теперь его походка обрела привычную лёгкость и упругость. Словно проспект слегка накренился по ходу движения. Где-то Антон читал, что ходьба на двух конечностях, это, по сути, контролируемое падение: при каждом шаге мы падаем вперёд, но вовремя прерываем этот процесс… Антон же непрерывно впадал в Среднеохтинский проспект.

26. Тётушкин сон

Аделаида ждала его, как и было условленно, на детской площадке. Хвост огромного павлина служил ей скамейкой.

- Это «мартини», держите крепче, - сказала она, протягивая Антону простую холщовую сумку. – Почему вы так долго?

- Я пешком, от метро.

- Зачем? Я же сказала вам номер трамвая.

- Да, вы правы: нужно было на трамвае. Я только раз в жизни ездил на трамвае. В Одессе. Давно, в детстве…

- Я уже начинаю сомневаться, - прервала его девушка. – Вы хоть помните свою роль?

- Я помню. Не беспокойтесь. Но этот проспект напомнил мне родной город. Каким он был в моём детстве. Каким он был для меня в детстве, и каким мог бы быть в идеале.

- Повторите.

- «Каким мог бы быть в идеале».

- Да нет же! Роль свою повторите.

- Я приехал поступать в магистратуру. Познакомились же мы в библиотеке. Случайно. Вы въехали на велосипеде в стеллаж с Полным собранием сочинений Иммануила Канта, и меня придавило «Критикой чистого разума»… Шучу-шучу! Мы стали встречаться. Возникла взаимная симпатия. Это правда? Неужели, взаимная? Осторожнее, у меня же в сумке «мартини»! Пошутить нельзя! Вот интересно: мы уже целовались или нет? Ай, не надо в меня камнем! Или вы хотите предъявить тёте труп жениха?

Они вошли в подъезд. В обычный подъезд обычной хрущёвской пятиэтажки. Таких и в родном антоновом городе пруд-пруди.

- У меня ощущение, что я дома.

- Не говорите ересь.

Аделаида достала ключи. Звякнул в полутьме лестничной площадки брелок.

- Да, ещё одно. Важное, - спохватилась девушка. – При тёте обращайтесь ко мне на «ты». Хорошо? «Выкающие» влюблённые неминуемо вызовут вопросы.

- Слушаюсь, мэм!

- И перестаньте… перестань паясничать.

- Уже перестал.

В тесной прихожей Антон долго разувался, путался в непривычной системе шнуровки, нервничал. Аделаида – внешне невозмутимая – молча стояла над ним. С потолка – ещё более невозмутимо – взирала лампа, наряженная в матовый плафон с глянцевыми силуэтами каких-то жар-птичьих пёрышек. Вышитые шёлковой нитью обои своим золотистым узорочьем пытались подражать этим перьям, хотя изображали, скорее всего, стилизованные листья травы или лепестки цветов. Их сплетения соответствовали путаности шнуровки. Высвободив наконец-то свои ноги из тугих неразношенных ещё туфель, Антон выпрямился и… упёрся взглядом в лиловое платье какого-то странного покроя, а-ля кимоно. Тётя напустила на себя деловитую серьёзность (а глаза-то, глаза – выдают, так и зыркают смышлеными и смешливыми мышатами).

- Ан… - начала она, перехватила сердитый взгляд племянницы, осеклась, но тут же и продолжила. – Ан…тон, кажется?

- Да.

- А меня Надеждой Петровной зовут. Запомните?

- Мне Аделаида говорила о вас.

- Надеюсь, не какие-нибудь гадости? – шалые мышата прыснули в стороны – по шелковистым обоям. Надежда Петровна машинально прикрыла рот ладошкой.

Из прихожей переместились на кухню. Небольшую, как все комнаты в этой существенно обновлённой, осовремененной, но ни на дюйм не расширившейся квартире. Чувствовалось, что хозяева не бедны, однако ценят уют выше барских прихотей.

Антон и Аделаида поместились в одной плоскости на мягком диванчике, а Надежда Петровна непрерывно перемещалась в другой – параллельной. Границей служил стол, на котором последовательно возникали: бутылка «мартини», бокалы, ваза с фруктами, тарелка с тонко нарезанными кружочками колбасы, салат из крабовых палочек, пельмени… Накрывая на стол, тётя успевала ещё и экзаменовать Антона. В том же, что это не просто светская беседа, а испытание, и испытание серьёзное, он убедился с первых аккордов. Его повели по лабиринтам Эрмитажа, по площадям и набережным города, по филологическим дебрям старушки-Европы, по именам и датам. Надежда Петровна окончила Архитектурный институт, и контрфорсы в её речи принимали на себя часть интеллектуальной нагрузки, не давая стройному зданию очередного рассуждения рухнуть до того, как его увенчает головокружительный купол вопроса. Ответам было где развернуться, мыслям, если они нападали на верную стезю, было просторно, как голосу в гулком соборе. Надежда Петровна не загоняла экзаменуемого в угол, не пыталась припереть к стенке или поймать на слове. Но ошибок не прощала. Подмечала мгновенно и выставляла на позор так же решительно, как выставляла на стол яства.

Например:

- Это распространённое заблуждение, на самом деле…

Или:

- Это не так. Вы ошибаетесь. На самом деле…

Или:

- Вы, вероятно, читали его биографию в Интернете. Забудьте о ней. На самом деле…

От русского искусства шёл сытный пельменный дух, оно было жарким, щедрым, уютным, оно насыщало. Французы напоминали изысканный фруктовый десерт, полезный для ума и для сердца, лёгкий, питательный, приятный для глаз и для уст. Тяжеловесные тевтонские художники потчевали зрителей копчёными колбасами из фарша действительности, приправленного классической немецкой философией. Игривый итальянский ум искрился в бокалах солнечного «мартини», а практичный английский мазал майонезом фантазии крошево из культур, стилей, идей…

Они сошлись на любви к Испании, в особенности – к Антонио Гауди. Надежда Петровна забыла об экзамене: в ней проснулась любознательная девчушка, тридцать лет назад впервые увидевшая на репродукции чудо – растущий в небо собор, прирастающий, прорастающий, живущий даже помимо своего творца, давшего толчок и направление, но не предопределявшего судьбу, отпустившего творение на волю, как отпускают детей из-под родительской опёки. Она бывала в Испании, видела всё воочию, не разочаровалась. Напротив, укрепилась в своей привязанности. И теперь – наткнувшись на родственное чувство, вспыхнула ярко и искренне.