Дежавю

- А «загибать» такие цены «красиво»? – лицо её, озарённое волнением, обрело упругую и чёткую решимость гипсовых слепков. О такую девушку можно обжечься. Если бы её кипучая кровь не уравновешивалась невозмутимой голубизной неба, этот город стал бы колыбелью ещё одной революции.

- Всё равно: нужно было дождаться продавщицу.

- Зачем?

- Чтобы сказать ей, что мы передумали и ничего покупать не будем.

- Вас давно матом не посылали? Ну, тогда нужно было дождаться…

Они свернули на перпендикулярную проспекту улочку. Почти безлюдную. Только у ларька на углу толпились гастарбайтеры. От них веяло оптимизмом и перегаром. Еду они выбирали так же как Антон – методом тыка, тыкая в витрину корявыми пальцами. Их детские лица радовались каждому знакомому слову. Затарившись хавчиком, они гортанным гуртом побрели прочь. Прочерк…

Новый абзац.

- Хорошо, что калитка оказалась не заперта, - девушка села на скамейку напротив тонкой струйки воды в приземистой чаше (назвать это фонтаном казалось как-то слишком пафосно). – Мне тут нравится.

Антон сел рядом.

Высокие тополя – статные седолистые красавцы – тщательно укрывали девушку – её лицо и её одежду – узорчатой патиной, тончайшей паутиной из света и тени – невесомой, струящейся, сглаживающей предопределённость и однозначность линий, погружающей слух в сонный шёпот пересыпаемого в песочных часах времени.

- Вот это правильная самса, - девушка с жадностью отрывала куски от тягучего теста с прослойками разноцветных начинок. – Правильная самса бывает только в ларьках.

- Ага, - кивнул Антон, запивая томатным соком свою порцию среднеазиатского деликатеса. – И готовить её должны правильные узбеки.

- Именно! Готовить на глазах у покупателя, а не разогревать в бездушной микроволновке.

Отягощённое едой тело тянуло в сон. Но солнце ещё не успело перевалить за полуденную черту, и дрёма лишь слегка коснулась глаз, увлажнив их.

- Так чем же я могу быть вам полезен? – Антон смотрел на небольшое трёхэтажное здание в глубине двора, вернее – на электрика в альпинистском снаряжении на стене этого здания. Электрик тянул кабель.

- Тем, что вы мужского полу и достаточно молоды, - ответила девушка.

- Я серьёзно.

- Я тоже.

- Вы же сами понимаете, что это глупость.

- Почему? – удивление её было искренним.

- Потому что глупость. Я согласен вам помочь, но… не так…

- Кишка тонка?

- Нет, ум долог.

- Боитесь влюбиться?

Такого оборота Антон не ожидал.

Первой его реакцией было: «Вот ещё!»

Второй: «А даже если и так?»

Третьей (и окончательной): «На глупые вопросы не отвечаю».

- У вас есть девушка?

- И на провокационные тоже.

Как ни странно, эта резкость, безапелляционность суждений чем-то даже импонировали Антону. Он ещё раз взглянул на тонкий профиль своей собеседницы (нос с лёгкой горбинкой, верхняя губа слегка вздёрнута) и подумал отчётливо, без тени лукавства, но как-то отстранённо: «Вот девушка, в которую я мог бы влюбиться».

Однообразное движение времени в этой тихой заводи создавало иллюзию неподвижности. Улица текла вровень с сегодняшним днём, а двор стоял пообочь, словно вечный студент, глазеющий на шумную толпу событий, но робеющий смешаться с ней. Годы оседали тут, за железной оградой, осязаемым ощущением дежавю, их сносило сюда течением, как сносит речной ил. Любой материальный объект, увязнув в этом болотце, начинал неощутимо, но неизбежно погружаться в прозаический ил прошлого, чтобы затем прорасти какими-то совершенно вневременными артефактами – вроде, вон, того автомобиля, брошенного кем-то посреди двора: шины всмятку, бампер проеден ржавчиной, во вмятины на крыше и на капоте нанесло земли, в которой успела взойти тощая трава, стёкла и двери уцелели, но внутри – в открытом бардачке – осы соорудили своё бумажное гнездо. Антон из любопытства подошёл поближе. Ему было любопытно, как осы могли просочиться внутрь закупоренного салона. Но долго любопытничать ему не позволили: девушка уже стояла поодаль.

- Вам не кажется, что ему одиноко тут?

- Кому?

- «Ауди»… Ведь его зовут «ауди»?

Это было как-то чересчур уж по-женски. После всего.

- Что ж делать? Такая у него судьба, - растерявшийся Антон произнёс самое банальное, что можно было произнести в данной ситуации. От уксусного привкуса ему стянуло челюсти.

- Давайте оставим мой велосипед здесь. Вдвоём им будет лучше, - предложила девушка.

- Послушайте: это всего лишь старый автомобиль. Он не может ничего думать или чувствовать.

Девушка неожиданно улыбнулась:

- Вот именно!

Глядя, как ловко она «приковывает» велосипед к бамперу автомобиля, Антон удержал уже готовую сорваться с губ сентенцию о тщетности её усилий: мол, всё равно украдут ближайшей же ночью… Ему расхотелось упражняться в остроумии.

Подняв взгляд, он увидел, что электрик в альпинистском снаряжении курит, усевшись на краю мансарды. Свет солнца бил мужчине в глаза, заставляя хитро щуриться.

Припекало. Антон чувствовал на своей спине горячую ладонь занимающегося дня. И день этот обещал быть долгим.

16. В номере

Проводив девушку до метро, Антон вернулся в гостиницу. Там ему выдали багаж из камеры хранения и вручили электронный ключ от номера – пластиковую карточку, с помощью которой можно было не только открывать-закрывать дверь, но и воспользоваться лифтом. Антон и воспользовался, хотя дома на третий этаж он всегда поднимался пешком.

Лифт вознёс его в фойе, где стоял большой кулер для воды, пара кресел и… гладильная доска с утюгом.

«Уютненько», - безо всякого ехидства подумал Антон.

Потёртая, но мягкая дорожка, оставшаяся, видимо, с советских времён, приятно пружинила под ногами. Хотелось пуститься по ней вскачь: добежать до конца коридора, где виднелась кадка с каким-то пальмообразным растением, – и обратно. Лет в десять он так и поступил бы.

Сейчас же Антон пошёл неспешно, как подобает усталому взрослому человеку. И пошёл в прямо противоположную от своего номера сторону. Но потом сообразил где что.

Комната ему понравилась: уютно, чистенько. Мебель не новая, где-то из восьмидесятых, но хорошо сохранившаяся, не пошарпанная. Обрадовался письменному столу с ночником и широкому окну, прикрытому лёгким полупрозрачным газом, слегка колышущемуся от малейшего движения воздуха. Антон сдвинул шторку, приоткрыл одну из боковых створок в пластиковой раме и выглянул наружу: знакомый уже проспект обдал его бодрым урчанием своего вечно голодного чрева; сквозь этот фон толчками пробивались обрывки фраз и гудки автомобилей. Он словно прижался головой к огромному тёплому брюху диковинного заморского зверя, чьё слегка сиплое дыхание щекотало лицо ощущением подлинного, некнижного бессмертия.

К остановке внизу нехотя подполз троллейбус: неуклюжее механическое насекомое с длинными нечленораздельными усами – милое безобидное создание Петербургского трамвайно-механического завода. Его сородичи, обитавшие в родном городе Антона, уже давно вымерли. Увы…

Усталость и недосыпание всё-таки давали о себе знать. Выгрузить вещи и книги из рюкзака казалось неимоверно тяжко. Даже принять душ после трёх суток в поезде особого желания не возникало. Ну, разве что наскоро умыться, а потом упасть на кровать и потерять сознание. И чтобы никаких снов.

17. Сантехник-контратенор

Антон отворил дверь в ванную (и туалет по совместительству). На сайте гостиницы наличие этого помещения обозначалось фразеологическим оборотом «с удобствами». Но фраза «отворил дверь в удобства» звучала настолько «по-удобски», что её неудобно было даже подумать, не только произнести вслух.

Вся сантехника была новая. Настораживало только беззаботное журчание из-под крышки унитаза. Антон попытался самостоятельно решить проблему, полез, засучив рукава, в бачок, но вскоре понял тщетность своих усилий. Вода по-прежнему сочилась сиплой струёй, набираясь и переливаясь. Поплавковый клапан не перекрывал её подачу.

Эта мелкая, в сущности, неприятность неожиданно расстроила Антона. Ломкий электрический свет в ванной показался ему безнадёжным. При таком освещении кончают самоубийством.

Плюнуть бы на всё и лечь спать…

Но Антон знал, что не сможет уснуть: эта мелочь, на которую другой не обратил бы внимания, изъест ему мозг.

Он спустился в фойе.

Всё та же улыбчивая девушка за стойкой с интимно-шепчущей-на-ушко надписью «ресепшн» пообещала, что их штатный сантехник явится через несколько минут.

И он явился. По-другому не скажешь, потому что войти в дверь он не мог в силу своих габаритов: ни по вертикали, ни по горизонтали. Он мог только материализоваться, телепортироваться или самозародиться из смешения мутного электрического света и непрестанного журчания воды. Как и положено планетам-гигантам, он обладал крайне низкой плотностью и сильным притяжением. Его тело притягивало взгляд Антона своим почти газообразным волнением: волны детского смущения накатывали на его лицо и скатывались вниз по складкам синего комбинезона. Явление голоса, в свою очередь, обнажило их причину. Это была безнадёжно высокая нота, пронизанная тоской по мужественности. Но в этой тоске начисто отсутствовали низкие частоты, придающие весомость словам и поступкам. Явившийся не был повинен во врождённом диссонансе. Но не были повинны в своей реакции на этот диссонанс и окружающие. Усмешка возникала не из чёрствости, а из щекочущей живости восприятия. Такая реакция была естественной. Однако белёсая завеса усталости и полусна скрывала от Антона весь комизм ситуации, оставляя лишь бледную тень удивления.

Он сопроводил сантехника к непрестанно струящемуся фаянсовому водопаду, попытался объяснить, в чём дело, но для специалиста причина и так была очевидна: объяснения прервали краткой лекцией по устройству сливных бачков с небольшим экскурсом в историю данного приспособления и благодарственной одой в честь сэра Джона Харрингтона.

Антона всегда восхищали люди увлечённые, к какой бы области не относились их увлечения. Когда словоохотливый сантехник подробнейшим образом излагал, как действует механизм спуска воды, это была песня…

- Вы знаете, откуда возникло само слово «унитаз»?

- Нет, - признался Антон, оттеснённый к дверному проёму непрестанно колышущейся, сотрясающейся и вращающейся тучей в джинсовом комбинезоне.

- В начале двадцатого века в Россию их поставляла испанская фирма «Unitas». А знаете, как переводится «Unitas»?

- Нет.

- «Единство»! – он прыснул чистейшим мальчишеским смехом. – Символично, вы не находите? В чём ещё мы столь едины, как в отправлении естественной нужды? Будь ты хоть Папой Римским, а долг природе изволь отдать наравне со всеми... хочешь ты того или нет.

- У нас в классе одна девочка была буквально влюблена в учительницу английского языка – боготворила её. И расплакалась, когда увидела, как та пошла в туалет.

- Я вот тоже иногда думаю грешным делом: как Иисус-то справлял нужду? Почему об этом нигде не пишут? Были у них там специальные места или приходилось бегать за ближайшую смоковницу?

- Не знаю. Как-то не интересовался.

- Опять же, питался он вряд ли хорошо. Бродячий проповедник с кучей учеников: сегодня приютили, накормили, а завтра – бог весть, можно и голодным лечь спать. Так что желудок у него, думаю, прихватывало частенько…

- Вы верующий? – спросил Антон.

- Да. Я даже пою в церковном хоре.

- Поёте???

- Да. После школы пытался поступать в музыкальное училище, но увы… не прошёл… Пришлось приобретать более практичную специальность.

- Я думал, вы… вы так хорошо говорили о своём деле…

- Нет, что вы! Я живу только пением. Остальное мне не интересно.

18. Мысли перед сном

Засыпая, Антон думал о странностях этого дня. Сначала взбалмошная парадоксальная девушка, потом не менее парадоксальный поющий (а не пьющий) сантехник. Может быть, здешний воздух так действует на людей? Может быть, и на него, на Антона, действует тоже? Раньше он ни за что не согласился бы играть роль водевильного жениха. Впрочем… Однажды уже согласился. И только случай помешал постановке этого фарса. Почему он тогда поддался уговорам? Трудно сказать. Но уж, во всяком случае, не из-за своего холостяцкого положения. Холостяцкое положение его вполне устраивало. Конечно, иногда посещали мысли, что, мол, странно дожить до двадцати семи лет от роду и ни разу не держать девушку за руку. Не было у него никогда никаких отношений с девушками. Ну… так сложилось. Вернее, не сложилось. Нельзя сказать, чтобы он вовсе чурался особ противоположного пола: влюблялся, начиная с детского садика, довольно регулярно. Но каждый раз между ним и особой, вызвавшей прилив романтических чувств, вставала стена врождённой стеснительности. А сами избранницы не проявляли к нему ни малейшего интереса. То ли рожей не вышел. То ли характером не удался. То ли… Да кто их, женщин, поймёт!..

Однако в тот момент всё как-то сошлось разом: болезнь матери, отъезд единственного друга в другой город, разрыв с тем кругом общения, в котором он вращался последние лет десять… Возник вакуум, который не могли заполнить даже книги. Он стал бродить по городу. Без определённой цели: просто шёл, куда глаза глядят; то есть, глазел по сторонам – на людей, дома, деревья, небо над головой, бездомных кошек, лужи под ногами, – на всё, что могло отвлечь от мрачных мыслей о тщетности бытия. Впрочем, даже в депрессивном состоянии он думал, скорее, не о девушке, а о хорошем верном товарище, способном выслушать несколько часов непрерывного нытья и высушить несколько вёдер скупых мужских слёз.

Но единственный друг был далеко. Рядом была тётя. А у тёти – идея-фикс: женить засидевшегося «в девках» племянника.

- Вы это серьёзно, тётушка? – спросил он, когда милая пожилая леди бегло изложила свой план.

- А чем ты рискуешь? Просто посмотришь на девушку.

И он согласился. Обрадовавшаяся тётя тут же принялась нахваливать потенциальную невесту. Все уши прожужжала, какая она красивая («словно киноактриса»), трудолюбивая («учится, работает, ещё по дому успевает всё делать»), рассудительная («не хочет абы за кого замуж выходить, но ежли найдётся хороший парень»).

Так, за хвалебными речами, дошли они до дома, где жил Антон. Девушка, как оказалось, снимала комнату буквально через два подъезда от него – у одинокой старушки-пенсионерки.

Они поднялись на второй этаж. Постучали. Им отперли. Пропустили внутрь. Внутри было тесно, тускло, тоскливо. Лавка древностей. От сваленных всюду и безо всякого порядка вещей исходил кисловатый запах одинокой старости. Хотя сама квартирная хозяйка была бодра, деятельна, она легко перешагивала через картонные коробки, сдвигая в стороны заваленные тряпьём стулья. Незапланированное сватовство оторвало её от шитья: на расчищенном от хлама столе у окна сутулилась швейная машинка (на корпусе отчётливо читалась надпись «Singer»).

Тётя изложила причину. Старушка одобрила:

- Если бы у меня была дочь, я отдала бы её за вашего Антона без колебаний, лучшего мужа и придумать сложно.

Подобные речи не были новостью. Он часто нравился матерям и никогда не нравился дочерям. Загадка. Кто их поймёт, этих женщин… Иная раса, лишь по недоразумению… Иногда ему казалось, что легче с марсианами найти общий язык.

Их проводили в девичью комнату, которая являла собой разительный контраст с остальной квартирой: чисто, опрятно, свежо. На стене висела дешёвая китайская картина: изображение водопада, подсвеченное изнутри цветными светодиодами. Самой девушки (к счастью) не было дома. Она отлучилась куда-то по делам. Взамен сватам вынесли фотографическую карточку: три на четыре, из тех, что клеят на удостоверения. Серьёзное широкоскулое лицо, обрамлённое плотным окладом золотистых волос, не произвело особого впечатления. Не в его вкусе. И это окончательно решило дело. Не смотря на настойчивые уговоры немного подождать, уверения в скором возвращении, он попрощался и пошёл домой.

Больше они с этой девушкой никогда не пересекались.

19. Троллейбус, который…

Антону снился сон. Антон знал, что спит, но забывал об этом, как забывает бодрствующий человек о своём бодрствовании. Он видел себя со стороны: был одновременно и участником и зрителем сна, чувствовал всё то же, что и герой сна, но как бы на расстоянии, немного отстранённо, словно ему постоянно приходилось прислушиваться к собственным ощущениям.

Антону снилось, что он проснулся всё в том же гостиничном номере. Мутный сумеречный свет неподвижной массой стоял в помещении, словно спитой кирпичный чай, слегка густевший к полу и почти сливавшийся с ним. В застоявшемся беззвучном воздухе висели тёмные чаинки мух – ископаемые, увязшие в мутном янтаре. Лёгкие газовые шторы были неподвижны.

Антон осторожно встал с кровати, оделся и вышел из номера. Во всей гостинице царила абсолютная тишина: нигде даже половица не скрипнула. Лифт тоже пришёл совершенно бесшумно. Внизу – в фойе – не было ни души: даже улыбчивая девушка за стойкой администратора куда-то исчезла. Часы над стойкой показывали без двадцати минут восемь. Секундная стрелка не двигалась.

Антон открыл стеклянную дверь на улицу. Он ожидал, что на него пахнёт вечерней свежестью, но ничего подобного не произошло, воздух был мёртв так же, как и внутри гостиницы: не тёпел и не холоден, без запахов, без движения…

У пластикового павильона на остановке стояли какие-то люди. Антон никак не мог рассмотреть их лиц. Да и рассматривать времени не было. Почти сразу послышалось грудное гудение, словно где-то запустили огромный волчок. Первый живой звук в глухом пространстве сумерек, обжимавших пустынный город.

Гудение усилилось. Оно приближалось со стороны Торжковского рынка. Антон всмотрелся в ту сторону и увидел жёлтый электрический свет – ещё отдалённый. Силуэт троллейбуса он угадал раньше, чем различил. Люди на остановке инстинктивно подались вперёд, ближе к поребрику. Троллейбус двигался медленно, словно ощупью. Его длинные штанги, касавшиеся протянутых вдоль проспекта проводов, казались гибкими, как усики гигантского насекомого.

- Аннушка опять разлила масло?

- Не Аннушка, а Алиса. И не масло, а масляную краску…

Ему почудилось или этот диалог действительно прозвучал?

За ярко освещённым лобовым стеклом троллейбуса Антон с удивлением опознал рыхлую фигуру поющего сантехника. Он был всё в том же комбинезоне, только более ветхом, почти совсем выцветшем и заляпанном чем-то…

Троллейбус остановился.

В салоне Антона поразила чистота. Такую идеальную чистоту в общественном транспорте он видел лишь однажды – в день, когда торжественно открывали троллейбусное движение в его родном городе.

Зато народ подобрался внутри самый что ни на есть обыденный, не праздный: кучка гомонящих студентов, несколько усталых рабочих, мамаша с младенцем, девушка с планшетом, старушка в старомодной шляпке с вуалью, какой-то «кришнаит» в белой простыне, обрюзгший гражданин с толстым портфелем, ещё кто-то… Антон с трудом различал лица, словно смотрел через мутное стекло.

- За проезд оплачиваем, - услышал он трубный глас с небес.

Антон вздрогнул и поднял взгляд: над ним стояла та самая утренняя незнакомка. Только теперь она была в оранжевой жилетке, чёрном берете, и через плечо у неё была перекинута сумка. Волосы подстрижены под каре. Взгляд строгий, неподкупный. Но это был именно тот взгляд.

- Простите, - Антон смущённо зашарил по карманам. Он не помнил, брал ли с собой бумажник. И очень может статься, что не брал.

В конце концов, ему удалось выловить одну монету в 15 копеек, случайно закатившуюся за подкладку куртки.

- Вот. Это всё, что есть, - он был уверен, что его немедленно «попросят» из троллейбуса. Но девушка-кондуктор спокойно приняла плату, вручив взамен отпечатанный на тонкой бумаге билет.

Антон в каком-то оцепенении смотрел, как она пошла дальше, как сумеречные пассажиры протягивали ей деньги (почему-то только монеты), как ловко отрывала она билеты от притороченного к сумке рулона и отдавала их оплатившим проезд.

Билет, кстати говоря, был самого простецкого вида. Такие печатали при советской власти. Красной типографской краской на тонкой бумаге. Возможно, они и остались с советских времён, залежавшись где-нибудь на складе. Любим мы складировать про запас. Но такова уж российская действительность: никто и никогда не может быть уверен в завтрашнем дне – то чума, то война…

Антон взглянул в окно. Город изменился. Он стал ещё сумрачнее: силуэты зданий лишь слегка выступали из общего фона, редко какое окно светилось землистым рябеньким светом, лёгкие линии проспекта были вычерчены твёрдым, чуть крошащимся графитом. Небо же пребывало акварельным, слегка сыроватым.

- Куда мы едем? – спросил он у девушки-кондуктора, когда та, обойдя салон, устало опустилась на сидение рядом.

- Вы ведь уже купили билет, - удивилась девушка вопросу. – Хотите самсу?

- Нет, спасибо.

- Берите. Путь долгий, ещё проголодаетесь, - она деловито вынула из сумки целлофановый пакет и аляповатый китайский термос. – У меня и кофе есть горячий… Угощайтесь!

Свет ламп был надёжен и уютен. Троллейбус двигался мягко, плавно ускоряясь и притормаживая. Кофе, налитый в крышку от термоса, почти не плескался. В другой руке Антон держал пластиковый пакет – тёплый, податливый, пахнущий восточным базаром.

Чем уютнее становилось внутри, тем тревожнее казалось снаружи. Какие-то багровые сгустки, оставленные незримым заревом, стекали по тёмному граниту, асфальту, стёклам, скатам крыш, по краям опалённых статическим напряжением туч… Город мрачнел. Сжимал зубы. Глядел на движущийся троллейбус исподлобья. Это уже были окраины. Пригороды. С холодным лезвием финского ножа в пропитанной алкоголем печени.

20. Калинов мост

Внезапно что-то изменилось. Непрестанный гул гигантского волчка смолк. Исчезла дрожь под подошвами туфель, словно человек, которого бил озноб, мгновенно окоченел. Движение, лишённое усилий, иссякло. Троллейбус стал.

Выглянувший из своей кабины водитель сообщил, ни к кому персонально не обращаясь:

- Напряжения нет. Обрыв.

Пассажиры заволновались. Кто-то хотел выйти, кто-то, напротив, предлагал ждать.

Слегка занервничал и Антон, наружу ему не хотелось: окунуться сейчас в грязно-серые сумерки казалось равносильным погружению в болотную жижу.

- Подождите, я узнаю, надолго ли это, - сказала девушка-кондуктор, покидая своё место.

Антон едва успел доесть самсу и допить чудесный крепкий кофе, как девушка явилась вновь.

- Тут обрыв провода. Но на другом берегу ток есть. Если дотолкать троллейбус вон до той развилки, то можно ехать дальше.

Сизоусый работяга в потёртой кожаной куртке и фуражке «пирожком» первый двинулся к дверям:

- Айда, мужики, разомнём косточки! – буркнул он уверенным баском.

Удивительно, но никто не возражал. Даже «кришнаит» безропотно потянулся к выходу. Деловитое оживление согрело сердца. У мужчин появилось дело, соответствующее их званию, - и это вселяло бодрость. Тьма за стеклом уже не казалась абсолютным злом, но лишь фоном для грядущего подвига. Ибо что есть мужчина без подвига? – так, млекопитающее… оно… средний род.

Сложнее всего было сдвинуть инертную массу с места, но, сдвинув, уже не составляло особого труда вкатить её на узкий, как зазубренное лезвие, мост. На странный понтонный мост, подобный которому Антон видел лишь на старинной гравюре. Деревянный настил был положен поверх выстроившихся в ряд – борт о борт – лодок, под которыми кипела чёрная, как смоль, вода. Мост вздрагивал и колыхался живым существом. Взрезая сыромятный ремень реки, он напрягал упругие древесные мышцы. Так же, как Антон напрягал свои в едином усилии с упёршимися в металлический корпус троллейбуса мужиками.

- Эй, ухнем!

Единственным джентльменом, оставшимся внутри, был мягкотелый водитель, а единственной леди, покинувшей электрический дилижанс, всё та же девушка-кондуктор. Так казалось Антону. Но он ошибся.