Остаться журналистом

Поднимаюсь и иду, успокаивая себя мыслью, что вряд ли эта хрупкая девушка проломила череп Хоакина. Ее руки дрожат, даже когда она просто держит лямку сумки. У нее глаза жертвы, а не палача. Но в Боготе внешность обманчива чаще, чем правдива.

Она не поднимается на второй этаж к реанимации. Вместо этого толкает тяжелую металлическую дверь пожарной лестницы. Петли скрипят, звук режет уши, но в шумном коридоре его никто не замечает. Она придерживает дверь, ждет, пока я подойду.

Во дворе пахнет сыростью и сигаретным дымом. Здесь нет камер. Идеальное место для разговора, который не должен состояться. Или для засады.

— Ты Сьерра? — сразу спрашивает она, как только дверь захлопывается, отрезая нас от больничного гула.

Голос тихий, немного грубоватый для девушки.

— Зависит от того, кто спрашивает, — отвечаю я, оставаясь на ступеньку выше. Чтобы видеть ее лицо сверху вниз. Психологическое преимущество, пусть и иллюзорное.

— Хоакин говорил о тебе, — она делает шаг назад, прижимаясь спиной к бетонной стене. — И я видела фото с тобой у него дома. Надеялась, что ты придешь навестить его. И, наконец, пришла!

И тут все мое преимущество рассыпалось от удара информацией. Кажется, охотник в моем лице внезапно стал добычей. Хоакин пускал ее домой. Может, поэтому Клара чувствовала чужого в квартире?

Валерия не ждет моих вопросов. Она начинает говорить, и слова вылетают из нее пулеметной очередью, сбивчиво, глотая окончания.

— Я не могу больше здесь оставаться, ты понимаешь? После того, что случилось... я видела, как его увозили. Кровь повсюду. Они знали, где он будет. У меня есть возможность уехать. Тетя в Кали зовет, говорит, нужна помощь с магазином. Это идеальный предлог. Я просто откажусь от работы. И просто уеду. Завтра. Или даже сегодня ночью. Зачем мне оставаться? Хоакин все равно в больнице, он не придет в себя скоро, а я... я просто не знаю... О чем я только думала, соглашаясь?

Она тараторит, жестикулируя свободной рукой, будто отгоняя мух. Я ловлю отдельные обрывки: «уеду», «боюсь», «магазин». Слишком много информации, слишком мало структуры. Паника делает ее бесполезной для меня прямо сейчас. Кроме того, кажется, Валерия ждала кого-то, кому могла бы все это выговорить. И хорошо для меня, и плохо…

— Стоп, — жестко говорю я, повышая голос. — Валерия. Стоп.

Она замолкает на полуслове, испуганно хлопая глазами. Ее грудь ходит ходуном. Не поправляет имя. Не удивляется, что я его знаю.

— Ты говоришь слишком быстро, — я делаю шаг вниз, сокращая дистанцию, но голос стараюсь держать ровным, успокаивающим. — Я не понимаю ни черта. Выдохни.

Валерия слушается, словно ребенок. Вдыхает глубоко, дрожащими пальцами поправляет капюшон.

— Расскажи все по порядку, — прошу я, глядя ей прямо в глаза. — Не про тетю и магазин. Расскажи, кто ты для Хоакина. И что ты видела в ночь нападения. Про какую работу говоришь?

Валерия опускает взгляд на свои кроссовки. Потом снова на меня. В ее глазах борьба: между желанием ответить и первобытным страхом.

Ее паника начинает передаваться мне, но я беру себя в руки:

— Ты ведь ждала меня тут, — с нажимом произношу я.

Давай же, Валерия, не сворачивай на половине пути...

— Да, но... — голос срывается. Она шумно выдыхает, будто пыталась удержать воздух в легких слишком долго. Плечи опускаются, словно она сбрасывает невидимый груз.

Я не отвожу взгляда. Молчаливое давление работает лучше вопросов. Я даю ей понять: назад дороги нет. Сейчас она либо расскажет мне все, либо уедет в Кали с чувством вины, которое будет съедать ее хуже любой угрозы.

— В Лос-Мартирес13[13]есть бар, — наконец выдавливает она, глядя куда-то поверх моего плеча. — Я должна была там работать. Администратором. Помогать одной девушке с текучкой. Закупки, наличка, графики...

Я киваю. Лицо каменное, хотя внутри все сжимается в тугой узел. Лос-Мартирес. Центр города. Гнилое сердце Боготы.

— Но... — она теряется, виновато смотрит на свои руки, сжимающие лямку сумки. — Я понимала, чье это место. Под кем там ходят. Думала, смогу просто закрывать глаза. Делать вид, что не вижу, кто заходит через черный ход. Всех этих детей. Не смогла.

Она делает паузу, сглатывает, будто слова царапают горло.

— Тогда я и наткнулась на Хоакина. Случайно. Он убедил меня рассказать все как есть. Про бар. Про людей. Про подростков, которые там постоянно находятся. Верил, что сможет написать громкий материал про это. — Ее голос становится совсем тихим. — Но они узнали.

В этот момент в ее взгляде вспыхивает настоящий животный ужас. Валерия всхлипывает, прикрывая рот ладонью, но я вижу не только страх. Я вижу ложь. Или, по крайней мере, недосказанность. В этой истории есть изъян, который режет глаз, как свежая царапина на лице.

— До тебя бы тоже добрались, если бы узнали, — уверенно произношу я, не давая ей времени на передышку. — Если они знают, что ты говорила с Хоакином, ты была бы следующей. Телом в больнице. Или трупом в канаве. А ты ходишь сюда. Открыто.

Валерия замирает, будто я только что зарядила ей пощечину. Воздух в лестничном пролете становится тяжелым, статичным. Теперь в ее глазах не просто страх за свою жизнь. Там паника разоблачения.

— И зачем так рисковать? — продолжаю я, наступая. — Зачем ходить к человеку, который уже ничего не скажет, и подставлять себя? Чтобы проверить, не очнулся ли он? Или чтобы убедиться, что он не расскажет лишнего, если придет в себя?

Кажется, я задала правильный вопрос. Даже больше — кажется, я уже знаю ответ. Пазл складывается слишком ровно. Бар. Информатор. Нападение. Выживший свидетель.

— Тырассказала о нем, — говорю я. Уже не спрашиваю. Констатирую. Тон слишком обвинительный, слишком жесткий, но мне плевать. — Ты отдала его им, чтобы спасти себя.

Валерия отшатывается от стены, будто от меня исходит жар. Ее лицо бледнеет еще сильнее, если это возможно. Она открывает рот, чтобы возразить, но звука нет. Только тихий, сдавленный стон. И в этом молчании — признание.

— И теперь не можешь жить сама с собой, — продолжаю я, вбивая последний гвоздь в ее хрупкие оправдания.

Валерия молчит. Опустив голову, она кажется еще меньше, чем есть на самом деле. Смотрит в пол, будто там можно найти ответ, который спасет ее душу.

Я же... тоже теряюсь. Не знаю, как продолжить этот диалог. Да и какие слова тут будут уместны? Что я могу сказать ей такого, чего она сама не знает о себе? Обвинять? Прощать? В этом бетонном колодце лестницы наши моральные дилеммы кажутся роскошью.

— Все вышло из-под контроля, — произносит она, наконец. Голос еле слышен. — Ты же знаешь... Ты знаешь, кто на самом деле владеет этой страной. Я... я притворилась, что выяснила, кто он и... все рассказала.

К сожалению, действительно знаю. Понимаю слишком хорошо.

Валерия была бы полной дурой, если бы не боялась. Страх в этой стране — не слабость, а инстинкт выживания. То, что творят эти бандиты... Пытки, исчезновения, безымянные могилы в пригородах. Это не страшилки для туристов. Это наша реальность. Легенды криминальных кругов, написанные кровью обычных людей.

Я смотрю на ее дрожащие руки и понимаю: она не злодейка. Она просто испуганная девочка, у которой не получилось стать героем. Которая попыталась выжить любой ценой. Но цена ее выживания — жизнь Хоакина. И это меняет все. Понимание не приносит облегчения.

Вздыхаю, чувствуя вкус пыли и безысходности. Снова прокручиваю наш диалог в голове, цепляясь за детали, как утопающий за соломинку. И вдруг застреваю на ее словах о работе. Бар. Доступ. Люди.

— А ты можешь рекомендовать меня на свое место? — спрашиваю я. Вопрос вырывается неожиданно даже для меня самой.

Валерия смотрит на меня, как на сумасшедшую. И это вполне оправданно. Я и сама себе сейчас кажусь ненормальной. Но, наверное, в этом и есть главное отличие таких журналистов, как я. Как Хоакин. Мы все немного безумны. Иначе в такой работе нельзя. Нельзя оставаться нормальным, когда вокруг столько гнили, и при этом ждать, что мир станет лучше от твоих статей.

Тем более сейчас, когда дело уже не только в правде. Мне нужно завершить дело Хоакина. Войти туда. Узнать все. Даже если для этого придется занять место того, кто его предал.

Глава 5.

Лос-Мартирес, Богота

25 марта 2020 г

...— Это безумие, — выдыхает Валерия. В ее голосе звучит неподдельный ужас.

— Нет, — твердо отвечаю я. Хотя, если честно, ее вердикт звучит куда разумнее моего плана. — Ты должна Хоакину. Это единственный способ хоть как-то искупить вину. Ты представишь меня как свою замену и спокойно уезжаешь. Несколько лет я жила в Европе. По профессии не работала. Для них я просто вернувшаяся эмигрантка, которой нужны деньги. Идеальная кандидатура. Проблем не должно возникнуть.

Я убеждаю не только Валерию. В первую очередь — себя. Это, пожалуй, самое большое мое безумие за всю жизнь. Влезать в логово тех, кто едва не убил моего друга. Но внутри что-то кричит, что я не могу стоять в стороне. Не сейчас.

— Надо только продумать легенду, — говорю я, переключаясь на режим работы. — Чтобы не было никаких различий...

Тогда, в разговоре с Валерией, когда эта мысль только посетила меня, план казался менее безумным. Но сейчас я стою напротив бара, через улицу, и чувствую ужас просто от энергетики этого места.

Лос-Мартирес всегда жил своей жизнью. Здесь время застыло где-то между колониальной эпохой и современными разборками. Узкие улицы, брусчатка, выбитая грузовиками, здания с облупившейся штукатуркой, где за каждым окном может скрываться дуло.

Бар называется «Ла Эскина». Уголок. Ироничное название для места, которое находится на перекрестке всех темных путей города. Фасад выглядит так себе. Кирпичная кладка почернела от времени и выхлопных газов. Единственное окно затянуто плотными шторами изнутри, хотя на улице еще светло. Над дверью мигает неоновая вывеска с названием, одна буква «L» перегорела, так что читается как «а Эскина». Звучит как диагноз.

Дверь массивная, металлическая, с глазком. Рядом — камера наблюдения. Она не замаскирована. Висит открыто, напоминая: мы видим тебя. Ты уже под прицелом.

Ветер поднимает пыль с мостовой. Мимо проходит мужчина в спортивном костюме, внимательно смотрит на меня. Я отвожу взгляд, делаю вид, что проверяю телефон. Сердце колотится где-то в горле. Но назад пути нет. И я перехожу улицу.

Дверь поддается не сразу. Внутри царит полумрак, витает табачный дым. Глаза привыкают медленно. После яркого дневного света улицы помещение кажется погруженным в вечные сумерки. Воздух вязкий. Пахнет жареной курицей, пивом, кофе и едким табаком. Здесь нет запаха пыли или затхлости, но и стерильностью не пахнет. Чувствуется рука уборщицы: полы подметены, столы протерты, но лак на столешницах местами содран до дерева, а винил на стульях потрескался от времени. Здесь время не застыло, оно течет лениво, как патока.

Интерьер простой, без претензий. Вдоль стен — ряды деревянных столов и стульев с мягкими сиденьями, которые видали лучшие времена. На полу — обычная плитка, местами потрескавшаяся, но относительно чистая. В углу работает старый кондиционер, шумно гудит и плюется холодным воздухом. По телевизору в углу без звука показывают футбол, картинки мелькают, освещая лица посетителей синеватым светом. Музыка играет тихо, какая-то сальса, ритмичная, но заезженная, создающая фон для разговоров.

Барная стойка тянется вдоль дальней стены. Дерево темное, потемневшее от времени и тысяч локтей. За ней — мужчина за тридцать. Широкоплечий, с короткой стрижкой и шрамом, пересекающим левую бровь. Он протирает бокал тряпкой. Его взгляд направлен на меня. Этот человек видел, как я вошла. Теперь он следит за мной, за каждым шагом к нему, а я чувствую липкий страх от его взгляда.

... Коридор реанимации кажется бесконечным туннелем. Свет ламп здесь слишком яркий, болезненно белый. Я иду по линолеуму, стараясь ступать бесшумно. Пост медсестер справа. Женщина в белом халате что-то яростно объясняет другой, тыча в карту. Они стоят спиной ко мне. Это мой шанс. Просто прохожу мимо, опустив взгляд, будто я здесь работаю и имею право быть в этой зоне. В Боготе уверенность открывает больше дверей, чем ключи.

Дверь в палату тяжелая, с маленьким квадратным стеклом. Толкаю ее плечом. Внутри воздух другой. Пахнет хлоркой, железом и чем-то сладковатым, медицинским.

Первое, что вижу — это аппараты. Стойка с капельницами, монитор с зелеными ломаными линиями, дыхательная трубка, уходящая в горло и приклеенная пластырем к коже, покрытой синяками.

Второе — это Хоакин.

Он лежит на кровати и выглядит будто меньше. Сломанным. Лицо отекшее, покрытое сине-фиолетовыми пятнами гематом. Левый глаз заплыл полностью, правый прикрыт коркой. На голове — бинты, местами просачивается желтоватая сукровица.

Руки лежат поверх одеяла. На правой — гипс. На левой — пульсоксиметр, мигающий красным огоньком в такт механическому писку.

Я подхожу ближе.

— Хоа, — шепчу, не могу сдержать вздох.

Тишина. Только аппарат делает вдох за него.

Шшш-ух. Шшш-ух.

Протягиваю руку, касаюсь его пальцев. Они холодные. Слишком холодные для живого человека. Кожа сухая, шершавая, будто жизнь уже начала покидать его тело.

И мне становится еще страшнее...

Замираю у стойки и силой воли отгоняю воспоминания. Они слишком живые, слишком болезненные. Нельзя думать о Хоакине сейчас. Нужно помнить, зачем я здесь.

Стараюсь выдержать взгляд мужчины со шрамом, не моргая. Заговариваю первой, молясь, чтобы голос не дрогнул:

— Добрый день. Я по поводу работы.

Он медленно опускает бокал на стойку. Его взгляд становится тяжелее, внимательнее. Мне стоит огромных усилий не отвести глаза. Несколько долгих, тягучих секунд он изучает меня, будто взвешивает. Наконец, он поворачивает голову и громко зовет какую-то Пилар.

Так... Женщина. Это хорошо. Валерия упоминала, что будет помогать какой-то девушке.

Занимаю место за стойкой, сумку устраиваю на коленях. Будь это нормальное собеседование, я бы уже достала резюме, репетировала самопрезентацию. Но в ожидании этой Пилар могу думать только об ужасах, творимых за этими стенами. Если верить записям Хоакина и словам Валерии, это сердце операции. Место, где подростки получают задания или отдыхают после «дел». Неужели я добровольно согласилась остаться здесь совсем одна?

От развития этой тревожной мысли меня спасает шум открывшейся двери. Я не строила фантазий, как должна выглядеть девушка здесь, но Пилар удивляет. Ей лет двадцать, не больше. Точеная фигура, подчеркнутая узкими джинсами и коротким топом. Длинные черные волосы, пухлые губы. Несколько секунд я просто смотрю на нее, представляя, какой фурор такая красотка производит на местных клиентов.

— Спасибо, Кэп, — говорит она с улыбкой, обращаясь к бармену.

Кэп? Капитан? Тот самый «Капитан» из записей Хоакина?

Успокойся, Сьерра. Ты никак не должна реагировать на это обращение!

— Привет, я Пилар. А ты... видимо, Сьерра, — продолжает она, выходя из-за стойки.

Ее голос приятный, мягкий, чисто девчачий. И у меня внутри все переворачивается от этого контраста. Невозможно совместить эту кукольную внешность, этот голос с тем грязным делом, которым они здесь занимаются. Встаю. Улыбаюсь. Протягиваю ей руку.

— Да, приятно познакомиться, Пилар, — отвечаю я, пытаясь считать хоть что-то в ее глазах. Но там только веселые искорки.

Кто она? Чья-то дочь? Любовница босса? Или просто менеджер этого ада? У нее явно есть крыша, раз она чувствует себя в этом логове так свободно, словно в собственном кафе на районе. Ее уверенность завораживает. Пилар дарит мне еще одну ослепительную улыбку и жестом указывает на столик в углу, приглашая следовать за ней. Ее движения легки, игривы, бедра покачиваются в ритм музыке.

Иду за ней, стараясь не смотреть по сторонам. Присаживаюсь на жесткий стул, лихорадочно пытаясь придумать новую модель поведения. Быть скромной? Быть дерзкой? Но все попытки выстроить стратегию проваливаются, когда я замечаю в ее руке колоду карт таро. Она ловко тасует их, и они веером раскладываются на лакированной поверхности стола.

— Вытяни одну, — тут же просит Пилар. Голос все тот же, сладкий, но в нем звучит нотка игры. — На удачу.

Таро? Серьезно?

Смотрю на рубашки карт. Они потертые, засаленные. Пилар явно часто пользуется ими.

Протягиваю руку. Пальцы слегка дрожат, но я заставляю их замереть. Выбираю наугад. Вытягиваю. И тут же, повинуясь жесту Пилар, кладу карту на стол рубашкой вверх. Я не вижу, что там изображено.

Пилар наклоняется, приподнимает уголок карты одним ногтем. Смотрит.

Ее лицо меняется. Она смеется. Звонко, искренне.

— О, вот это да! — она поднимает на меня сияющие глаза. — Ну ты и счастливица, Сьерра. Редкий выбор.

Пилар не показывает мне карту. Быстро прячет ее обратно в колоду и ловким движением собирает карты в стопку.

— Что там было? — не выдерживаю я.

— Секрет, — Пилар подмигивает. — Если расскажу, удача уйдет. Но скажу так: тебе у нас понравится. Мы любим таких, как ты. Решительных.

Облегчение накатывает волной, но я не показываю виду. Киваю, принимая правила игры. Не самое страшное, что могло тут произойти.

— Я просто ищу работу, Пилар. Надежную. Мне нужны деньги.

— Работа будет, — она становится чуть серьезнее, но улыбка не сходит с губ. — Но запомни главное правило, Сьерра. — Она наклоняется ближе, и я чувствую запах ее духов — сладких, тяжелых, с ноткой жасмина. — Ты здесь глаза и уши. Не рот. Видишь что-то странное — говоришь мне. Видишь полицию — говоришь мне. Видишь, как кто-то из наших лишнее говорит — тоже мне. Поняла? Мы тут семья. А семью надо беречь.

— Поняла.

— Хорошая девочка. — Она встает, поправляет топ. — Оставайся сегодня. Скоро будут приходить гости. Посмотришь. Я все тебе покажу. Договоримся об оплате.

Она уходит и машет мне на прощание рукой. Колоды карт нет, но ощущение игры осталось. Я не знаю, какую карту вытянула. Да и это, наверное, уже не имеет значения. Остаюсь одна за столиком и до конца не догоняю реальность. И это все собеседование? Серьезно?

Интуиция орет, что есть какой-то подвох. Но... мысли тут же возвращаются к другому. К тому, что уже этой ночью я смогу посмотреть, что происходит в этом месте.

***

Ужас овладевает мной медленно, но неотвратимо. Сначала это просто холодок вдоль позвоночника, потом — тяжелый камень в желудке. Я стою не за стойкой, а сижу рядом с Пилар, у ее столика в углу, который служит ей своеобразным командным пунктом. Слушаю инструктаж, и невольно восхищаюсь изменениями в ней.

Та игривая девчонка, что гадала мне на картах, исчезла. Пилар знает каждого входящего, кивает одним, игнорирует других, ее взгляд скользит по залу как сканер.

А людей становится все больше. Парни в спортивных костюмах, мужчины в дорогих куртках, несколько подростков, которые выглядят слишком взрослыми для своих лет. Они не шумят, не заказывают еду, а просто занимают угловые столики, тихо переговариваются.

Запоминаю. И понимаю, что глазеть на них нельзя. Ни на кого нельзя. Даже в первый день нельзя все списать на любопытство. В таких местах — это самый опасный порок.

Пилар говорит о документах, заказах, поставках. Даже такому злачному месту нужна рутинная административная работа. Киваю, делая вид, что запоминаю графики поставок алкоголя, но мыслями совершенно далеко от этого.

Вдруг Пилар обрывает себя на полуслове, будто вспоминает что-то важное. Ее лицо озаряет искренняя, почти детская радость.

— Вирхилито! — восклицает она и почти бежит навстречу вошедшему.

Я не сразу разглядываю его в полумраке. Мужчина. Лет тридцать. Высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой и двухдневной щетиной. Черная футболка в обтяжку подчеркивает рельеф мышц. Он двигается тяжело, уверенно. Пилар смачно чмокает его в щеку. Он отвечает сдержанным объятием. Его взгляд скользит по залу, оценивая обстановку, и только потом останавливается на мне.

Так. Видимо, это кто-то из тех, благодаря кому она чувствует себя здесь в безопасности. Кто-то из своих. Кто-то важный.

— Сьерра, познакомься. Мой брат — Вирхилио, — представляет она, повернувшись ко мне. — А это моя новая помощница — Сьерра.

Натягиваю улыбку, поднимаюсь из-за столика и протягиваю руку. Вирхилио медлит. Его темные глаза изучают меня пару секунд, прежде чем он отвечает на рукопожатие. Ладонь жесткая, горячая и сухая. Вирхилио не говорит ни слова. Просто кивает.

— Я сегодня задержусь, — продолжает Пилар, обращаясь к брату, будто его молчание — норма. — Не могу же я оставить ее тут одну в первый день. Вдруг что-то пойдет не так.

Вирхилио снова кивает. Никаких возражений. Никаких вопросов. Только тяжелое присутствие, заполняющее пространство вокруг нас.

Он излучает тяжелую, давящую энергетику. Это не просто физическая сила, хотя мышц под футболкой явно достаточно, чтобы сломать кого-нибудь пополам. Это нечто иное. Ощущение хищника, знающего, что клетка открыта и он в любой момент может выйти и напасть. Чувствую, как инстинкт самосохранения требует сжаться, стать меньше, незаметнее, слиться с обоями. Вирхилио не говорит, но его молчание звучит громче любых угроз.

Пилар, кажется, не замечает этого напряжения. Или просто привыкла к нему. Она болтает, поправляя прядь волос, явно соскучившись по брату. Отсутствовал какое-то время?

— Кстати, Кэп тебя спрашивал, — небрежно бросает она. — Говорил, что есть какая-то проблема. Достал вопросами о тебе. Говорю ему: «позвони уже и спроси сам».

В этот момент Вирхилио снова смотрит на меня. Короткий, резкий взгляд. В нем нет открытой злости, но есть четкое предупреждение: «Ты не должна это слушать». Он чуть заметно хмурится, глядя на сестру, словно немой укор за неосторожность. Зачем обсуждать дела при новой сотруднице, которую они видят первый час?

Но Пилар будто не замечает этого выговора. Она просто машет рукой, улыбаясь мне извиняющейся улыбкой.

— Ладно, разберусь, — говорит Вирхилио. Голос низкий, глухой, будто идет из глубины груди. — Буду у себя. Набери, когда закончишь.

Он поворачивается и идет к задней комнате. Только сейчас через открытую дверь замечаю занавеску из бусин. Его шаги не слышны, но я чувствую вибрацию каждого движения.

— Не обращай внимания, — шепчет Пилар, когда Вирхилио исчезает из поля зрения. — Он всегда такой. Сама серьезность.

— Я поняла, — тихо отвечаю я.

И знаю: это не серьезность. Это осторожность.

— Так, ладно, на чем мы остановились? — вспоминает Пилар, забавно хмурясь. — Ааа. Пошли, я покажу тебе склад.

Иду за ней по узкому коридору, и вдруг чувствую на себе тяжелый взгляд. Он физически ощутим, как прикосновение горячей ладони между лопаток. Я не оборачиваюсь. Инстинкт кричит не делать резких движений. Но ощущение не исчезает, даже когда мы проходим за угол, туда, где занавеска из бусин скрывает кабинет Вирхилио.

Он смотрит. Через стену. Через закрытую дверь. Через камеры, которые тут наверняка есть.

Вирхилио что-то решает в этом заведении. Не зря Кэп спрашивал о нем.

Это не паранойя. В таких местах воздух меняется, когда на тебя нацеливаются. Я чувствую, как затылок начинает покалывать. Каждый волосок на теле стоит дыбом. Это проверка. Он хочет увидеть, буду ли я осматриваться. Проверит мою нервную систему. Или просто сканирует новичка. В таких местах решают не карты таро. Вирхилио явно будет ко мне присматриваться. Если я дернусь — значит, боюсь. Если боюсь — значит, есть что скрывать.

Узнать бы теперь, какое положение он тут занимает...

— Здесь у нас запас алкоголя, если с поставками проблемы, — голос Пилар звучит словно издалека. Она открывает дверь склада, свет вспыхивает резко, больно бьет по глазам. — Или какие-то непредвиденные вечеринки. В общем, если возникает острая необходимость, то берем отсюда. Трезвые посетители хуже пьяных порой.

На складе тесно. Стеллажи упираются в низкий потолок, ломятся от коробок с виски, ромом и текилой. Воздух спертый, пахнет картоном и пылью. Лампа под потолком моргает, создавая нервную пульсацию теней.

Мой взгляд скользит по полкам, автоматически фиксируя детали. Инвентарь, сроки годности, расположение ящиков.

Все еще чувствую камеру. Маленький черный купол в углу под потолком. Красный глаз индикатора горит ровно. Не смотрю на него напрямую. Опускаю взгляд на свои ботинки.

Хорошо. Пусть смотрит. Пусть видит послушную девочку из Европы, которая боится потерять работу.

А я буду смотреть в ответ.

И получу ответы на все свои вопросы.

Глава 6.

Лос-Мартирес, Богота