Остаться журналистом

На пороге стоит Клара, старшая сестра Хоакина. Я видела ее пару раз на днях рождения, всегда улыбчивую, шумную. Сейчас она не похожа на себя.

На ней мятая блузка, волосы собраны кое-как в пучок. Но главное — лицо.

Оно осунулось, словно с нее сошла вся жизнь. Веки опухшие, красные, явно от слез. Под глазами темные мешки, будто ее били. Она смотрит на меня не узнающим взглядом, словно я призрак.

— Сьерра? — голос хриплый, сорванный.

И мне становится страшно.

— Привет, — здороваюсь я.

Она молча отступает в сторону, пропуская меня. Дверь закрывается с хлопком. В квартире полумрак. Шторы плотно задернуты, свет горит только в коридоре и от торшера. Воздух спертый, пахнет валерьянкой. Я так и мнусь у двери. Хочу спросить: «Где он?», но слова застревают в горле. Не решаюсь. Вместо этого внимательно наблюдаю за Кларой.

Она проходит на кухню, не включая свет, и опирается руками о столешницу. Ее спина напряжена, будто она ждет удара. В этом напряжении читаю то, что Клара не говорит вслух. Вспоминаю ее пьяный голос на дне рождения Хоакина, три года назад. Она тогда налила вина и сказала через стол, глядя ему в глаза: «Твое любопытство тебя когда-нибудь убьет». Клара всегда ненавидела нашу профессию. Ненавидела то, как горели глаза у брата, когда он говорил о разоблачениях. Для нее журналистика была не службой обществу, а медленным самоубийством.

И сейчас, глядя на ее согнутую спину, я вижу, что эта ненависть достигла апогея, но смешалась с беспомощностью. В ее позе читается немое: «Я же предупреждала».

Тишина тянется невыносимо долго. Решаюсь пройти за Кларой.

— Его нет здесь, — наконец говорит она. Голос тихий, без эмоций, будто она зачитывает сводку новостей.

Я вздрагиваю. Она не дожидается вопроса и продолжает. Буквально выплевывает мне эту информацию в лицо:

— Он в больнице, — продолжает Клара, поворачиваясь ко мне. В ее глазах нет слез, только сухая, выжженная злость. — На него напали. Два дня назад. Когда он вышел из редакции.

У меня холодеют руки. Представляю темную улицу, силуэты, удары.

— Насколько серьезно? — выдавливаю я.

— Три перелома. Внутреннее кровотечение. Черепно-мозговая. Хоакин в реанимации. Врачи говорят, что травмы серьезные. У него пробита голова.

Хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть. Реанимация. Мозг лихорадочно пытается сложить пазл. Встреча с информатором. Статья о тренированных подростках. И вот результат. Это — жестокое предупреждение.

Во взгляде Клары — обвинение. Чистое, незамутненное. Ей слишком больно за брата, и этот яд нужно куда-то девать, поэтому она выливает его на меня. На ту, кто стоит рядом, кто из той же профессии.

И я не могу ее винить. Это ее младший брат. Пусть разница в возрасте между ними всего несколько лет, но Клара всегда относилась к Хоакину как к еще одному своему ребенку. Она защищала его, кормила, ругала за поздние возвращения, пыталась уберечь от самого себя.

У Хоакина ведь нет никого другого. Ни жены, ни детей. Его единственная семья — это мы, его коллеги, и его бесконечные статьи. Он вечно носится со своими расследованиями, жертвуя личным ради общественного. Отдает жизнь за строки, которые кто-то прочтет за утренним кофе. И теперь Клара смотрит на меня как на соучастницу этого жертвоприношения.

— В какой он больнице? — интересуюсь я, зная, что Кларе не нужны слова утешения от меня. Она хочет, чтобы я убралась. Чтобы ничто сейчас не напоминало ей о журналистике.

— Южный госпиталь, — глухо отзывается Клара.

— Спасибо.

Не успеваю договорить. Клара уже отворачивается, будто мое присутствие физически жжет ей кожу. Слышу тихий, сдавленный всхлип. От этого звука внутри все сжимается, становится тяжелее дышать.

Механически смотрю на часы. Без десяти восемь. Наверное, в больницу ехать уже поздно. Да и в реанимацию пускают только ближайших родственников, а не бывших коллег, которые сбежали за океан.

Но все равно попытаюсь. И...

Смотрю, как вздрагивают плечи Клары под тонкой тканью блузки. Вопрос жжет язык, но я не знаю, стоит ли его задавать. Сейчас любое неверное слово может стать искрой в пороховой бочке.

Словно почувствовав мое колебание, Клара резко поворачивается. Ее взгляд нетерпеливый, колючий. Кажется, она сдерживается из последних сил, чтобы не сорваться, чтобы не ударить меня. В ее глазах читается желание найти виноватого, и сейчас я — самая удобная мишень. Но если цена ответа — пощечина, я готова принять ее.

— Ты знаешь, с кем он должен был встретиться в тот день?

— Нет, — фыркает Клара, отводя глаза. — При поступлении в больницу при Хоа не было никаких вещей. Телефона, ноута, даже его блокнота. Полиция говорит, что это было ограбление.

В ее голосе проскальзывает нервная усмешка. Горькая, ломаная. Так жестоко не грабят даже в Боготе.

— И... — Клара замолкает, затем снова смотрит на меня, внимательнее, будто взвешивает, стоит ли говорить это: — Мне кажется, здесь кто-то был. В квартире. Не знаю точно... Когда я пришла сюда... У Хоакина, конечно, всегда бардак, но...

Она обводит рукой комнату. Я понимаю, о чем она. Беспорядок хозяина и беспорядок чужака — это разные вещи. Чужого в доме чувствуешь кожей, даже если ничего не пропало.

— Ты сообщала об этом полиции? — спрашиваю, хотя заранее знаю ответ.

Усмешка Клары понятнее любых слов. Что сообщить? Мне кажется, в квартире моего брата кто-то был?

— Понятно, — хмыкаю я.

В голове продолжают лихорадочно вертеться шестеренки: банды, тренированные подростки. И в этот момент понимаю: полиция закроет дело через неделю. Клара не будет копаться в этом. Хоакин без сознания. Если я хочу узнать, кто тот таинственный информатор и за что Хоакин попал в реанимацию, разобраться придется мне. Самой.

Но изменится ли что-то в этот раз?

— Я могу осмотреться в его спальне? — осторожно спрашиваю. — Возможно, он оставил какие-то записи... Черновики.

Взгляд Клары меняется. В нем появляется что-то новое, помимо боли и злости. Она смотрит на меня как на сумасшедшую. И, наверное, в этом есть логика. Но потом в ее глазах вспыхивает искра безнадежности. Она словно убеждается, что я, как Хоакин. Чую что-то. И иду, несмотря ни на что. И никакие слова не убедят меня в обратном, даже если на пути я пойму, что это путь в могилу.

Все-таки это действительно болезнь. Чертово психическое расстройство. Или даже сумасшествие. Ведь… кажется именно такое определение, когда ты делаешь одно и тоже, надеясь на иной результат.

— Осмотрись, — устало выдает она.

Благодарю ее, наконец, спрашиваю, могу ли чем-то помочь, но Клара лишь мотает головой.

— Мне ничего не нужно, — тихо говорит она, не оборачиваясь. — Просто найди то, ради чего его чуть не убили. И сделай так, чтобы это не было зря.

Глава 3.

Спальня Хоакина похожа на комнату подростка, а не взрослого мужчины.

На стенах — постеры. Выцветшие распечатки любимых групп десятилетней давности. Один угол украшен картой Средиземноморья — мечта, которую он откладывал каждый год. «Когда закончу этот материал», «Когда получу премию».

Кровать узкая, металлическая, скрипучая. Постельное белье смято, одеяло сбито в ком на полу. Здесь не спят, а валяются. На стуле у окна — гора одежды: джинсы, футболки, пиджак, который он надевал только на важные встречи. Все свалено в одну кучу.

На полу — книги. Прямо на ламинате. Стопки высотой до колена. Комиксы, переплетенные с серьезной литературой по политологии. «Хранители»11[11]лежат рядом с трудами по кризисам в арабских странах. Детство и работа, перемешанные в единый хаос.

Прохожу по комнате и нервно усмехаюсь. Как же странно сейчас быть здесь. Поворачиваю голову. Прикроватная тумбочка завалена хламом. Пачка сигарет, две зажигалки, блокнот с вырванными страницами, стакан с водой, в котором плавает муха.

Беру блокнот, включаю основной свет и всматриваюсь в отпечаток старых записей, как в каком-нибудь детективном сериале.

Если тут кто-то действительно был, то наверняка не стал бы тратить время на вырывание листов.

Кладу блокнот на место и задумываюсь: что же я хочу здесь найти? Сажусь на стул Хоакина и делаю медленный круг, внимательно осматривая комнату.

Он скрипит под моим весом. На секунду закрываю глаза, представляя, как мой друг сидит здесь ночью.

Открываю. Взгляд скользит по столу. Здесь царит контролируемый беспорядок, понятный только Хоакину. Среди пустых кружек и огрызков карандашей лежит диктофон и жесткий диск.

Так... если бы сюда вломились с целью узнать что-то по работе, то такие вещи бы взяли сразу. Или искали что-то определенное?

Не могу ответить на этот вопрос и продолжаю поиски. Начинаю с ящиков. Верхний открывается легко. Внутри — мусор: скрепки, старые чеки, пачки сигарет, зажигалки. Ничего полезного. Второй ящик тоже полон бумаги: счета, контракты, распечатки интервью. Здесь все аккуратно сложено.

«Да уж, Хоа, расставил приоритеты», — усмехаюсь я.

Третий ящик заедает. Приходится дернуть ручку сильнее. Металл скрежещет, словно сопротивляется. Внутри, кажется, пусто, если не считать слоя пыли. Провожу рукой по внутренней стенке, ощупывая дерево, и натыкаются на неровность в углу. Скотч.

Поддеваю ногтем. Отклеиваю небольшой черный конверт, прилипший к днищу. Внутри — флешка. Никаких опознавательных знаков. Просто черный пластик.

Сжимаю ее в ладони. Сердце тут же бьется чаще.

И зачем-то оглядываю комнату еще раз. Теперь вижу следы, которых не заметила сначала. Книги на полке сдвинуты. Ковер у стола чуть завернут. Кто-то искал что-то до меня. Или сам Хоакин пытался спрятать это в спешке, понимая, что времени нет? Может, вторжения действительно не было? Но Хоакин его опасался и сам спрятал флэшку? Поэтому подобный бардак кажется Кларе чужим?

Кладу флешку в карман джинсов и задвигаю ящик.

У журналистов всегда есть копия информации. Какая-то подстраховка. И Хоакин явно понимает опасность расследования.

Выхожу из комнаты, слышу шум. Клара все еще что-то делает. Решаю больше не нервировать ее и вызываю такси до дома.

***

Флешка будто бы жжет карман изнутри, но я старательно это игнорирую. Смотрю в окно такси, наблюдая, как меняется город. Мы спускаемся с холмов Энгативы вниз, к югу.

Водитель молчит. Изредка оценивающе поглядывает на меня через зеркало заднего вида. Возможно, заметил, как я прижимаю руку к карману, будто защищаю что-то хрупкое и опасное. Убираю ее, скрещиваю руки на груди. Нельзя показывать страх. В Боготе страх — это запах крови для акулы.

Поездка тянется невыносимо долго. Каждый светофор, будто издевается. Но мы доезжаем. Такси замедляется у знакомого подъезда

— Приехали, сеньорита, — говорит водитель. Голос нейтральный.

— Спасибо.

Выхожу. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь морось, которая липнет к лицу. Приходит уведомление о списании денег за поездку, жду, пока машина уедет, вдыхаю прохладный воздух. Огни фар растворяются в темноте, и я остаюсь одна на пустой улице.

Где-то недалеко, как всегда, лает собака, шумит телевизор в открытом окне на первом этаже.

Иду к подъезду. Ключ уже в руке. Ноги сами несут меня, но не дохожу.

Вдруг слышу голоса. Мальчишеские. Смешок, обрывки фраз, звук чиркающей зажигалки.

Замираю. Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Рука автоматически тянется к карману, где лежит флешка.

Вглядываюсь в темноту угла. Там крутится группа подростков. Пятеро или шестеро. Все в похожей мешковатой одежде, капюшонах или кепках, лиц не разобрать. Они просто стоят, слоняются без дела. Обычное явление для вечера в Боготе. Тем более в моем районе, где молодежи нечем себя занять. Но сегодня все начинает казаться иначе.

Хоакин. Статья. Тренированные подростки. Усаке. Суба.

Эти ребята выглядят, как обычные уличные парни. Широкие худи, капюшоны, сигареты. Но паранойя, официально набравшая силу после информации от Клары, шепчет другое.

А если это они?

А если они не просто курят, а ждут меня?

А если кто-то действительно был в квартире Хоакина, и теперь они следят за мной?

Сердце набирает ритм. Чувствую, как по спине бежит холодная струйка пота, несмотря на прохладу.

Один из них поворачивает голову в мою сторону. Я не вижу его глаз, но чувствую пронзительный взгляд.

Не паникуй. Ты здесь живешь. Ты своя.

Делаю глубокий вдох. В легких снова привычная тяжесть высоты.

Не ускоряя шаг, чтобы не выглядеть как жертва, иду дальше. Толкаю дверь.

За спиной слышу смех. Обычный, подростковый. Возможно, они просто смеются над моей осторожностью. Или над чем-то своим.

Захожу в подъезд. Темнота коридора поглощает меня. Только здесь, за железной дверью, я позволяю себе выдохнуть.

Это просто паранойя. Усталость. Страх за Хоакина.

Но рука все еще проверяет карман с чертовой флешкой.

Да уж, Сьерра, меньше недели в Боготе, а уже сходишь тут с ума...

***

Ноутбук включен уже минуты три, а я так и пялюсь на флешку, которую никак не решусь решиться вставить. Драматизм, конечно, зашкаливает. Сижу в темноте родительской гостиной, только экран отбрасывает синеватые блики на стены.

Наконец, вставляю. Щелчок пластика. Звук подключения устройства кажется оглушительным в тишине квартиры. На экране появляется значок диска. Назван просто: «H». Без фантазии. Хоакин никогда не был поэтом в мелочах.

Открываю. Папки названы хаотично: «Аудио_01», «Скан_23», «Бар», «Законопроект_178». Никакой системы, только поток сознания человека, который боялся, что его убьют раньше, чем он успеет навести порядок.

Кликаю на текстовый файл «Бар».

Строки прыгают перед глазами. Заметки обрывочные, будто писались на бегу, одной рукой, пока другая держала кофе или сигарету.

«Встречи по вторникам. Задний зал. Владелец сотрудничает с сенатором? Проверить».

«Официант передавал конверты. Не деньги. Документы».

«Называют место «Убежище». Иронично для притона».

Переключаюсь на файл «Инструктор».

Здесь еще меньше конкретики. Только теории, соединенные стрелками и вопросительными знаками.

«Бывший военный? Уставные движения».

«Не наркотики. Идеология».

Чувствую, как нарастает раздражение. Это не расследование. Это черновик расследования. Хоакин был в процессе. Он собирал пазл, но не успел вставить последние куски.

Открываю файл про законопроект. Скан документа. Поправки к закону о молодежных спортивных организациях. На первый взгляд — скучная бюрократия. Гранты, финансирование секций, поддержка талантов. Но Хоакин оставил комментарий на полях, выделенный красным маркером в скане: «Отмывание через спорт. Легальный доступ к детям. Родительское согласие — формальность».

Вот оно. Звено цепи. Государственные деньги идут в частные карманы, а на выходе получаются тренированные подростки, которые ломают кости журналистам в темных переулках. Все чисто. Все законно. На бумаге.

Но все это — лишь домыслы.

Домыслы человека, которого сейчас невозможно об этом расспросить.

Поэтому я удобнее усаживаюсь и начинаю делать то, что хорошо умею — устанавливать связи. Беру новый блокнот, выписываю туда все фамилии, названия законопроектов и погружаюсь в поиск.

***

Сан-Кристобаль, Богота

23 марта 2020 г

Прихожу в себя от боли в спине. Часы в углу ноутбука показывают третий час ночи. Позвоночник ноет, требуя разминки. С трудом разгибаюсь, суставы тихо хрустят. Кофе. Сейчас нужно только это.

И я бреду на кухню, прихватив свои записи. От экрана надо отдохнуть.

Страницы исписаны моим почерком — крупным, нервным, местами неразборчивым. Стрелки, кружки, вопросы со знаками препинания. Перечитываю то, что накопила за последние пять часов.

«Сенатор Веласкес.

«Бар «Убежище».

«Инструктор — позывной «Капитан» — армия? ESMAD?». Просто звание, не имеющие ничего общего с военной службой?12[12]

Понимаю, что в поиске ответов наплодила лишь еще больше вопросов, и усмехаюсь. Это значит лишь одно — расследование официально началось.

***

Тем не менее ненадолго откладываю поиск и проверку информации и выезжаю к Хоакину. Нет еще и девяти утра, но плевать. Может, так даже лучше. В больнице будет меньше народу, медперсонал будет сговорчивее.

Выхожу из дома. Утро в Сан-Кристобале серое и вязкое. Воздух пахнет влажным бетоном и выхлопными газами просыпающихся автобусов. Люди спешат на работу. Обычная жизнь.

Добираюсь до больницы долго и нудно, собрав все утренние пробки, но все-таки оказываюсь на месте.

Вхожу внутрь. Здесь нет стерильной тишины частных клиник севера. В госпитале шумно, душно и пахнет хлоркой. В коридорах тесно: люди сидят на полу, на подоконниках, ждут новостей у дверей операционных. Санитары катят тележки, перекрикивая друг друга. Это живой организм, который дышит с трудом.

Подхожу к посту медсестер. За стойкой — женщина лет пятидесяти, с уставшим лицом и тяжелым взглядом. Она даже не смотрит на меня, продолжая перебирать какие-то бумаги.

— Здравствуйте! Мне нужна информация о пациенте, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но не агрессивно. — Хоакин Арана-Фасио.

Медсестра даже не поднимает глаз.

— Только родственники. Первой линии. Супруги, родители, дети.

— Я его невеста, — вру я. — Меня зовут Сьерра. Меня не было в городе, я только прилетела.

Наконец, медсестра смотрит на меня. В ее взгляде нет сочувствия, только профессиональная усталость и скепсис. Она видела сотни таких «невест».

— Невеста — не жена, — отрезает медсестра.

— Понимаю, но…вы тоже поймите. Я прибежала сразу, как узнала. Клара, его сестра, снаружи, она... — я делаю паузу, будто подбирая слова, — ей плохо стало. Она не может зайти.

Медсестра вздыхает. Глубоко, шумно. Откидывается на спинку стула, который жалобно скрипит.

— Сеньорита, у нас правила. Но... — она оглядывается, видимо, слишком устала, чтобы спорить и что-то вбивает в компьютере. Коридор пуст, только санитар катит тележку в конце зала. — Состояние тяжелое. Коматозное. Черепно-мозговая, множественные переломы. Дышит сам, но слабо. Прогнозов никто не дает.

Комa. Я знала, что все плохо, но слышать это вслух — другое дело.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Медсестра кивает, уже собираясь вернуться к своему экрану, но вдруг останавливается. Смотрит на меня странно. В ее глазах вспыхивает что-то человеческое, смешанное с любопытством.

— Вы правда невеста? — спрашивает она чуть тише.

— Да. А что?

— Просто... — она мнется, поправляя воротник халата. — К нему тут ходит. Девушка.

Я напрягаюсь. Это уже что-то интересное. У Хоакина нет времени на личную жизнь, только случайные связи.

— Какая девушка?

— Ну, не родственница. Одна приходит с его появления. Сидит подолгу. Врачи ворчат, но она будто... своя. — Медсестра хмыкает, и в этом звуке я улавливаю знакомую нотку. Женскую солидарность, смешанную с осуждением. — Вы уж простите, если что. Все эти мужики...

Внутри у меня все сжимается.

В медсестре взыграл какой-то триггер. Усталая женщина, видящая чужую боль каждый день, вдруг решила стать хранительницей морали. Или просто ей хочется сплетен, чтобы разбавить серую рутину смен. Я вижу шанс. Если я начну давить как журналист, она закроется. Если я сыграю на эмоциях — она откроется.

Меняю выражение лица. Расслабляю плечи, будто меня ударили под дых. Добавляю в глаза боли, смешанной с гневом. Губы слегка дрожат.

— Одна? — переспрашиваю я, и голос предательски срывается на шепот. — Вы уверены?

Медсестра оживляется. Ей нравится, что она обладает информацией, которая важна. Она чувствует себя полезной, значимой в этом хаосе.

— Видела своими глазами, — кивает она, понижая голос, будто мы делим государственный секрет. — Молодая. Симпатичная. Темные волосы, до плеч. Всегда в капюшоне, но однажды сняла, когда жарко стало.

Делаю шаг ближе к стойке, опираясь на нее локтями. Теперь я не посетитель. Я сообщница.

— И как она себя ведет? — спрашиваю, стараясь, чтобы в голосе звучала ревность, а не допрос. — Он... он ей что-то говорил?

— Он без сознания, сеньорита, — медсестра закатывает глаза, но тут же смягчается. — Но она сидит рядом. Говорит сама. Иногда плачет. И... — она заминается, оглядываясь на коридор. — Она спрашивала про его вещи. Про телефон. Про сумку.

Холодок пробегает по спине. Телефон. Сумка. Именно там могли быть заметки, которые не попали на флешку. Или она искала то, что уже забрали?

Кто эта женщина? Информатор? Друг? Враг?

— Вы не знаете, как ее зовут? — я смотрю на медсестру взглядом загнанного зверя. — Пожалуйста. Мне нужно знать... вдруг она знает что-то о том, кто навредил ему? Или... — вспоминаю версию с ревнивой невестой, — вдруг это все из-за этой сучки? Охх, Хоа... Он же клялся мне! Скотина! Но... вдруг это ее муж или парень? Или ревнивый бывший?

Медсестра сочувственно кивает, и в ее глазах теперь читается не просто любопытство, а настоящее участие. Мы уже не посетитель и персонал. Мы две женщины, обсуждающие непутевого мужика. Это именно та связь, которая мне нужна.

— Понимаете, сеньорита, — наклоняется она ближе, понижая голос до шепота. — Мне тоже так показалось. Она какая-то... дерганая. Смотрит по сторонам. И когда полиция приходила, она сразу вышла. Испарилась.

— Испарилась? То есть сбежала? — переспрашиваю я, и в моем голосе звучит искреннее удивление, которое медсестра ошибочно принимает за ревнивую догадливость.

— Да. Чтобы не встречаться с ними. Вот я и думаю... Может, она знает, кто это сделал? Или боится, что спросят лишнего?

Я киваю, будто соглашаясь с ее житейской мудростью, хотя внутри каждый нейрон работает на обработку информации. Избегание полиции. Это не просто любовница. Это кто-то, кто находится под угрозой. Или кто-то, кто прячет улики.

— Вы не запомнили, когда она обычно приходит? — спрашиваю я, стараясь звучать так, будто хочу подстеречь эту «сучку» у входа.

— Вечером. После шести. Когда смена меняется. — Медсестра барабанит пальцами по столу. — И еще... Она называла имя. Когда регистрировалась в первый раз. Я видела в журнале.

Сердце ускоряется. Вот оно. Золотая жила.

— Какое имя? — я впиваюсь в нее взглядом.

— Валерия. Валерия... что-то там. Фамилию не помню. И почерк у нее неразборчивый. Рука дрожала.

Валерия. Имя ничего мне не говорит. Да и вряд ли настоящее. Но любая информация лишней не будет.

Благодарю медсестру, отхожу от стойки, прежде чем она заметит, как быстро меняется мое выражение лица. Как только я оказываюсь в тени колонны, маска падает. Никакой боли, никакой ревности.

Валерия. Приходит после шести. Избегает полиции.

Это не любовница. Это либо информатор, который понял, что зашел слишком далеко, либо кто-то из группы, которая должна была забрать материалы у Хоакина.

И сегодня я попробую выяснить больше.

Глава 4.

На часах начало пятого. Возвращаюсь в госпиталь, занимаю удобную позицию в углу коридора и начинаю изучать поток посетителей. Лица сливаются в одно серое пятно, и я ловлю себя на мысли, что занимаюсь самой настоящей охотой за призраком. Помнится, в детстве, я обожала этот фильм. С неменьшим удовольствием пересматривала мультик, где приведения засасывало в специальные ловушки. И сейчас бы я с удовольствием воспользовалась таким пылесосом. Чтобы он просто вытянул из толпы эту Валерию, а я могла спокойно, без беготни и маскировок, задать ей пару вопросов.

Но мне приходится лишь запастись терпением и сидеть. Спина затекает, ноги деревенеют от неподвижности. Я сливаюсь с интерьером: еще одна уставшая родственница в темной одежде, ожидающая чуда или приговора.

К шести часам поток людей меняется. Дневные посетители начинают расходиться, их места занимают те, кто приходит после работы. Свет в коридоре становится тусклее, лампы гудят настойчивее. Именно в это время, когда медработники начинают пересменку и на посту остается минимум людей, она появляется.

Я замечаю ее краем глаза. Девушка. Темные волосы до плеч, выбиваются из-под капюшона серой толстовки. На плече — большая сумка-шоппер, слишком объемная для простого визита. Она не подходит к регистрации. Не спрашивает дорогу. Сразу сворачивает к лестнице, ведущей на второй этаж, туда, где расположена реанимация.

Но перед тем как скрыться за дверью, она останавливается. Оглядывается. Быстро, нервно, как загнанный зверь. Ее взгляд скользит по лицам сидящих и вдруг останавливается на мне. Я тоже пялюсь на нее, не зная, как лучше поступить. И чем дольше мы играем в гляделки, тем сильнее у меня складывается впечатление, что эта Валерия знает меня.

Неожиданный поворот. Она смотрит так удивленно, словно увидела чертового призрака.

И тут происходит то, чего я не ожидаю совсем: Валерия кивает в сторону, мол, следуй за мной.