Тотем 2: Оборванная нить судьбы

Братья тоже изменились. Старшие — шумные, вечно дразнившие её за маленький рост и белые волосы, готовые в любой момент выпустить чешую и встать на защиту, — теперь почти не покидали своих покоев. Они запирались там с рассвета до заката, не выходили к трапезе, не отвечали на зов, не являлись даже на обязательные тренировки в Небесном зале. Слуги пожимали плечами, когда Хизария спрашивала, а затем отвечали безлико«Молодые господа не велели беспокоить». Но однажды ночью она увидела то, от чего сердце сжалось в тревоге.

Ей не спалось. Сны о Сюе — те самые, тёплые, полные нежности, — сменились смутными, тревожными видениями, от которых она просыпалась в холодном поту. Вот и в этот раз она встала, накинула халат и вышла в коридор, надеясь прогулкой успокоить мысли. Дворец спал. Фонари догорели, и только лунный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, рисовал на полу серебряные дорожки. Хизария шла босиком по холодному камню, когда заметила движение в конце коридора — там, где находились покои её старшего брата.

Дверь отворилась. Из неё, крадучись, выскользнула женщина. Тенгу. Её тёмные волосы были распущены и спутаны, одежды в беспорядке, а на губах играла та самая довольная, сытая улыбка, от которой Хизарии становилось не по себе. Она заперла дверь — аккуратно, почти бесшумно, — поправила причёску и скользнула по коридору, не заметив застывшую в тени принцессу.

Хизария подождала, пока шаги стихнут, и уже собиралась подойти к двери брата, как из покоев второго брата вышла ещё одна женщина. Тоже Тенгу. В таком же беспорядке. С той же улыбкой. И тоже заперла за собой дверь.

Хизария замерла. Её братья никогда не были затворниками. И уж тем более — никогда не связывались с Тенгу. Они презирали этот клан, считали их скользкими, двуличными, годными лишь на то, чтобы плести интриги. А теперь... теперь они запирались с ними в покоях. Добровольно? Или...

Она отогнала эту мысль. Не могла. Не хотела думать о том, что с её братьями сделали что-то, что заставило их измениться.

Но всё это было лишь фоном. Прелюдией к тому, что стало главным кошмаром её дней.

Киянг.

Младший сын советника клана Тенгу, тот самый обаятельный юноша, что встретил её у дверей покоев в день возвращения, теперь, казалось, был повсюду, где бывала она. Он не преследовал её — нет, это было бы слишком грубо. Он просто оказывался там же, где и она. Случайно. Всегда случайно. Утром, когда Хизария спускалась к завтраку, он уже сидел за столом и приветствовал её улыбкой. Днём, когда уходила в сад, прогуливался по той же тропинке и заводил лёгкую, ни к чему не обязывающую беседу. Вечером, когда дева стояла у окна, глядя на звёзды, появлялся рядом и тоже смотрел на небо, отпуская замечания — умные, тонкие, такие, на которые хотелось ответить.

И в этом было его главное оружие. Он не был груб. Не был навязчив. Наоборот был обаятелен — с той особой, скользкой обаятельностью, которая обезоруживает прежде, чем ты успеваешь понять, что тебя обезоружили. Его разговоры были увлекательны, шутки — остроумны, комплименты — изящны и никогда не переходили черту. Но в его глазах — тёмных, с серебряными искрами, — всегда горело что-то ещё. Что-то, от чего Хизарии хотелось отступить на шаг.

— Принцесса, — сказал он однажды, застав её в библиотеке. — Вы читаете «Трактат о природе облаков»? Удивительный выбор. Мало кто знает, что его автор был наполовину Тенгу.

— Я не знала, — ответила она сухо, не поднимая глаз от свитка.

— Теперь знаете, — он улыбнулся. — Я мог бы рассказать вам больше. Об авторе, о его трудах, о том, как облака связаны с магией моего народа. Если вы позволите.

— Я ценю ваше предложение, но мне нужно закончить чтение.

— Конечно. Я не буду мешать. Просто... — он задержался в дверях, — мне кажется, вы слишком одиноки в этом дворце, принцесса. А одиночество — плохой советчик. Если захотите поговорить — я рядом.

Он поклонился и вышел. А Хизария ещё долго смотрела на закрытую дверь, и в груди у неё теснилось странное, противоречивое чувство. Он казался искренним. Но что-то в его искренности было неправильным. Как в серебряном зеркале, которое отражает чуть искажённо — незаметно, пока не присмотришься.

Так шли дни. Тенгу заполоняли дворец. Отец избегал её. Братья прятались. Киянг был везде. И единственное, что держало Хизарию на плаву, — мысль о Сюе. О том, что он вернётся. Что жених разберётся с тьмой в горах и приедет за ней и они построят дом на вершине — с видом на звёзды, с прудом, с садом, их уютную обитель.

Она повторяла это про себя как молитву. Каждый вечер. Каждое утро. Каждую ночь, когда не могла уснуть.

А потом её вызвал отец.

Зал, в котором Юнхван принимал просителей, был высечен из цельного горного хрусталя. Стены его уходили ввысь на десятки метров, теряясь в полумраке, и только где-то там, под самым потолком, горели магические огни — крошечные солнца, что никогда не угасали. Хизария вошла и остановилась у порога.

Отец сидел на нефритовом троне. Он был один — ни советников, ни слуг, ни Тенгу. И это было первым тревожным знаком. Потому что в последнее время Юнхван никогда не оставался один: рядом всегда маячил кто-то из клана — то ли советник, то ли страж, то ли просто «гость», который оказывался здесь случайно. Сейчас же тронный зал был пуст, и тишина в нём стояла такая глубокая, что Хизария слышала биение собственного сердца.

— Подойди, дочь, — произнёс Юнхван.

Она подошла. И чем ближе она становилась, тем сильнее сжималось её сердце. С отцом было что-то не так. Его осанка — всегда прямая, величественная, как горный пик, — теперь казалась надломленной. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, а кожа приобрела сероватый оттенок, как у человека, который долго болеет или не спит ночами. Но самым страшным были его глаза. Те самые — золотые, тёплые, цвета расплавленного солнца, — теперь смотрели на неё с выражением, которого она никогда раньше не видела. В их глубине плавала муть — маслянистая, тёмная, — и она то сгущалась, то расходилась, словно что-то живое дышало под поверхностью.

— Отец? — голос Хизарии дрогнул. — Ты хотел меня видеть?

— Да, — ответил он, и его голос звучал глухо, словно доносился из-под толщи воды. — У меня для тебя новости. Хорошие новости.

Она замерла. Хорошие новости? После всего, что происходило? После недель молчания и отчуждения? Что-то здесь было не так. Что-то было очень, очень неправильно.

— Новости? — переспросила она. — Какие новости?

— Твой обещанный брак с Сюем расторгнут, — произнёс Юнхван ровным, безжизненным тоном. — У тебя новый жених. Киянг, сын советника клана Тенгу. Он просил твоей руки. Я дал согласие.

Мир покачнулся.

Хизария отступила на шаг, и ей показалось, что пол уходит из-под ног. Стены зала — высокие, сверкающие, — словно сомкнулись вокруг неё, лишая воздуха. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Только смотрела на отца — на его чужое, изменившееся лицо, на мутную пелену в его глазах, — и чувствовала, как внутри что-то рушится. Что-то огромное, незыблемое, что держало её всю жизнь.

— Что? — выдохнула она наконец. — Ты не можешь... Ты не можешь так поступить! Я невеста Сюя! Ты сам благословил наш союз! Наша свадьба назначена, мы...

— Сюй мёртв.

Два слова. Всего два коротких слова, но они ударили её с такой силой, что Хизария пошатнулась. Воздух покинул лёгкие, и она не могла вдохнуть — не могла, сколько ни пыталась. Сердце остановилось на одно бесконечное мгновение, а потом забилось снова, но иначе — тяжело, с болью, словно рвалось на части.

— Ты лжёшь, — прошептала она. — Ты лжёшь. Этого не может быть. Он обещал. Обещал мне. Сюй сказал: «Я всегда возвращаюсь». А лисы никогда не нарушают обещаний.

— Я бы никогда не стал лгать о таком, — голос отца звучал ровно, почти равнодушно, и от этого равнодушия было ещё больнее. — Он отправился в горы Хаккода. Там пробудилась древняя тьма, скверна, о которой мы не знали. Он пошёл зачистить грот, и не вернулся. Его тело не нашли. Императорский дом Ядзима уже объявил траур. Весь мир духов скорбит по принцу Сюю. Ты больше не его невеста. Ты — невеста Киянга. Такова моя воля.

— Нет! — крик вырвался из её груди раньше, чем она успела подумать. — Нет, нет, нет, нет!

Она закричала — громко, отчаянно, — и эхо её голоса заметалось под хрустальными сводами, разбиваясь о стены и возвращаясь к ней многократно усиленным. Это был крик не принцессы — зверя. Дракона, потерявшего свою пару. По её коже побежала чешуя — белая, перламутровая, — проступая на висках, на руках, на шее. Глаза засияли ярче, и из горла вырвался дым — драконий, горячий, пропитанный болью.

— Ты не можешь! — она бросилась к трону, и её пальцы, уже наполовину превратившиеся в когти, вцепились в подлокотник. — Отмени! Скажи, что ты передумал! Скажи, что это неправда!

— Это правда, — ответил Юнхван, и в его голосе не было ни капли эмоций. — Смирись.

— Смирись?! — она смотрела на него, и слёзы текли по её щекам, скатываясь по гладкой чешуе. — Ты говоришь мне смириться? Ты, который всегда говорил, что моё счастье — это всё, что тебе нужно? Ты, который обещал, что никогда не выдашь меня замуж против воли? Ты — мой отец! Что с тобой стало?!

На мгновение — всего на одно короткое, бесценное мгновение — пелена в его глазах дрогнула. Рассеялась. И Хизария увидела прежнего отца. Того, кто носил её на спине над облаками, рассказывал ей сказки перед сном, плакал от счастья, когда она впервые обернулась драконом. В его золотых глазах мелькнула такая острая, такая настоящая боль, что Хизария замерла. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать — что-то важное, что-то, что изменило бы всё, — но не смог. Пелена сомкнулась снова. Взгляд потух. И голос, которым он заговорил, был холоден:

— Довольно. Завтра ты встретишься с женихом. Будь готова. А теперь — иди.

Хизария не помнила, как вышла из тронного зала. Она брела по коридорам, и слёзы текли по её щекам — беззвучно, неостановимо, — а чешуя на висках то проступала, то исчезала, подчиняясь ритму её дыхания. Слуги шарахались от неё. Кто-то из Тенгу — кажется, служанка, — попыталась подойти, спросить, что случилось, но Хизария вскинула руку, и с кончиков пальцев сорвалось пламя — белое, драконье, — заставив женщину отшатнуться.

— Прочь! — голос Хизарии был чужим, хриплым. — Все прочь!

В голове билась только одна мысль. Сюй. Сюй мёртв. Её Сюй. Тот, кто в детстве вытирал ей слёзы платочком. Тот, кто целовал её в павильоне цветов и говорил: «Ты — моё сердце». Тот, с кем они мечтали о доме на вершине горы. Тот, кто обещал вернуться.

Он не вернулся. И теперь не вернётся никогда.

Она упала на колени прямо в коридоре — там, где её настигла эта мысль, — сжалась в комок и зарыдала. Громко, отчаянно, как не плакала никогда в жизни. Дева кричала, и вместе с криком из её рта вырывались языки белого пламени, оплавляя каменные плиты пола. Она била кулаками по камню, и на костяшках проступала чешуя, звала его по имени — снова, и снова, и снова, — словно он мог услышать. Словно он мог ответить. Словно он мог воскреснуть.

— Сюй... Сюй... Сюй...

Её голос сорвался. Она затихла. И тьма — та самая, что подступала к сердцу с тех пор, как она переступила порог тронного зала, — накрыла её с головой.

Она потеряла сознание прямо там, на холодном каменном полу. Белые волосы рассыпались вокруг неё, как сломанные крылья. Чешуя на висках медленно угасала. А на мизинце левой руки тускнела алая нить — обрывок той, что когда-то связывала её с Сюем. Она была безжизненной. Тонкой. Едва заметной.

Но она всё ещё была.

Глава 7

Она не помнила, как её подняли с пола.

Кажется, приходили слуги — сначала робко, потом настойчивее, — звали лекаря, пытались привести в чувство. Кажется, кто-то из братьев всё же вышел из своих покоев и стоял в дверях, глядя на сестру с выражением, в котором смешались жалость и что-то ещё — что-то, похожее на страх. А может, и не стоял. Может, ей это привиделось. Потому что теперь она не всегда отличала явь от видений.

Сюй пришел к ней на третью ночь.

Она лежала на постели — обессиленная, опустошённая, — глядя в потолок, на котором дрожали отблески свечей. Слёзы давно кончились. Осталась только пустота — огромная, чёрная, как бездна между звёзд, — и в этой пустоте не было ни желаний, ни мыслей, ни самой жизни. Она не ела. Не пила. Не отвечала, когда с ней заговаривали. Служанки пытались влить ей в рот воду — она не глотала, и вода стекала по подбородку, как по мёртвому камню. Лекарь качал головой, говорил что-то о горячке, о том, что принцесса угасает. Но Хизарии было всё равно. Потому что Сюй был мёртв. А без него — зачем?

А потом она увидела его.

Он стоял у окна — в том самом синем хаори с серебряными волнами на рукавах, в котором уходил тогда, на рассвете. Его волосы, цвета грозового неба, были собраны в хвост, перехваченный серебряным кольцом. Шесть хвостов — синевато-серебряных, чистого, холодного оттенка — расслабленно лежали на полу. Он смотрел на неё и улыбался — той самой улыбкой, от которой у неё всегда подгибались колени.

— Ты пришёл, — прошептала она, и её губы, потрескавшиеся от обезвоживания, растянулись в слабой, почти детской улыбке. — Я знала. Я знала, что ты вернёшься.

Он не ответил. Только подошёл ближе, сел на край постели и коснулся её щеки. Его пальцы были холодными — неестественно холодными, как лёд, — но она не обратила на это внимания. Она прижалась к его ладони, впервые за много дней чувствуя что-то, кроме пустоты.

— Ты обещал, — сказала она. — Ты обещал вернуться. И ты вернулся. Теперь всё будет хорошо. Мы построим дом на вершине. С видом на звёзды. Помнишь? Ты и я.

— Помню, — ответил он. Его голос звучал глухо, словно доносился издалека. — Мы построим его. Обязательно. Но не сейчас. Сейчас тебе нужно поесть. Попить. Ты нужна мне живой, Хизария. Ты нужна мне сильной.

— Я сильная, — прошептала она. — Я же дракон.

— Тогда поешь. Ради меня.

И она ела. Впервые за много дней — жадно, давясь, не чувствуя вкуса. Служанки, вошедшие утром, ахнули, увидев пустые тарелки. Они не знали, что принцесса ела не для себя. Она ела для него. Для Сюя. Который приходил к ней каждую ночь. Сидел рядом, держал за руку, говорил с ней — тихо, ласково, — и обещал, что скоро всё закончится. Что они будут вместе. Что дом на вершине уже почти готов.

Она верила ему. Потому что он никогда не лгал.

Никто не говорил ей, что Сюй мёртв. Точнее, ей говорили — отец, слуги, лекарь, — но она не верила. Зачем верить им, если каждую ночь он сидит у её постели? Если она может коснуться его руки, пусть и холодной? Если он улыбается ей и называет своей звёздочкой?

Наверное, со стороны это выглядело безумием. Принцесса, которая разговаривает с пустотой. Которая смеётся, глядя в угол комнаты, отказывается выходить из покоев, потому что «Сюй ждёт её там». Но Хизарии было всё равно. Она была с ним. Только это имело значение.

Свадьбу играли скороспело, пока она была в бреду.

Хизария не запомнила церемонии — только обрывки, смутные и нереальные, как сон при высокой температуре. Её облачили в алое кимоно — не то, о котором она мечтала, не с серебряными журавлями, а другое, чужое, расшитое тёмными узорами, похожими на расправленные крылья. Её волосы уложили в высокую причёску, унизанную шпильками с чёрным жемчугом. Её лицо нарумянили, а губы подвели алой помадой — слишком яркой, почти кровавой. Она не сопротивлялась. Не спрашивала. Просто сидела и смотрела в пустоту, а когда её вели к алтарю, улыбалась — потому что видела Сюя. Он стоял в дальнем конце зала, у колонны, и улыбался ей в ответ.

— Скоро, — шептала она. — Скоро мы будем вместе.

Жених — Киянг — стоял напротив. Его лицо было торжественным, но в тёмных глазах с серебряными искрами плясало торжество. Он добился своего. Принцесса, которую он хотел заполучить, стояла рядом с ним у алтаря, пусть и не в себе, пусть и глядя сквозь него. Формальности были соблюдены. Брак был заключён.

Той же ночью он вошёл в её покои.

Хизария сидела на краю постели, всё ещё в свадебном кимоно, и смотрела в окно. Звёзды сегодня были яркими. Почти как там, на вершине, где они мечтали построить дом. Она улыбалась, думая об этом, когда дверь отворилась и на пороге появился Киянг.

Он был пьян — не сильно, но достаточно, чтобы его движения стали более развязными, а улыбка — более наглой. Он подошёл к ней, и в его глазах горело то самое желание, которое она слишком хорошо знала. То, от которого её всегда бросало в дрожь.

— Моя жена, — произнёс он, и это слово резануло её, как нож. — Наконец-то. Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал. Как долго добивался этого у твоего отца. Как долго терпел твоё сопротивление.

Он протянул руку и коснулся её плеча. Хизер — нет, теперь уже Хизария, потому что в этом теле пробуждалась древняя суть, — вздрогнула и отшатнулась. Но он схватил её за запястье, рванул к себе, и его пальцы, холодные и цепкие, сомкнулись на её коже, как капкан.

— Ты моя, — прошептал он, наклоняясь к её лицу. — По закону. Перед богами. Ты больше не принцесса Ядзима. Ты — жена Тенгу. И сегодня ты наконец выполнишь свой долг впервые.

Его губы почти коснулись её шеи, когда что-то внутри Хизарии сломалось. Не рассудок — он был сломлен уже давно. Сломался барьер. Тот самый, что отделял её человеческую ипостась от драконьей сути. Белое пламя — чистое, ослепительное — вырвалось из её груди и ударило в Киянга, отбрасывая его к стене. Он вскрикнул — не столько от боли, сколько от неожиданности, — и поднял глаза.

Перед ним стояла не женщина. Дракон. Белый, жемчужный, с глазами цвета рубинов, в которых горела такая ярость, что даже Тенгу, привыкший к виду самых страшных существ, попятился. Она не стала добивать его. Просто развернулась, одним ударом хвоста выбила окно и вырвалась наружу, в ночное небо. Осколки стекла осыпались на каменный пол, и ветер, ворвавшийся в покои, задул свечи.

Она летела в истинном обличье — белый дракон с перламутровой чешуёй, что сияла в лунном свете, как тысяча маленьких лун. Длинное змеиное тело извивалось в воздухе, хвост рассекал облака, а вокруг морды светилась грива из тонких, почти прозрачных нитей. Крыльев у неё не было — она не нуждалась в них: сама магия несла её, повинуясь древним законам, что были старше гор и звёзд. Но сейчас эта магия была отравлена болью, и каждый взмах невидимых потоков, что держали её в воздухе, отдавался в груди глухой, ноющей агонией.

Она поднималась всё выше и выше, туда, где воздух становился разреженным и холодным, где звёзды казались ближе, чем земля. Горный пик, к которому она стремилась, был тем самым, о котором они говорили с Сюем, где они мечтали построить дом. Хизария добралась до него на рассвете, когда небо на востоке уже начало светлеть, окрашивая снежные шапки в нежно-розовый цвет.

Она опустилась на вершину, и чешуя втянулась, тело сжалось. И вот она снова — девушка в разорванном алом кимоно, босиком на снегу. Ветер трепал её белые волосы, а она стояла и смотрела вниз, туда, где в утреннем тумане угадывались очертания далёких долин. Она была одна. Совсем одна. Сюй не пришёл. Он никогда не приходил наяву — только во снах, только в бреду, только в её безумных видениях. И теперь, на этом пике, где они мечтали быть вместе, она поняла это с той ясностью, которую даёт только близость конца. Сюй мёртв, действительно мёртв. И никто — ни отец, ни братья, ни весь мир — не вернёт его.

Она закрыла глаза и сделала шаг вперёд.

— Я иду к тебе, — прошептала она. — Подожди меня. Я уже скоро.

И прыгнула.

Падение было долгим. Ветер свистел в ушах, белые волосы развевались за спиной, а в груди, там, где когда-то горела алая нить, теперь была только пустота. Она видела перед собой его лицо — спящего в павильоне цветов, улыбающегося в лунном свете, целующего её так, словно весь мир переставал существовать. «Ты — моё сердце». «Я всегда возвращаюсь». «Дом на вершине». «С видом на звёзды». «Я люблю тебя». Она не заметила, как ударилась о камни. Только хруст — громкий, тошнотворный, — прокатившийся по всему телу, от позвоночника до кончиков пальцев. Кости ломались одна за другой. Чешуя, пытавшаяся защитить её, втянулась обратно, бессильная перед силой удара. Кровь — горячая, алая — хлынула из ран, пропитывая снег, и пар поднимался от неё в холодном утреннем воздухе.

Но лицо её было спокойным. Даже умиротворённым. Потому что в самый последний миг, перед тем как тьма поглотила её, она увидела его. Не видение. Не бред. Что-то другое. Что-то, что ждало её за гранью. Сюй. Её Сюй. Он протягивал ей руку. И она потянулась навстречу.

Вода пруда истинности сомкнулась над её головой, но на этот раз она не была ни ласковой, ни тёплой. Она была ледяной — той самой водой, что пробуждает, вырывает из забытья, заставляет вспомнить. Хизер открыла глаза и закричала.

Она захлёбывалась — не водой, нет, — а воспоминаниями. Смерть. Падение. Хруст костей. Боль. И Сюй. Сюй, который не пришёл. Сюй, который оставил её. Сюй, которого не стало.

Чьи-то руки держали её — крепко, надёжно, — не давая уйти под воду. Чей-то голос звучал у самого уха, повторяя снова и снова:

— Тише, тише. Ты здесь. Ты жива. Я держу тебя. Я здесь. Тише.

Она подняла глаза. Сквозь пелену воды и слёз увидела лицо. Синие волосы, намокшие и потемневшие. Золотые глаза — те самые, что снились ей с детства, — полные тревоги и нежности. Шесть хвостов, что обвивали её под водой, не давая утонуть.

Сюй.

— Ты... — прошептала она. — Ты жив... Ты здесь... Ты...

— Я здесь, — ответил он. — Я живой. Это был не сон. Я настоящий. И никуда не уйду. Никогда.

Она разрыдалась. Громко, отчаянно, захлёбываясь слезами и водой, вцепившись в его плечи так, словно он мог исчезнуть в любой момент. Она плакала обо всём сразу: о своей смерти, о его гибели, о потерянной любви, о предательстве отца, о той, кем она была когда-то, и о той, кем стала теперь. А он держал её — крепко, бережно, — и гладил по мокрым волосам, и шептал что-то успокаивающее, чего она почти не слышала за собственными рыданиями.

— Я вспомнила, — выговорила она сквозь слёзы. — Я всё вспомнила. Как ты ушёл. Как они сказали, что ты погиб. Как меня выдали за него. Как я... как я прыгнула...

— Знаю, — ответил он. — Я тоже вспомнил. Всё. Я видел это — там, в пруду. Видел, что они с тобой сделали. Видел, как ты умерла.

— Я ждала тебя, — прошептала она. — Я ждала тебя так долго, а ты не приходил. Ты не...

— Я не мог, — перебил он, и его голос дрогнул. — Я был мёртв. Но теперь здесь с тобой. Теперь абсолютно точно живой. И никуда не уйду. Никогда. Слышишь? Никогда.

Она подняла на него глаза — красные, заплаканные, — и вдруг, сама не зная зачем, спросила:

— Ты тот самый? Которого я... Ты — мой Сюй?

— Твой, — ответил он. — Всегда был твоим. Просто теперь у меня другое имя. Точнее, то же самое, но другая жизнь. Но суть — та же. И любовь — та же. И я никуда не уйду. Я вернулся к тебе, как и обещал.

Она уткнулась лицом в его плечо и зарыдала снова — но теперь это были другие слёзы. Не отчаяния — облегчения. Словно что-то огромное, что давило на неё много веков, наконец отпустило. Словно лёд, сковывавший сердце, начал таять. А он держал её в объятиях, и его хвосты обвивали Хизарию, как тёплое одеяло, и вода пруда истинности мерцала вокруг них, и где-то на берегу, среди светящихся цветов, стояли две фигуры — серебряная и золотая, — и смотрели на них с улыбками, полными надежды.