Тотем 2: Оборванная нить судьбы

Людмила Бешенцева

Тотем 2: Оборванная нить судьбы

Глава 1

Хизер устало потянулась, окинув просторную гостиную скучающим взглядом. Дом был огромен — настоящий традиционный корейский особняк, ханок, с изогнутыми черепичными крышами, деревянными балками тёмного дуба и внутренним садом, за которым бережно ухаживали три садовника. Полы из тёплого дерева пахли кедром, стены украшали свитки с каллиграфией, а в углах стояли вазы династии Чосон — мамин новый муж коллекционировал древности.

Вроде бы наступили долгожданные каникулы после сессии, и Хизер наконец вернулась домой, покинув отца. Мама встретила её тепло — обняла крепко, по-родному, вдохнула аромат её белых от природы волос и прослезилась, кажется, искренне. Они не виделись почти полгода: учёба на юридическом в Гейдельберге отнимала все силы, а билеты из Германии в Южную Корею стоили недёшево.

Гейдельберг — старый университетский город на юго-западе Германии, где узкие мостовые помнили ещё средневековых студентов, а над красными черепичными крышами возвышался замок, глядящий на реку Неккар. Отец Хизер, немец до мозга костей, преподавал там гражданское право и жил в небольшой, но уютной квартире в Альтштадте. Хизер любила этот город — его тишину, его библиотеки, его анонимность. Никто не глазел на неё там так, как здесь, в Кёнджу.

Кёнджу — древняя столица Силлы, город храмов и курганов, где прошлое дышало в затылок каждому, кто осмеливался пройти по его улицам. Мамин особняк стоял на окраине, у подножия горы Намсан, и из сада открывался вид на каменные пагоды, которым было больше тысячи лет. Хизер иногда казалось, что эти пагоды смотрят на неё — пристально, выжидающе, словно знают что-то, чего не знает она сама.

Хизер была альбиносом. Её кожа напоминала тонкий фарфор — белая, полупрозрачная, с едва заметным голубоватым отливом у запястий и висков. Волосы, тоже белые, тяжёлыми волнами спадали до пояса, и в них, словно нити лунного света, запутывались солнечные блики. Но глаза — глаза были красными. Не кроваво-алыми, как у демонов на старинных гравюрах, а глубокого, тёмно-рубинового оттенка, как вино, если смотреть сквозь бокал на огонь. Она носила специальные линзы с защитой от ультрафиолета, которые окрашивали радужку в спокойный карий цвет. Никто не знал, отчего вышло так: её мать-кореянка и отец-немец были полностью здоровы. Генетическая случайность. Прихоть природы или чей-то замысел.

Природа одарила её красотой метиса: тонкие, но выразительные черты лица, высокие скулы от отца, миндалевидный разрез глаз от матери. Парни сворачивали головы, когда она проходила мимо. Иногда — мужчины за сорок. От этого Хизер бросало в дрожь, но сейчас речь не об этом.

Студентке юрфака было скучно в традиционном доме с шикарным садом. Её мать умудрилась второй раз выйти замуж — и не за кого-нибудь, а за владельца технологической корпорации, состояние которого исчислялось цифрами с девятью нулями. Мужчина был вполне тихим и вежливым, всегда держался на расстоянии, но Хизер от него шарахалась, избегая ситуаций, где они могли бы остаться наедине.

Поэтому, завидев подъезжающую к воротам машину, Хизер рванула в сад. Она проскользнула через бамбуковую рощицу, пробежала по каменной дорожке, пересекла мостик над рукотворным ручьём и закрыла за собой деревянную калитку, ведущую в самую дальнюю часть сада — туда, где старый пруд прятался в окружении плакучих ив.

Сердце колотилось от страха. Не от угрозы — от воспоминаний.

Случилось это давно, когда ей было десять. Тогда мамин первый избранник после развода по пьяни перешёл черту. Ничего критичного не произошло, но сломило маленькую девчушку даже не это, а то, как отреагировала мать. «Ты сама его спровоцировала», — сказала она тогда, глядя на заплаканную дочь. «Не носи короткие юбки, не вертись перед ним, не...»

Спустя месяц Хизер переехала к отцу в Германию. Страх перед мужчинами — особенно перед теми, кто имел власть над её матерью, — остался с ней по сей день. Она никому не рассказывала. Даже отцу и лучшей подруге. Просто жила с этим, как живут с хронической болезнью — принимая лекарства, избегая триггеров, притворяясь, что всё в порядке.

Пруд выглядел чудесно. Солнце сегодня не радовало своим ликом — небо затянуло серой пеленой облаков, — но воду подсвечивали фонарики, расположенные по кругу в бумажном обрамлении. Хизер подошла ближе и залюбовалась: каждый фонарик был произведением искусства. Бумага — рисовая, ручной работы, — была расписана тушью и акварелью. Вот лис с девятью хвостами, чья шерсть серебрилась в отсветах пламени, застыл в прыжке над волнами. Вот дракон — длинный, извивающийся, с жемчужиной в когтистой лапе — гнался за собственным хвостом. Вот феникс раскинул огненные крылья, и языки пламени на бумаге казались живыми, дрожащими в такт дыханию ветра.

Хизер смотрела на них с любопытством, а потом в правом глазу закололо. Линза сместилась — такое случалось, когда она долго не снимала их. Пришлось вытащить сначала одну, потом другую, аккуратно положить в контейнер, который она всегда носила с собой, и проморгаться. Мир без линз стал ярче, контрастнее — её глаза воспринимали свет иначе, чем у обычных людей, и то, что для других было просто сумерками, для неё сияло десятками оттенков серого, серебряного и голубого.

Она снова посмотрела в пруд и замерла в изумлении.

Фигуры на фонариках — лис, дракон, феникс — словно ожили, отражаясь в тёмной воде. Но их движения не повторяли движения бумажных силуэтов. Лис в отражении повернул голову и посмотрел прямо на неё — глаза-щёлочки, янтарные, с вертикальными зрачками. Дракон изогнулся, и его чешуя в воде заблестела как снежный наст на солнце. А феникс... феникс расправил крылья и беззвучно закричал.

В следующую секунду со дна пруда показались глаза. Огромные, светящиеся, с вертикальным зрачком — ярко золотые, ослепляющие своим светом. Тёплого, глубокого оттенка, как расплавленный янтарь, как те искры, что плясали во сне, который снился ей с детства. Глаза становились ближе, поднимаясь из глубины, и вода вокруг них закипала крошечными пузырьками. Хизер отпрянула машинально, вскинув руки, и едва не упала на спину. Сердце бешено застучало где-то в горле.

Когда она снова посмотрела в воду, там не было ничего странного. Фонарики отражались ровно, спокойно. Никаких глаз. Никаких живых силуэтов. Только её собственное лицо — белые волосы, красные глаза, бледная кожа.

Но её мозг уже выстроил цепочку.

Ещё с детства ей снился один и тот же сон. Он приходил не часто — раз в несколько месяцев, иногда раз в год, — но каждый раз был одинаковым до мельчайших деталей. В этом сне она стояла на вершине горы, где снег лежал даже летом, и ветер пах хвоей и замёрзшей рябиной. Небо над головой было усыпано звёздами — такими яркими и близкими, что, казалось, протяни руку — и коснёшься Млечного Пути, протянувшегося через весь небосвод серебряной рекой.

Следом из темноты выходил он.

Мужчина-лис. Высокий, стройный, с длинными волосами цвета грозового неба — металлически-синими, переливающимися, как воронёная сталь. Они были собраны в высокий хвост, перехваченный серебряным кольцом с подвеской в виде полумесяца. За спиной у него струились шесть хвостов — огромных, пушистых, синевато-серебряных, и когда он двигался, они оставляли в воздухе след, похожий на иней. Его глаза — золотые, тёплые, с вертикальными зрачками — смотрели на неё с такой нежностью, что внутри всё переворачивалось.

Он никогда не говорил ни слова. Только смотрел, улыбался — тепло, светло и ласково словно она была для него самым драгоценным существом во всех мирах. Он протягивал руку и касался её щеки — легко, едва ощутимо, — и от этого прикосновения по телу разливалось тепло и в этом тепле было что-то забытое, невыносимо родное. Что-то, что она знала когда-то очень давно.

Но стоило ей податься навстречу, как сон обрывался. Резкая боль — не физическая, а глубже, в самой душе, — пронзала грудь. За ней следовало падение. Долгое, бесконечное низвержение в бездну, где не было ни звёзд, ни снега, ни его лица. Только пустота, причиняющая боль тишина, да лютый холод, от которого не спасало ни одно одеяло или камин.

Хизер всегда просыпалась от этого сна в слезах. И весь следующий день ходила с ощущением потери — огромной, невосполнимой, — не понимая, кого и почему она потеряла.

По щекам девушки вдруг скатились слёзы. Что-то пыталось вырваться из пут её разума — какое-то знание, какое-то воспоминание, которое лежало за пределами её собственной жизни. Имя. У него было имя, она знала это. Оно вертелось на языке, ускользало, пряталось в тенях подсознания. И вместе с ним — другое имя, её собственное, но не то, что дали ей родители. То, что она носила до того, как... до чего?

Она сжала кулаки и почувствовала, как ногти впиваются в ладонь.

Когда же разжала пальцы, на коже лежала небольшая белая чешуйка. Блестящая, перламутровая, словно от маленького ящера, хотя может от змеи или от кого-то, кого не существовало в этом мире.

Хизер смотрела на неё, и где-то глубоко внутри, под рёбрами, зарождалось странное, забытое тепло. Словно кусочек льда, который она носила в себе всю жизнь, начал таять.

Она ещё не знала, что эта чешуйка — первая из многих. Что пруд в саду её отчима — не просто лужа с водой. Что сны, которые она видела с детства, — не просто сны. Да и что золотые глаза, смотревшие на неё из глубины, — не просто игра света, а нечто большее.

Глава 2

День, три, а потом и неделя медленно перевалила за вторую. Время в особняке текло, как застывший мёд, — тягуче, однообразно, безвкусно. Хизер пыталась занять себя учёбой — привезла с собой учебники по гражданскому праву, — но строчки расплывались перед глазами.

Она пробовала гулять по саду, но ивы и ручей больше не дарили успокоения. Она даже попыталась смотреть корейские дорамы вместе с матерью, но та вечно была занята: салоны красоты сменялись шопингом, шопинг — зваными ужинами, ужины — новыми салонами.

Отчим же — тихий, вежливый, предупредительный — время от времени пытался заговорить с ней, узнать, как дела в университете, не нужно ли чего. И каждый раз, когда он входил в комнату, Хизер чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой ледяной комок. Девушка отвечала односложно, улыбалась заученной улыбкой и при первой возможности ускользала. Не потому что он был плохим человеком. Просто она не могла иначе.

К исходу второй недели скука стала невыносимой. И Хизер, набравшись смелости, попросила у матери разрешения съездить на рынок.

— С госпожой Пак, — добавила она поспешно, видя, как мать хмурится. — Она присмотрит за мной.

Госпожа Пак была экономкой — пожилой кореянкой с лицом, изрезанным морщинами, как кора старой сосны, и острым взглядом, который, казалось, видел всё насквозь. Тетушка жила рядом в их многоквартирном доме ещё при первом муже госпожи и относилась к Хизер с молчаливой, сдержанной нежностью словно бабушка что у нее не было. Мать вздохнула, кивнула, и вот уже через час они ехали в стареньком седане по узким улочкам Кёнджу.

Рынок встретил их шумом, гамом и водоворотом запахов. Чесночные стрелки, кимчи, жареный рис, сладкие рисовые лепёшки тток, уголь, дымок от жаровен, рыба, пряности — всё смешалось в один густой, насыщенный воздух, который щекотал ноздри и кружил голову.

Торговцы кричали наперебой, расхваливая товар, покупатели торговались, дети носились под ногами, и над всей этой суетой плыл звон колокольчиков — где-то рядом был ряд с амулетами и домашней утварью.

Хизер шла, придерживая сумку, и вертела головой по сторонам. Госпожа Пак не отставала, время от времени указывая на что-то интересное: вот лавка с традиционными веерами, вот прилавок со сладостями, вот старуха продаёт целебные травы. Хизер кивала, но взгляд её скользил дальше, пока не зацепился за что-то в самом конце ряда.

Это была лавка старьёвщика — крошечная, зажатая между двумя большими палатками, словно её и не должно было здесь быть. Над входом, привязанные к бамбуковой перекладине, висели ветряные колокольчики. Десятки колокольчиков — медные, латунные, бронзовые, деревянные, — и каждый пел свою ноту, когда ветер трогал их язычки. Но один из них молчал.

Он был странный: не похожий на остальные. Белый, с перламутровым отливом, словно вырезанный не из металла, а из кости или чешуи какого-то неведомого существа. По его краю вилась гравировка — крошечные драконы, кусающие друг друга за хвосты, — а внутри, там, где должен был висеть язычок, покачивался тёмно-красный камешек, гладкий, как обкатанная морем галька. Хизер замерла. Что-то в этом колокольчике тронуло её — не просто любопытство, а глухое, непонятное узнавание. Словно она видела его раньше. Словно он ждал её.

Рука потянулась сама. Пальцы коснулись прохладного бока — и колокольчик зазвенел. Тихо, едва слышно, но его звон не был похож на металлический перезвон соседей. Он был глубоким, протяжным, как эхо, долетевшее из другого мира.

— А, ты услышала его.

Хизер вздрогнула и обернулась. Перед ней стояла старуха — сгорбленная, в сером льняном ханбоке, с лицом, похожим на печёное яблоко. Её глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели на Хизер с каким-то странным, всезнающим спокойствием. Она не улыбалась, но в уголках её губ пряталась тень улыбки — той, что бывает у людей, которые знают больше, чем говорят.

— Я просто... — Хизер смутилась. — Он красивый. Сколько стоит?

— Забирай так, — старуха махнула рукой. — Вещичка всё равно не для продажи. Он ждал кого-то. Видно, тебя.

— Но я не могу...

— Можешь, — перебила старуха. — Бери и не бойся звона, когда ветра нет.

Хизер хотела спросить, что это значит, но старуха уже отвернулась, потеряв к ней интерес, и принялась перебирать какие-то свёртки на прилавке. Госпожа Пак, стоявшая поодаль, ничего не заметила — она как раз торговалась за связку сушёной хурмы.

Хизер сжала колокольчик в ладони и почувствовала, как он холодит кожу. Неприятно. Но в то же время — правильно. Словно кусочек пазла, который она не знала, что искала, встал на место.

Дома она повесила его у пруда — на ветку старой ивы, что склонялась к самой воде. Здесь, в окружении бумажных фонариков, он смотрелся так, словно всегда тут и был. Хизер отступила на шаг, полюбовалась и уже собиралась вернуться в дом, как вдруг замерла.

Колокольчик зазвенел. Ветра не было, лишь безмолвный штиль.

Звук был тихим-тихим, почти на грани слышимости, но он проникал не в уши — в самую душу. И в этом перезвоне Хизер услышала слова. Не голос — шёпот, сотканный из ветра, воды и времени. Но каждое слово было ясным, как удар сердца.

«Он ждёт тебя, а ты — его. Алая нить... Связаны».

Хизер пошатнулась и схватилась за ствол ивы. Сердце колотилось где-то в горле. Она оглянулась по сторонам — никого. Только бумажные фонарики, только вода, только она.

И ветер, так и не издавший ни звука.