Тотем 2: Оборванная нить судьбы

— Судьба обязывает тебя идти, так что поторопись. Возможно, пробудился не только ты, но и она — твоя суженая, предначертанная самой судьбой.

Кивнув, Сюй последовал за нитью, желая встретить вновь Хизарию — свою истинную любовь.

Глава 4

Хизер было невыносимо участвовать во всём этом пафосе, творившемся в большой гостиной дома. Званый ужин, который мать готовила с таким усердием, обернулся для неё пыткой. Незнакомые люди — слишком развязные, слишком громкие, слишком странные. Мужчины бросали на неё порой липкие, оценивающие взгляды, от которых хотелось забиться в самый тёмный угол. Женщины, разодетые в вычурные наряды, выглядели несуразно — словно экзотические птицы, по ошибке залетевшие в чужую стаю.

В воздухе витал густой аромат цветочных композиций, расставленных по углам, но он смешивался с вонью пота и еды, выставленной в фуршетной зоне, и от этого коктейля у Хизер неприятно пульсировало в висках. Голова кружилась. Свет люстр, преломляясь в хрустальных подвесках, резал глаза даже сквозь линзы.

Рука невольно сжимала колокольчик. Хизер не знала, зачем взяла с собой этот странный подарок. С тех пор как она повесила его у пруда, он молчал — ни звона, ни шёпота. Но не смотря на это, он грел её ладонь, согревая душу. Вот и сейчас она оглаживала орнамент — крошечных драконов, кусающих друг друга за хвосты, — и невольно вспоминала мальчика из сна. Что-то в его чертах напоминало мужчину из её детских сновидений, и от этого сердце болезненно сжималось. Шесть хвостов. Синие волосы. Золотые глаза.

После очередного тоста матери — кажется, за «новые горизонты сотрудничества», — Хизер хотела уже сбежать. Тихо, по-английски, не прощаясь. Но та окликнула её, подзывая к себе, и подвела к размалёванной женщине в кричащем алом платье и её сыну — слегка неприятному парню с масляным взглядом и улыбкой, от которой сводило скулы. Хизер сразу увидела в нём вкус матери: он напоминал того, кто приставал к ней в детстве. Она невольно отпрянула, поклонилась — сухо, сдержанно, — не желая слушать имени этого человека.

Колокольчик, словно чувствуя её эмоции, запульсировал — размеренно, тяжело, как сердце, качающее кровь. Но даже это испугало Хизер меньше, чем то, что незнакомец шёл за ней. Она ускоряла шаг, почти бежала, а он не отставал, не отрывая липкого и противного взгляда.

Она сама не заметила, как оказалась на мансарде — одна, в компании полной луны, цветущей магнолии, чьи лепестки серебрились в ночном свете, и неприятного типа, что сразу раскрыл пасть после слащавого, лживого оскала.

— Не знаю, чем напугал вас. Заранее прошу простить. Меня зовут Чхве Су Хёк, наши матери дружат. Тётушка очень бы хотела, чтобы мы сходили на свидание.

Мужчина приближался. Его шаги гулко отдавались от деревянного пола. Хизер пятилась, пока не упёрлась спиной в перекладины. Сердце билось почти в горле, мешая дышать. Ей хотелось перемахнуть через перила и броситься бежать по саду, к любимому пруду, где вода и фонарики. Но плану побега мешал второй этаж и её не слишком крепкие кости. Сейчас она выглядела как загнанная в ловушку мышь. Белые от природы волосы липли к обнажённой спине из-за слишком открытого платья, выбранного матерью как нарочно. Горчичный шёлк совсем ей не шёл, хоть и идеально струился по фигуре. Сейчас под облизывающим взглядом ей хотелось оказаться в строгом деловом костюме — с закрытым горлом, с галстуком, в броне из ткани и юридической уверенности.

Рука наречённого словами матери почти коснулась её обнажённого плеча, когда с его губ сорвались слова:

— Твоя мать говорила, что ты тихая, как мышка. Но это платье говорит об обратном. Может, проведём ночь не здесь, а в отеле?

От прикосновения по коже побежали мурашки — мерзкие, липкие. Желудок предательски свело, а тело оцепенело от ужасных воспоминаний. Дышать становилось всё труднее. Казалось, ещё мгновение — и Хизер попросту упадёт без сил.

И тогда рука, сжимавшая колокольчик, ощутила, как ломается хрупкое стекло. Слишком уж легко. Острые краюшки вонзились в кожу, и по пальцам потекла кровь — тёплая, густая, алая. В этот самый миг Хизер увидела нить. Тонкую, светящуюся, протянувшуюся от её мизинца куда-то вдаль, сквозь стены и ночь. А когда проследила её направление, встретилась взглядом с тем самым мужчиной из снов.

Он стоял в дальнем конце мансарды, у выхода на лестницу, и лунный свет серебрил его длинные синие волосы, струящиеся по спине рекой. Одет он был по-современному — тёмные брюки, светлая рубашка с закатанными рукавами, — но даже в этом наряде выглядел так, словно сошёл со старинного свитка. Что-то древнее, хищное, нездешнее сквозило в каждом его движении. Он радикально выделялся на фоне остальных присутствующих.

Такой знакомый незнакомец быстро сократил расстояние. Встал между ней и Су Хёком, загородив её собой, как стена. И сказал грубияну тихо, но так, что слово хлестнуло, как удар:

— Свали.

В голосе слышалось лёгкое рычание. Зрачки незнакомца сузились, став вертикальными — звериными, — и навязанный жених, побледнев, тут же отчалил, бормоча что-то себе под нос. Хизер наконец выдохнула — и тут же снова подавилась дыханием, потому что красавчик бесцеремонно схватил её раненую руку и принялся перематывать платком, ворча:

— Как можно ранить себя? Я так долго тебя искал...

Хизер откровенно любовалась им — прекрасным, невозможным, явившимся из снов. Следом, подумав, что либо спит, либо грезит наяву, сказала уверенно — сама не зная, откуда взялась эта самоуверенность:

— Мне кажется, ты — мой гость из сна.

Сюй от услышанного улыбнулся загадочно. В грядущий миг подул на её руку — легко, как ветер касается воды, — и на глазах Хизер ранки от стекла затянулись. Кожа стала гладкой, чистой, будто ничего и не было. На мизинце же проступило кольцо из алой нити — тонкое, светящееся, живое. То самое, что она видела всего мгновение назад, но которое теперь стало частью её.

Близость мужчины заставила девушку густо покраснеть. Он был слишком близко — она чувствовала тепло его дыхания, запах хвои и замёрзшей рябины. Когда же таинственный незнакомец положил её исцелённую руку себе на грудь, туда, где гулко билось сердце, и спросил загадочно:

— Желаешь ли ты узнать правду о нас? О своих снах?

Хизер задумалась над предложением. Под её пальцами — его сердце. Оно билось суматошно, неровно, выдавая волнение, которое он так хорошо прятал за спокойным лицом. Она посмотрела в его золотые глаза — те самые, что снились ей с детства, — и тихо ответила:

— Я пойду за тобой.

Она сама не знала, откуда взялись эти слова. Любопытство, которое всегда было сильнее страха, не дало бы ей отступить. Да и луна внезапно вскружила голову: ночной небосвод с миллионом звёзд закружил её в свой хоровод, и мир на мгновение стал зыбким, как отражение в воде.

Сюй подхватил наречённую на руки — нежно, бережно, словно она была сделана из лунного света, — и прижал к себе, улыбнувшись от переполняющего счастья. Он открыл портал: воздух перед ним задрожал, пошёл рябью, и проступили очертания другого мира — того, где пахло хвоей и рябиной. Где светящиеся цветы склонялись у кромки пруда истинности. Где их уже ждали.

И когда они шагнули через грань, на висках Хизер проступили первые чешуйки — белые, перламутровые, светящиеся в лунном свете. Душа Хизарии помнила, кем она была. И стремилась вернуть истинную суть.

Глава 5

Воды пруда истинности ласково затянули Хизер в свою пучину. Она не сопротивлялась — тело стало невесомым, границы размылись, и мир вокруг исчез, сменившись чередой образов, звуков, запахов. Перед её внутренним взором раскрылась она сама — но не та, кем она была сейчас. Та, кем она была когда-то.

Хизария. Единственная дочь великого дракона Юнхвана, Западного Владыки, чьё имя шептали с трепетом во всех четырёх царствах. Он был одним из четырёх Драконьих Королей, что правили морями и небесами с начала времён, — и самым своенравным из них. Его истинный облик — бирюзовый дракон с чешуёй, сверкавшей, как тысяча озёр под солнцем, и глазами цвета расплавленного золота — внушал ужас врагам и благоговение подданным. Но для Хизарии он был просто папой — тем, кто носил её на спине над облаками, рассказывал сказки перед сном и никогда, ни разу не повысил на неё голос. Он обожал младшую дочь с той безрассудной, всепоглощающей нежностью, на какую способны лишь те, кто поздно обрёл дочь после сыновей, и баловал её без меры.

Матушка, Мира, была иной. Небесная драконица с перламутровой чешуёй и глазами, глубокими, как сама вечность, она слыла мудрейшей во всём царстве. Именно она наставляла Хизарию: как вести себя при дворе, как держать спину, как говорить тихо, но веско, как прятать эмоции за вежливой улыбкой. «Ты — принцесса, — повторяла она, поправляя дочери причёску. — Твоя сила не в когтях и не в пламени. Твоя сила — в достоинстве. Запомни это».

Братья — старшие, шумные, вечно дразнившие её за маленький рост и белые, как первый снег, волосы, — чужим в обиду не давали. Хизария искренне их любила. И сейчас, глядя на их лица — такие живые, такие родные, — она ощутила невыносимую тоску. Сердце сжалось, потому что где-то глубоко внутри она осознала: всего этого больше нет. Ни дворца, ни братьев, ни матушки. Только память о них как невыносимо долгий сон.

А потом одно воспоминание высветилось ярче других.

Она была гостьей во дворце дома Ядзима. Шла по длинному коридору, и её шаги отдавались тихим эхом от расписных стен. На ней было серебряное кимоно, расшитое журавлями и хризантемами, а на голове покачивалась итигэмаса — широкополая шляпа с длинными, почти прозрачными вуалями, что спадали до пояса, скрывая повзрослевшую деву от посторонних глаз.

Это была их пятидесятая встреча с Сюем — она вела счёт, хотя никогда не призналась бы в этом вслух. За эти годы её жених изменился. Мальчик, когда-то смотревший на неё с открытым, незамутнённым восхищением, превратился в спокойного, уравновешенного мужчину. От него чаще веяло холодом, чем страстью: Сюй стал сдержан, немногословен, и лишь те, кто знал его по-настоящему близко, могли разглядеть за этой бронёй прежнего мальчишку. Хизария знала. С ней он был другим — добрым, нежным, внимательным. Смотрел на неё завороженно, когда думал, что она не видит, а она видела и от этого любила его сильнее день ото дня. Любила так, как умеют любить только драконы — всем сердцем, без остатка.

Невольно она ускорила шаг.

Открытый павильон цветов встретил её буйством красок и ароматов. Пионы, хризантемы, камелии, лунные лилии — всё цвело одновременно, не подчиняясь законам времени, потому что в мире духов растения слушались не сезонов, а настроения тех, кто за ними ухаживал. В центре павильона, под сенью цветущей сакуры, на низкой скамье сидел Сюй. Вернее — «сидел полулежа». Его голова склонилась набок, глаза были закрыты, а на коленях лежала раскрытая книга — старый свиток с учениями какого-то древнего ёкая. Он заснул. Шесть хвостов — синевато-серебряных, чистого грозового оттенка, без единой рыжей искры — расслабленно лежали на полу, и один из них, самый пушистый, слегка подрагивал во сне, как у довольного кота.

Хизария замерла. Улыбка тронула её губы — нежная, чуть озорная. Она приблизилась бесшумно, ступая по лепесткам, устилавшим пол, и опустилась рядом. Её пальцы потянулись к его волосам — синим, как грозовое небо, — и коснулись их с трепетом, с каким касаются святынь. Она намотала длинный локон на палец — раз, другой, — любуясь тем, как он переливается в свете бумажных фонариков. «Глупый лис, — подумала она с нежностью, от которой щемило сердце.

— Даже во сне не выпускаешь книгу из рук. Хоть бы раз отдохнул по-настоящему. Хоть раз позволил себе просто быть юношей, а не служить народу каждым вздохом».

Внезапно где-то рядом раздался грохот.

Резкий, неожиданный — это дворцовый кот, рыжий и вечно голодный, опрокинул горшок с камелией. Хизария вздрогнула, поскользнулась на лепестках — и с тихим полу писком упала прямо на жениха. Её губы встретились с его устами. Случайно иль намеренно? Тайна самой судьбы.

Мир замер. Сердце Хизарии пропустило удар, потом ещё один, и кровь прилила к щекам с такой силой, что, казалось, ещё мгновение — и она вспыхнет драконьим пламенем. Она застыла, не в силах отстраниться, чувствуя тепло его дыхания на своей коже. Тут же Сюй — о, этот невозможный, коварный лис! — ответил на поцелуй. Его губы были тёплыми и совсем не сонными. Одна рука легла на её талию — уверенно, но бережно, — вторая скользнула по щеке, стирая с неё румянец смущения.

Он поцеловал её — медленно, глубоко, так, словно ждал этого момента все пятьдесят встреч. Так, словно мир за пределами павильона перестал существовать.

Когда они наконец отстранились — нехотя, всё ещё не размыкая объятий, — Хизария, пунцовая и взъерошенная, возмущённо выдохнула:

— Ты не спал!

— Конечно, нет, — Сюй улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда подгибались колени. — Я почувствовал твой запах за три коридора. Белые пионы и драконья амбра. Тебя ни с кем не спутать, душа моя.

— Ты... ты... — она задыхалась от негодования и смущения. — Ты притворялся!

— Я ждал, когда ты наконец подойдёшь ближе, мышонок, — он поправил выбившуюся прядь её волос, и его пальцы задержались на её виске, там, где проступали крошечные жемчужные чешуйки. — Ты всегда останавливаешься в шаге от меня. Словно боишься. А я не хочу, чтобы моя жена боялась своих чувств, и моих заодно.

Хизария опустила глаза, но он мягко приподнял её лицо за подбородок и заглянул в глаза — красные, глубокие, в которых сейчас стояли слёзы.

— Я не боюсь тебя, — прошептала она. — Я боюсь самой себя. Того, что чувствую. Это слишком... слишком сильные чувства. Иногда мне кажется, что если я позволю себе любить тебя в полную силу, то просто... сгорю, или тебя спалю ненароком.

— Тогда мы сгорим вдвоем, — сказал он тихо. — Я буду рядом и дам тебе сгореть одной.

Она не выдержала и уткнулась лицом в его плечо, вдыхая родной запах — хвою, снег, рябину. Он обнял её, прижал к себе, и его хвосты — все шесть — обвились вокруг неё, как тёплое одеяло. Они сидели так долго, и тишина между ними была наполнена не словами, а чем-то большим. Тем, что не требовало перевода.

— Скоро свадьба, — сказал он наконец, и его голос был мягким, как шёпот ветра. — Я считаю дни. Знаешь, я думал о том, где мы будем жить.

— Правда? — она подняла голову. — И что ты придумал?

— В резиденции, но не во дворце, — он улыбнулся, заметив, как загорелись её глаза. — Я знаю, ты не любишь придворную суету и поэтому присмотрел место — высоко в горах, на границе наших земель. Там, где снег лежит даже летом, а по ночам небо такое ясное, что звёзды кажутся ближе, чем собственная ладонь. Можно построить дом. Не большой, не парадный — просто наш. С видом на горные пики и вершины.

— Дом на высоте птичьего полета, — прошептала она, и в её голосе звучал почти детский восторг. — С видом на звёзды...

— И чтобы обязательно был пруд, — продолжил он. — Маленький, но глубокий. Ты сможешь плавать в нём, когда захочешь — в любом обличье. Я уже договорился с духами гор, они обещали расчистить площадку.

— И сад, — подхватила она. — С белыми пионами и лунными лилиями. Чтобы они цвели круглый год, как здесь.

— И никаких котов, опрокидывающих горшки, — добавил он с притворной серьёзностью.

Она рассмеялась — звонко, искренне, — и он тоже засмеялся. Их смех смешался, отразился от стен павильона и улетел в ночное небо, к звёздам. А когда смех стих, они остались сидеть в обнимку, и его хвосты всё ещё обнимали её, а её пальцы всё ещё играли с прядью его волос.

— Я хочу, чтобы у нас было всё, — сказала она тихо. — Не просто свадьба и резиденция. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро, желаю видеть, как ты читаешь свои бесконечные свитки и засыпаешь над ними. Грежу о том, чтобы наши дети бегали по этому саду — лисы либо драконы, все вместе. Мечтаю состариться с тобой, хотя мы оба знаем, что не стареем. Хочу вечность с тобой.

— Она у тебя уже есть, — ответил он. — Моя вечность это ты.

Он наклонился и поцеловал её снова — на этот раз без случайностей, без притворного сна, без недомолвок. Просто потому что хотел, потому что мог. Ведь она была его, а он — её, и так было и будет всегда, с самого начала, с их первой встречи у пруда с золотыми карпами.

Потом он стал серьёзным — не резко, но она почувствовала перемену по тому, как напряглись его плечи.

— Мне нужно уехать, — сказал он.

— Когда? — её голос дрогнул, хотя она старалась говорить ровно.

— Завтра. На рассвете.

— Это из-за Ханга? Он позвал тебя?

— Нет, — Сюй покачал головой. — Я сам почувствовал. Что-то пробуждается в горах Хаккода — древнее, тёмное. Я ощутил это три ночи назад, когда медитировал у пруда. Сначала слабо, как рябь на воде. Потом — сильнее. Это не просто скверна. Это что-то другое. Что-то, чему я пока не знаю имени. Я должен идти. Должен понять, с чем мы имеем дело, прежде чем звать остальных.

— Возьми меня с собой, — сказала она. — Я дракон и умею сражаться.

— Знаю, — он коснулся её щеки. — Именно поэтому ты останешься здесь. Если со мной что-то случится, ты должна быть в безопасности. Ты — моё сердце, Хизария. Если я потеряю тебя, от меня ничего не останется. Ты же меня не потеряешь. — он замолчал. — Просто будь здесь. Жди и я вернусь в наш уже построенный дом.

Она сжала его ладонь и поднесла к губам.

— Возвращайся быстрее. Я буду ждать. Каждый рассвет, полдень или закат, буду считать их в ожидании новой встречи.

— Я всегда возвращался к тебе, так будет и впредь, — ответил он.

Она проводила его до врат дворца. Смотрела, как синие хвосты исчезают в утреннем тумане, и сердце сжималось от нехорошего предчувствия. Но она запретила себе думать о плохом. Он обещал вернуться, а Сюй всегда держал слово. Всегда.

Домой она летела в истинном облике. Это был её ритуал — каждый раз, покидая дворец Ядзима, она поднималась высоко в небо, туда, где воздух становился разреженным и холодным, и позволяла себе быть собой.

Превращение начиналось с кончиков пальцев — по коже пробегала серебристая рябь, и чешуя, белая, с перламутровым отливом, проступала, как роса на рассвете. Кости меняли форму — не больно, но ощутимо, словно тело вспоминало, кем оно было на самом деле. Хвост, длинный и гибкий, вырастал последним, увенчанный гребнем из тончайших мембран, что трепетали на ветру.

И вот она уже не девушка — дракон. Белый, жемчужный, с глазами цвета рубинов. Длинное змеиное тело извивалось в воздухе, чешуя переливалась перламутром, а вокруг морды сияла грива из тонких, почти прозрачных нитей — признак королевской крови. Она не нуждалась в крыльях: сама магия несла её, повинуясь древним законам, что были старше гор и звёзд. Ветер сам расступался перед ней, облака обтекали её тело, как вода обтекает золотого карпа Коя.

Полёт был восторгом. Она взмывала вверх по спирали, пронзая облачные слои, и каждый виток отзывался в груди чистым, незамутнённым счастьем. Снежные пики проплывали внизу, крошечные, как осколки сахара. Реки серебряными нитями прошивали зелёные долины. Где-то вдалеке, над Восточным хребтом, поднималось солнце — огромное, золотое, — и его лучи окрашивали её чешую в розовый. Хизария сделала круг над знакомыми вершинами, задела кончиком хвоста снежную шапку пика, и та осыпалась искрящейся, серебристой пылью. Снизу кто-то — может быть, пастух, может быть, лесной дух — посмотрел вверх и замер, увидев белого дракона, парящего на фоне рассветного неба.

Она приземлилась у врат отцовского дворца, когда утро уже полностью вступило в свои права. Чешуя втянулась, тело сжалось, и вот она снова — девушка в серебряном кимоно, только волосы чуть растрёпаны ветром, а на щеках играет румянец.

— Принцесса, — стражник поклонился. — Ваш отец ждёт вас в тронном зале. И... — он замялся, — у нас гости.

«Гости?» — она нахмурилась, но спрашивать не стала.

И почти у самых дверей своих покоев столкнулась с незнакомцем.

Он стоял у окна, выходящего на горы, и его силуэт чётко вырисовывался на фоне темнеющего неба. Молодой мужчина — привлекательный, даже слишком. Черты лица тонкие, почти девичьи, но в них чувствовалась скрытая сила. Волосы — чёрные, как вороново крыло, — спадали на плечи, а за спиной угадывались сложенные угольные крылья. Глаза — тёмно-карие, с серебряными искрами — скользнули по ней с выражением, которое она слишком хорошо знала: восхищение, смешанное с расчётом.

— Принцесса Хизария, — он поклонился, и его голос был мягким, как шёлк. — Прошу простить мою дерзость. Я не мог не представиться. Моё имя Киянг.

Тенгу. Она сразу поняла это по запаху — горный ветер, озоновый привкус грозы и что-то ещё, сладковатое, как перезрелые яблоки.

— Киянг, — повторила она. — Вы из клана Тенгу?

— Младший сын советника, — он улыбнулся, и его улыбка была обаятельной — той, что обезоруживает. — Я здесь с дипломатической миссией. Но, увидев вас, боюсь, мои мысли стали куда менее дипломатичными.

— Вы слишком смелы, — заметила Хизария холодно.

— Я всего лишь честен.

Она окинула его оценивающим взглядом. В этом юноше было что-то притягательное — как в красивом цветке, от которого веет ядом. И она не собиралась подпускать его ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

— Что ж, добро пожаловать в наш дом, — сказала она ровно. — Если позволите, я устала с дороги.

— Конечно, принцесса, — он поклонился снова, чуть ниже, чем требовал этикет. — Надеюсь, мы ещё увидимся.

Она вошла в свои покои и закрыла дверь. Но ещё долго стояла, прислонившись к ней спиной, и думала о том, что отец в последнее время стал отстранённым — она заметила это ещё в прошлый визит. И что этот обаятельный Тенгу с серебряными искрами в глазах явно был замешан в этом больше, чем показывал.

Что-то надвигалось. Что-то, чего она пока не могла разглядеть.

За дверью спальни Киянг всё ещё стоял у окна. Его улыбка погасла, сменившись задумчивым выражением. Он думал о том, что эта беловолосая принцесса — крепкий орешек. Но он никогда не отступал от того, что хотел заполучить. А хотел он многое. И Хизарию — в том числе.