Центр тяжести: Цветы для призрака

- Доставка для вас, - сказала я, делая шаг вперед.

Я старалась стоять максимально ровно. Опора на обе стопы. Вес распределен равномерно. Если я качнусь, эта комната меня поглотит.

Женщина медленно повернула голову. Ее движения были вязкими, как в замедленной съемке. Она посмотрела на букет, потом на меня. В ее взгляде не было интереса, только какая-то тупая, выжженная усталость.

- От кого это? - ее голос треснул, как сухая ветка под ногой.

- В букете есть открытка.

Я протянула ей цветы. Она взяла их неохотно, ее пальцы, унизанные кольцами, дрожали. Кольца болтались на тонких суставах - она сильно похудела за последнее время. Хлороз. Нехватка питательных веществ. Или просто нежелание жить.

Она достала маленький конверт, вложенный между стеблями анемонов. Я замерла, наблюдая за ее лицом. В гимнастике есть момент перед прыжком, когда время останавливается. Ты видишь снаряд, ты видишь цель, и между вами - только пустота. Сейчас я была в этой пустоте.

Элеонора прочитала открытку. Сначала ничего не происходило. Потом ее плечи начали мелко трястись. Я подумала, что она плачет, и уже приготовилась к стандартному сценарию с поиском стакана воды, но тут раздался звук.

Это был смех. Сухой, лающий, абсолютно лишенный веселья. Она смеялась так, будто у нее в груди работала камнедробилка. Она откинула голову назад, и вуаль сползла ей на лицо.

- О боже, - выдавила она сквозь смех. - О боже, Артем. Даже оттуда ты умудряешься быть таким... таким предсказуемым.

Я чувствовала фальшивый шаг в ее смехе. Она не была удивлена. Она была в ярости, завернутой в обертку истерики. Ее центр тяжести сместился, она наклонилась вперед, и букет едва не выпал из ее рук.

- Вы знали его? - спросила я, нарушая все правила профессиональной дистанции.

Мой внутренний критик заорал: "Молчи! Ты просто функция! Ты курьер!". Но я не могла. Ложь в этой комнате была такой густой, что мне стало трудно дышать. Эта женщина врала себе даже сейчас, в этом смехе.

- Знала ли я его? - она посмотрела на меня сквозь сетку вуали. Ее глаза были красными, белки покрыты сеткой лопнувших сосудов. - Деточка, я была его главной инвестицией. Его "прекрасной оранжереей". Он называл меня своей Лилией.

Она вдруг замолчала и посмотрела на цветы в своих руках. Ее лицо исказилось. Это была не гримаса горя, это было чистое, концентрированное отвращение.

- Анемоны. Ранункулюсы. Такие нежные, такие хрупкие, - она прошипела эти слова, как проклятие. - Знаете, что он сказал мне перед тем, как... перед концом? Что я похожа на растение, которое невозможно пересадить. Что мои корни слишком глубоко ушли в его деньги, и если он уйдет, я просто засохну.

Она резко встала. Ее походка была неуверенной, она задевала краем платья кофейный столик, но упорно шла к урне, стоявшей у окна. Это была дорогая урна из полированной латуни, предназначенная для чеков и окурков, а не для флористических шедевров.

С коротким, резким звуком она впихнула букет в урну. Стебли хрустнули. Те самые анемоны, над которыми я дрожала два часа, теперь торчали из мусора, как сломанные конечности. Мои пальцы непроизвольно сжались. Физическая боль в лопатках усилилась. Это было личное оскорбление. Не потому, что это был мой труд, а потому, что это была бессмысленная жестокость к живому материалу.

- Передайте тому, кто это оплатил... хотя я знаю, что это его зануда-брат, - она повернулась ко мне, и в ее глазах вспыхнул злой огонек. - Передайте, что Артем ненавидел эти цветы. Он всегда дарил их тем, кого хотел уничтожить. Это был его способ сказать: "Ты скоро завянешь, и я буду на это смотреть".

Она подошла ко мне вплотную. От нее пахло джином и старой пудрой так сильно, что у меня запершило в горле. Она схватила меня за предплечье. Ее пальцы были холодными и жесткими, как проволока.

- Он ненавидел анемоны, - прошептала она мне прямо в лицо. - Он говорил, что у них черное сердце. Как и у него самого. Вы ввязались в плохую историю, милочка. Уходите отсюда. Пока ваши корни еще не вросли в этот склеп.

Она оттолкнула меня с неожиданной силой. Я сделала шаг назад, восстанавливая равновесие. Мои стопы четко впечатались в ковер. Баланс. Всегда держи баланс.

- До свидания, госпожа Завадская, - сказала я максимально ровным голосом.

Я вышла из номера, не оглядываясь. В коридоре я прислонилась к стене и закрыла глаза. Мое дыхание было частым и поверхностным. Нужно восстановить ритм. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть.

"Он всегда дарил их тем, кого хотел уничтожить".

Эти слова крутились у меня в голове, как заезженная пластинка. Если это правда, то весь список доставок - это не список любви. Это список приговоров. Реестр мести, облеченный в эстетическую форму.

Я спустилась в холл, вышла на улицу и жадно глотнула холодный воздух. Город продолжал шуметь, не замечая маленькой драмы на четвертом этаже. Я села в машину и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Это был микро-тремор, который случается после слишком долгого стояния на бревне. Когда мышцы переутомлены, они начинают жить своей жизнью.

Я достала телефон и набрала номер Марка. Он ответил после первого же гудка.

- Да.

- Я доставила букет, - сказала я.

- Хорошо. Были проблемы?

Я посмотрела на здание отеля. В одном из окон на четвертом этаже шевельнулась штора.

- Проблемы? Нет, если не считать того, что ваш брат был психопатом, который использовал цветы как орудие психологической пытки.

На том конце провода повисла тишина. Я слышала только его ровное, контролируемое дыхание.

- Где вы сейчас? - спросил он наконец.

- На стоянке. Собираюсь поехать в мастерскую и сжечь остаток реестра.

- Не делайте этого. Я скоро буду. Нам нужно... нам нужно обсудить следующий адрес.

- Вы не слышите меня, Марк? Она выкинула букет в помойку. Она сказала, что он ненавидел эти цветы. Вы вообще знали своего брата?

- Оказалось, что нет, - его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. - Но теперь у нас нет выбора. Если это война, которую он начал после смерти, я хочу знать, кто еще в списке целей. Ждите меня.

Он отключился. Я бросила телефон на соседнее сиденье и откинула голову на подголовник. Перед глазами стояли черные сердцевины анемонов.

"Проснись, Лера. Приключение только начинается".

Голос Артема в моей голове больше не казался дружелюбным. Он звучал как издевка. Я посмотрела на свои ладони - на них остались мелкие царапины от стеблей эвкалипта. Кожа покраснела, началось легкое раздражение. Аллергия на ложь.

Я завела мотор. Мне нужно было ехать. Не в мастерскую, не домой, а куда-нибудь, где нет цветов и призраков. Но я знала, что никуда не уеду. Потому что внутри меня, под слоями дисциплины и страха, проснулось что-то забытое. То самое чувство, которое заставляло меня идти на прыжок, когда все связки были растянуты, а тренер говорил, что шансов нет.

Любопытство. Самый опасный сорняк, который невозможно прополоть, если он пустил корни.

Я включила первую передачу и плавно выехала со стоянки. Мой центр тяжести был смещен, но я все еще была на ногах. Пока ты чувствуешь опору под стопами, ты не проиграла. Даже если весь мир вокруг пахнет увяданием и дешевым джином.

Впереди был следующий адрес. Следующая женщина. Следующий цветок с черным сердцем.

Я ехала по городу, и мне казалось, что я вижу людей иначе. Вот идет мужчина - у него дефицит света, он наклоняется вперед, как растение в темном углу. Вот девушка - у нее сломан тургор, она едва передвигает ноги. Мы все - чья-то оранжерея. Вопрос только в том, кто держит в руках лейку, а кто - секатор.

Марк ждал меня у входа в мастерскую. Он стоял, скрестив руки на груди, и его фигура на фоне стеклянной витрины выглядела как чернильное пятно на чистом листе. Он выглядел еще более напряженным, чем утром. Если бы он был растением, я бы сказала, что у него крайняя степень обезвоживания и переизбыток солей в почве.

- Она что-то еще сказала? - спросил он вместо приветствия.

Я вышла из машины, чувствуя, как затекли мышцы спины. Нужно сделать растяжку, иначе к вечеру я превращусь в соляной столб.

- Она сказала, что я должна уходить, пока мои корни не вросли в этот склеп. И что ваш брат был мастером уничтожения.

Марк нахмурился. Он смотрел мимо меня, на витрину, где за стеклом стояли вазы с протеей и гортензиями.

- Артем всегда был... сложным. Но он любил красоту.

- Красота - это отличная маскировка для гнили, Марк. Любой флорист вам это скажет. Вы можете собрать идеальный букет, но если внутри стеблей начался некроз, это просто вопрос времени.

Я открыла дверь мастерской. Звякнул колокольчик. Внутри было прохладно и пахло влажной землей. Мое убежище. Мой стерильный мир, который я так долго выстраивала. Теперь этот мир был осквернен присутствием реестра Артема.

- Кто следующая? - спросила я, подходя к рабочему столу.

Марк достал из папки лист. Его движения были резкими, рублеными. Он ненавидел эту неопределенность. Для него мир должен был состоять из цифр и логических цепочек, а не из истерик в отелях и метафор о корнях.

- Яна Соболь. Адрес - частная клиника в пригороде. Отделение реабилитации.

Я замерла с секатором в руке. Яна Соболь. Имя показалось мне знакомым, но я не могла вспомнить, откуда.

- Что за реабилитация?

- Она была балериной, - Марк посмотрел на меня, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на сочувствие. Или на предупреждение. - Три года назад попала в аварию. Теперь она не ходит.

В мастерской стало тихо. Я слышала только мерное жужжание холодильника с цветами. Балерина, которая не ходит. Это было слишком близко. Слишком похоже на мою собственную историю, только в моем случае травма была не физической, а публичной. Мой позор на чемпионате мира, когда я сорвалась с бревна на глазах у миллионов, был моей "аварией". Я тоже долго не могла ходить. Метафорически.

- Какие цветы для нее? - мой голос прозвучал суше, чем обычно.

- Лизиантусы. Фиолетовые. Артем отметил, что они должны быть "самого темного оттенка, какой только возможен".

Лизиантусы. Их еще называют "розами для бедных" или "цветами разбитого сердца". Они выглядят нежно, но у них удивительно жесткие, почти деревянные стебли. И фиолетовый цвет... цвет траура и высшего духовного страдания.

- Артем был поэтом, - горько усмехнулся Марк. - Поэтом-ликвидатором.

- Нет, Марк. Он был режиссером. А мы с вами сейчас - его массовка.

Я подошла к холодильнику и достала охапку лизиантусов. Они были холодными, лепестки казались сделанными из тончайшего шелка. Фиолетовый был таким глубоким, что граничил с черным.

- Вы поедете со мной, - сказала я, оборачиваясь к Марку. - На этот раз я не собираюсь выслушивать пророчества в одиночку.

Он кивнул.

- Поеду. Мне тоже нужно посмотреть ей в глаза.

Я начала собирать букет. Мои руки работали автоматически. Сложить стебли по спирали. Проверить распределение цвета. Убрать лишние листья. Внутренний тренер требовал безупречности.

"Держи спину, Лера. Носок тяни. Даже если ты просто связываешь охапку мертвой органики".

Я чувствовала на себе взгляд Марка. Он не смотрел на цветы. Он смотрел на мои руки. На то, как напрягаются мышцы предплечий, когда я затягиваю бечевку. Между нами снова возникло то странное напряжение, которое я почувствовала в первую встречу. Плотность воздуха изменилась. Это было похоже на состояние перед грозой, когда все затихает, и ты кожей чувствуешь статику в атмосфере.

- Почему вы бросили гимнастику? - вдруг спросил он.

Вопрос ударил под дых. Я не ожидала такой прямой атаки. Обычно люди ходят вокруг да около, спрашивают про травмы или возраст. Но Марк бил в центр.

- Я не бросала. Я упала.

- Все падают. Но не все уходят в цветочный магазин.

- Я выбрала среду, где я могу контролировать рост и увядание. Цветы не предают. Они просто подчиняются законам биологии. Если ты их не поливаешь - они сохнут. Это честно. Люди... люди гораздо сложнее. Они могут цвести, даже когда ты вливаешь в них яд. А потом взрываются у тебя в руках.

Я отрезала лишний кусок ленты. Щелчок секатора прозвучал как выстрел.

- Мой брат был таким ядом, - сказал Марк. - Он вливал себя в людей, а потом смотрел, как они меняются. Как они становятся зависимыми от него. Я всю жизнь пытался нейтрализовать последствия.

- И как? Получилось?

Он подошел ближе. Теперь я видела мелкие морщинки в уголках его глаз и то, как сильно сжаты его челюсти.

- Нет. Потому что я всегда опаздывал. Я приходил, когда растение уже погибло. Вы - первая, кого я встретил в самом начале процесса.

- Процесса чего?

- Его последнего эксперимента.

Он протянул руку и коснулся лепестка лизиантуса. Его палец выглядел огромным и грубым на фоне хрупкого цветка.

- Поехали, Лера. Нас ждет балерина, которая не танцует.

Мы вышли из мастерской. Я несла букет, прижимая его к груди, как щит. Мышечная память подсказывала мне, что мой центр тяжести снова сместился. Но на этот раз я не была уверена, что смогу удержать равновесие.

Клиника находилась в сосновом лесу. Здесь пахло хвоей и тишиной. Воздух был чистым, стерильным, как в операционной. Мы шли по длинным коридорам, и звук наших шагов отдавался эхом от белых стен. Марк шел впереди, его походка была тяжелой, уверенной. Он прорубал пространство для меня.

У двери палаты он остановился.

- Готовы? - спросил он.

- Нет.

- Я тоже. Заходим.

Палата была светлой, с огромным окном, выходящим на лес. В инвалидном кресле у окна сидела девушка. Ее волосы были собраны в идеальный балетный пучок - так туго, что кожа на висках натянулась. Ее спина была прямой, как струна. Я узнала эту осанку. Осанку человека, который привык терпеть боль и называть ее дисциплиной.

Она не повернулась, когда мы вошли. Она смотрела на сосны.

- Яна? - тихо позвал Марк.

Она медленно развернула кресло. Ее лицо было бледным, почти прозрачным. Но глаза... глаза были живыми, обжигающе яркими. В них не было той усталости, которую я видела у Элеоноры. В них была ярость.

- Марк, - сказала она. Голос был чистым, как звон хрусталя. - Я думала, ты придешь раньше. Чтобы забрать долги.

- Я пришел принести... - он запнулся и посмотрел на меня.

Я сделала шаг вперед и протянула ей лизиантусы. Фиолетовые цветы в этом белом пространстве выглядели как открытая рана.

Яна посмотрела на букет. Ее ноздри дрогнули. Она вдохнула запах - тонкий, едва уловимый аромат горькой травы.

- Лизиантусы, - прошептала она. - "Эустома". Прекрасный рот. Артем любил латынь. Он говорил, что она звучит как приговор.

Она взяла букет и положила его себе на колени, туда, где ее ноги были укрыты тонким пледом. Она гладила лепестки так нежно, как будто это были живые существа.

- Он сказал, что пришлет их, когда... когда все закончится, - она подняла на нас глаза. - Он обещал мне, что этот букет станет моим последним выходом на сцену.

Я чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Это не была ирония Элеоноры. Это было что-то другое. Глубокое, корневое горе, смешанное с обожанием.

- Вы его любили? - спросила я, и мой голос дрогнул.

Яна улыбнулась. Это была самая грустная улыбка, которую я видела в своей жизни.

- Любила? Нет. Я была его лучшим проектом. Он сломал меня, чтобы посмотреть, смогу ли я собраться заново. И знаете что? У него не получилось. Я осталась сломанной.

Она вдруг резко дернула рукой и сорвала один из бутонов. Раздался сухой щелчок. Лепестки посыпались на плед, как капли фиолетовой крови.

- Он ненавидел эти цветы, - повторила она слова Элеоноры, но с другой интонацией. - Он говорил, что они - символ напрасных усилий. Они пытаются быть розами, но никогда ими не станут. Как и я. Я пыталась быть человеком, но осталась просто функцией. Его "прекрасным ртом", который должен был молчать.

Она посмотрела на Марка.

- Он оставил тебе письмо, Марк?

- Нет. Только список.

- Типично для него. Он не любил объясняться. Он любил оставлять послевкусие.

Яна снова повернулась к окну. Букет лизиантусов лежал на ее коленях, изувеченный, со сломанным бутоном в центре.

- Уходите, - сказала она. - Я хочу посмотреть, как заходит солнце. В этом лесу оно умирает очень красиво.

Мы вышли из клиники в полном молчании. На улице уже начало смеркаться. Тени сосен стали длинными и острыми, как иглы.

Марк остановился у машины и ударил кулаком по крыше. Звук был глухим и болезненным.

- Он превратил их всех в свои личные гербарии, - прорычал он. - Засушил, разложил по папкам и поставил на полку. И теперь я должен ходить и стряхивать пыль с этих трупов.

Я подошла к нему и положила руку на его плечо. Оно было каменным.

- Марк, посмотрите на меня.

Он медленно повернул голову. Его лицо в сумерках казалось серым.

- Это не просто список доставок. Это карта минного поля. И мы сейчас находимся в самом центре.

- Что вы имеете в виду?

- Две женщины. Два разных города. Две разные истории. Но обе сказали одно и то же: он ненавидел эти цветы. Он дарил им то, что презирал. Это не подарки, Марк. Это метки.

Я замолчала, чувствуя, как по спине пробе

Глава 4: Ультиматум

Холод в приемной Марка был не просто следствием работы кондиционеров, выкрученных на арктический минимум. Это был климатический контроль его личного пространства - сухой, стерильный воздух, в котором не выживет ни один случайный микроб эмоции. Я стояла у панорамного окна, глядя на город, который снизу казался живым организмом, а отсюда - сложной схемой микропроцессора. Мои лопатки были сведены так плотно, что между ними можно было зажать монету. Старая привычка. Тренер говорила: Лера, если ты расслабишь спину на бревне, сила тяжести тут же пережует твои кости. Я не расслабляла. Даже сейчас, когда бревном служил этот ворсистый ковролин в офисе человека, который смотрел на меня как на досадную неисправность в его отлаженном механизме.

Марк вошел не сразу. Сначала я услышала звук его шагов - четкий, ритмичный удар пятки, указывающий на идеальное распределение веса. Он не шаркал, не сомневался. Он просто перемещал свою массу из точки А в точку Б с максимальной эффективностью. Когда дверь закрылась, плотность воздуха в кабинете изменилась. Стало трудно делать полный вдох, словно в легких образовался застойный выпот.

- Садитесь, Лера, - сказал он, не глядя на меня.

Он прошел к столу и бросил на него папку. Никаких прелюдий, никакого кофе. Его голос был функциональным, как инструкция к огнетушителю. Я осталась стоять. Когда ты стоишь, у тебя больше векторов для маневра. Мои стопы чувствовали опору, центр тяжести был ровно посередине.

- Я принесла письмо, - я положила конверт на край его стола, стараясь не задеть полированную поверхность. - То самое, от Сони. Вы должны его прочитать.

- Зачем? - Марк наконец поднял глаза. У него был взгляд человека, который привык видеть структуру, а не оболочку. - Чтобы еще раз убедиться, что мой брат был мастером эпистолярного жанра? Я знаю его почерк. Я знаю его приемы. Это письмо не несет никакой информационной ценности. Это просто шум.

- Этот шум - часть его жизни, - я почувствовала, как во мне просыпается та самая сухая ирония, которая всегда служила мне защитным экраном. - Вы пытаетесь провести дезинфекцию там, где нужно просто проветрить. Соня не шум. Она - результат его действий. Растение с нарушенным тургором, которое вы пытаетесь просто выдернуть из почвы, чтобы оно не портило вид вашего идеального газона.

Марк усмехнулся. Это не была улыбка, скорее - короткий спазм лицевых мышц. Он сел в кресло, откинулся на спинку и сцепил пальцы в замок.

- Послушайте, Лера. Давайте без ботанических метафор. Мой брат был патологическим лжецом. Это медицинский факт, а не моя личная обида. Он создавал параллельные реальности для каждой женщины, с которой сталкивался. Он строил эти миры из слов, обещаний и, как выяснилось, ваших цветов. А потом он умирал в одной реальности, оставляя меня разгребать завалы во всех остальных. Вы понимаете, что такое репутация семьи, которая занимается инвестициями? Это доверие. А доверие несовместимо с гербарием из обманутых любовниц, которые получают курьерские доставки с того света.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сместилось. Знаете это ощущение, когда на разминке ты слишком резко уходишь в шпагат и слышишь сухой треск связки? Это не боль, это предчувствие боли. Ложь Марка была не в словах, а в его позе. Он слишком сильно сжимал пальцы. Его костяшки побелели. Он боялся этого хаоса больше, чем хотел его победить.

- Вы говорите о них как о мусоре, - я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. - Но для них эти букеты - единственное, что связывает их с чем-то настоящим. Пусть даже это настоящее было сконструировано. Вы хотите лишить их права на это завершение. Вы хотите приватизировать правду, Марк. Сделать ее удобной для вашего банковского счета.

- Я хочу остановить этот цирк, - он перебил меня, его голос стал еще тише и жестче. - Каждая ваша доставка - это потенциальный иск, скандал или, что еще хуже, визит в психиатрическую клинику, где мы только что были. Вы видели эту женщину. Она живет в коконе. Ваша орхидея для нее - не цветок, это триггер. Вы подкармливаете ее галлюцинации за мои деньги.

- За деньги вашего брата, - поправила я. - Он оплатил контракт полностью.

- Контракт можно расторгнуть. По причине форс-мажора. Его смерть - это форс-мажор.

- В договоре указано: "в случае смерти заказчика обязательства сохраняются до полного выполнения графика доставок". Он предусмотрел это, Марк. Он знал, что вы попытаетесь все закрыть. Он знал вас лучше, чем вы думаете.

Марк резко встал. Теперь мы были на одном уровне. Я чувствовала исходящий от него запах - дорогой парфюм с нотами кедра и чего-то металлического. Так пахнет в операционной перед началом работы. Его присутствие меняло плотность воздуха, делало его вязким, как застойная влага в старой вазе, которую забыли помыть после лилий.

- Он был болен, Лера. Его желание "предусмотреть" это - симптом, а не последняя воля. Он превратил свою жизнь в лабиринт, и теперь вы водите по нему людей, заставляя их врезаться в стены. Хватит.

Он открыл ящик стола, достал чековую книжку и быстро, почти не глядя, вписал цифру. Звук пера, царапающего бумагу, показался мне оглушительным. Как хруст сухих стеблей под тяжелым ботинком.

- Здесь сумма, которая в три раза превышает стоимость всех оставшихся букетов по вашему контракту, - он протянул мне узкий листок бумаги. - Считайте это компенсацией за упущенную выгоду и за ваше молчание. Вы закрываете заказ. Вы забываете имена из списка. Вы больше не приближаетесь к этим женщинам.

Я посмотрела на чек. Цифры были каллиграфически правильными. Марк предлагал мне купить мое равновесие. Он хотел, чтобы я стала его соучастником в деле ликвидации последствий. Мой внутренний критик, этот вечный тренер с секундомером, шепнул: "Возьми. Это безопасный выход. Ты же помнишь, чем заканчивается публичное падение. Ты уже была там. Твое лицо на всех экранах, твои слезы как бесплатный контент. Возьми деньги и уйди в тень, там прохладно и никто не увидит твою слабость".

Я вспомнила своего бывшего партнера, Андрея. Он сделал то же самое, когда моя карьера в гимнастике закончилась за одну секунду на чемпионате Европы. Неудачный соскок, колено, которое вывернулось под неестественным углом, и звук, который я буду помнить до конца жизни. Андрей не плакал. Он просто пришел в больницу и сказал, что мой бренд "золотой девочки" больше не работает, а он не подписывался на роль сиделки при хромой утке. Он ушел, оставив меня на виду у всех, в момент моей максимальной уязвимости.

Марк сейчас делал то же самое, только более изящно. Он не бросал меня, он меня выкупал.

- Вы думаете, что все в этом мире подчиняется законам ликвидности, - сказала я, чувствуя, как внутри натягивается струна. - Но растения не растут быстрее, если вы накричите на них или предложите им премию. У них есть свой цикл. У горя тоже есть свой цикл. Вы пытаетесь срезать бутоны раньше времени, потому что боитесь увидеть, что внутри.