Центр тяжести: Цветы для призрака

Центр тяжести: Цветы для призрака

Глава 1: Мертвый отправитель

Стебель черной каллы на ощупь напоминает плотную, слегка влажную змеиную кожу. Холодную, равнодушную, лишенную пор. Я держу секатор под углом сорок пять градусов, и срез получается идеальным - чистый, сочный эллипс, через который растение будет жадно всасывать подкормку, пытаясь отсрочить неизбежный некроз. Это иллюзия жизни, поддержание тургора в теле, которое уже отрезано от корней. В моей мастерской всегда пахнет этим пограничным состоянием: сырой землей, ледяной водой и едва уловимым сладковатым душком распада.

Я проверяю опору. Вес распределен равномерно между пятками и передней частью стопы, таз подкручен, лопатки стекают вниз к пояснице. Старая привычка. Гимнастика не уходит из тебя полностью, она просто трансформируется в умение стоять неподвижно часами, пока собираешь композицию, которая развалится через три дня. Мой позвоночник - это натянутая струна, и если кто-то заденет ее фальшивой нотой, я почувствую это всем телом.

Сегодня в заказе черные каллы и белые анемоны с угольной сердцевиной. Сочетание рискованное, как неудачный соскок с бревна: один неверный акцент, и букет превратится в дешевую декорацию к похоронам в провинциальном театре. Каллы капризны. У них нет листьев, которые могли бы скрыть огрехи композиции, они голые, выставленные напоказ в своей мрачной геометрии. Анемоны же, наоборот, слишком хрупкие, их лепестки трепещут от малейшего движения воздуха, как веки человека в фазе быстрого сна.

Я смотрю на список, приколотый к пробковой доске. Это не просто заказ. Это контракт с призраком. Артем оставил этот список за месяц до того, как его машина превратилась в груду искореженного металла на тридцать четвертом километре шоссе. Он оплатил все вперед: цветы, доставку, мою выдержку. В его мире все имело цену, даже посмертные жесты. Для него этот список был чем-то вроде страховки от забвения, способом продолжать пускать метастазы своего присутствия в жизни женщин, которых он когда-то сломал или недолюбил.

Первый адрес в списке. Улица Садовая, дом двенадцать, квартира сорок восемь. Получатель не указан. Просто адрес. Артем любил анонимность, она давала ему ощущение божественного контроля.

Лера, ты опять зажимаешь шею - раздается в голове голос моего тренера, хотя Инны Борисовны нет рядом уже лет десять. - Дыши через ребра. Не давай плечам взлетать к ушам.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как расширяется грудная клетка. Воздух в мастерской плотный, застоявшийся, как вода в вазе с забытыми хризантемами. Мне нужно больше света, но за окном типичный ноябрьский Петербург: цвет грязного асфальта и низкое небо, которое, кажется, скоро начнет соскребать краску с крыш. Дефицит фотосинтеза сказывается на всем - на цветах, на клиентах, на моем настроении. Люди становятся вялыми, их лица приобретают сероватый оттенок, как у растений, страдающих от хлороза.

Я оборачиваю стебли крафтовой бумагой. Бумага должна шуршать правильно - сухо и дорого. Никаких ленточек, никаких страз. Только джутовая бечевка, затянутая узлом, который невозможно развязать, не повредив упаковку. Этот букет похож на застойную влагу в корнях: в нем слишком много траура и недостаточно света. Но Артем хотел именно этого. Он хотел, чтобы его помнили как тяжелую, трудноперевариваемую правду.

Дверь мастерской распахивается, впуская струю холодного воздуха и запах дешевого табака. Это Гриша, мой постоянный курьер. Он выглядит как человек, который состоит из острых углов и нереализованных амбиций. Его походка разбалансирована, он заваливается на левую сторону, словно несет в кармане невидимую гирю.

- Привет, Лер. Опять чернуха? - Гриша кивает на букет, потирая замерзшие руки.

- Это каллы, Гриш. Сорт "Шварцвальдер". Они не черные, они темно-бордовые, если смотреть на свет. Но света сегодня нет, так что считай их черными.

Я протягиваю ему конверт с адресом. Мои пальцы касаются его ладони, и я чувствую, как он напряжен. У Гриши дефицит магния и избыток кортизола, это видно по тому, как подергивается его веко.

- Садовая, двенадцать. Тут близко. Вернусь через сорок минут, заберу следующий, - говорит он, подхватывая букет.

- Осторожнее с анемонами. У них слабый тургор, если будешь махать рукой, они осыплются раньше, чем ты дойдешь до машины. Держи их вертикально, как олимпийский факел.

Гриша усмехается, но букет берет бережно. Он знает, что я не терплю небрежности. Для меня цветы - это не декор, это биоматериал, требующий дисциплины. Когда он уходит, в мастерской становится пугающе тихо. Я подхожу к зеркалу и проверяю осанку. Спина прямая до боли в лопатках. Это мой защитный панцирь. Пока я держу центр тяжести, мир не может меня опрокинуть. Близость с кем-либо - это всегда риск потери равновесия. Я видела, как это происходит: ты доверяешь партнеру свою поддержку, а он убирает руки в самый ответственный момент, и ты летишь вниз, на маты, под прицелом сотен глаз. Публичное обесценивание - самая болезненная травма. Мои колени до сих пор помнят тот холодный пол гимнастического зала, когда музыка смолкла, а я не смогла встать.

Я возвращаюсь к столу и начинаю убирать обрезки стеблей. Каждое движение выверено. Я не просто флорист, я патологоанатом красоты. Я знаю, как долго будет умирать каждый цветок в этой вазе. Розы - эгоистки, они отравляют воду своими токсинами, чтобы выжить в одиночку. Гвоздики - солдаты, они стоят до последнего, даже когда их лепестки превращаются в пергамент. Лилии - эксгибиционистки, они заполняют собой все пространство, не оставляя воздуха другим.

Марк появится завтра. Я чувствую его приближение, как изменение атмосферного давления перед штормом. Брат Артема, его полная противоположность и одновременно его зеркальное отражение. Если Артем был хаосом, то Марк - это стерильный порядок. Он говорит короткими, рублеными фразами, как будто отсекает лишнюю плоть от разговора. Его присутствие в мастерской меняет плотность воздуха. Он заполняет собой углы, вытесняя мой привычный покой. Марк хочет закрыть этот проект. Он считает, что посмертные букеты Артема - это извращение, ненужная трата денег и эмоциональный терроризм.

Он не понимает. Для меня это не терроризм. Это работа. Это исполнение воли человека, который, возможно, впервые в жизни был честен в своей жестокости.

Я достаю из-под прилавка коробку, где храню засушенные лепестки из букетов, которые мне никогда не дарили. Это мой тайный гербарий чужого счастья. Я перетираю между пальцами сухой лепесток пиона. Он крошится, превращаясь в розовую пыль. Я пытаюсь дешифровать код этого счастья, понять, из чего оно состоит, но в руках остается только мусор. Моя жизнь - это обслуживание чужих кульминаций. Я создаю декорации для предложений руки и сердца, для примирений, для похорон, оставаясь при этом за кулисами, в тени своих холодильных камер.

Телефон на столе вибрирует, заставляя меня вздрогнуть. Сообщение от поставщика: "Эвкалипт пришел с пятнами на листьях, будем делать возврат?". Я печатаю ответ: "Да, это грибок. Не хочу, чтобы он заразил остальные растения". Заражение - это всегда вопрос времени и близости. В мире растений это происходит быстро. В мире людей - еще быстрее. Стоит подпустить кого-то слишком близко, и его страхи, его гниль начинают прорастать в тебе.

Я начинаю готовить базу для следующего букета. Мох сфагнум, флористическая губка, проволока. Губка жадно впитывает воду, темнея на глазах. Это похоже на то, как человек впитывает горе - сначала он становится тяжелее, потом начинает сочиться этой влагой, если на него слегка надавить.

Проходит десять минут. Пятнадцать. Гриша должен быть уже на месте. Я представляю, как он звонит в дверь квартиры сорок восемь. Кто ее откроет? Женщина с заспанными глазами? Мужчина в деловом костюме, который не поймет, от кого эти цветы? Или квартира пуста, и букет останется у двери, медленно умирая на холодном лестничном пролете?

Артем никогда не говорил мне, кто эти люди. "Просто отправляй по списку, Лера. Ты профессионал, тебе не нужны детали". Он знал, что моя профессиональная этика - это мой способ спрятаться от жизни. Я люблю правила, потому что они заменяют мне чувства. В гимнастике есть четкие критерии оценки: натянутый носок, высота прыжка, чистота приземления. В жизни критерии размыты, и это меня пугает.

Дверь мастерской снова распахивается. Я не оборачиваюсь, я знаю этот звук - резкий, нетерпеливый. Гриша. Но он вернулся слишком быстро.

Я выпрямляю спину, проверяя центр тяжести. Плечи вниз, подбородок чуть выше.

- Что-то случилось? Осыпались? - спрашиваю я, продолжая втыкать ветки эвкалипта в губку.

- Лер, там нет дома, - голос Гриши звучит странно, в нем проскальзывают нотки растерянности, которые он обычно скрывает за грубостью.

Я медленно поворачиваюсь. Гриша стоит в дверях, в руках у него тот самый букет из черных калл и анемонов. Крафт слегка примялся, но цветы в порядке.

- Что значит "нет дома"? Садовая, двенадцать. Это исторический центр, там дома стоят по двести лет.

- Были, - Гриша делает шаг внутрь, и я вижу, как у него дрожат руки. - Там пустырь, Лер. Все обнесено строительным забором. Дом снесли полгода назад. Там просто груда кирпичей и ржавая арматура.

Я чувствую, как внутри меня что-то сбивается. Как будто я сделала шаг на бревне, а оно оказалось покрыто льдом. Равновесие нарушено. Я физически ощущаю этот перекос.

- Полгода назад? - я подхожу к нему и забираю букет. Цветы холодные, почти ледяные. - Но Артем составил список три месяца назад. Он не мог не знать.

- Ну, может, он ошибся номером дома? - Гриша пожимает плечами, но в его глазах я вижу то же беспокойство, что и у меня. - Хотя Садовая, двенадцать - это же знаменитый адрес, там раньше какая-то галерея была.

Я смотрю на черные каллы. В их глубине затаилась тьма, которая теперь кажется мне осмысленной. Артем не ошибался. Он был патологически точен во всем, что касалось его планов. Если он отправил цветы на пустырь, значит, в этом был смысл. Или сообщение предназначалось не человеку, а самому месту.

- Оставь букет здесь, Гриш, - тихо говорю я. - Иди, я разберусь.

- А оплата? Доставка-то была.

- Я переведу тебе на карту. Иди.

Когда за ним закрывается дверь, я остаюсь один на один с этим букетом-призраком. Мои лопатки сводит судорогой. Я подхожу к компьютеру и вбиваю адрес в поисковик. Садовая, двенадцать. Результаты вываливаются один за другим: "Снос исторического здания", "Скандал с застройщиком", "Пожар в старом флигеле". Пожар произошел ровно семь месяцев назад. Двое погибших. Личности не установлены.

Я чувствую, как волосы на затылке начинают шевелиться. Мое тело реагирует быстрее, чем мозг успевает обработать информацию. Мышечная память подсказывает: опасность. Это не просто доставка, это вскрытие старой могилы.

В этот момент звонит колокольчик над дверью. Я вздрагиваю, и моя рука непроизвольно сжимает стебель каллы так сильно, что он надламывается. Сочный хруст разрывает тишину.

На пороге стоит Марк. Он одет в черное пальто, которое сидит на нем безупречно, подчеркивая широкие плечи и ту самую походку человека, который привык разгребать чужое дерьмо. Его лицо - маска функциональности. Ни одной лишней эмоции.

- Лера, - произносит он мое имя так, будто это инвентарный номер. - Я пришел обсудить прекращение выплат по списку Артема.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Он хочет порядка? Он хочет логики?

- Твой брат отправил меня на пустырь, Марк, - говорю я, указывая на букет со сломанным стеблем. - Буквально. Первый адрес из его списка - это груда обломков. Ты все еще хочешь поговорить о деньгах или, может быть, объяснишь мне, зачем мы шлем цветы покойникам?

Марк замирает. Я вижу, как он делает едва заметный вдох, подавляя порыв подойти ближе. Его центр тяжести смещается вперед, он готов к атаке. Но я стою твердо. Мои стопы вросли в пол мастерской, и сейчас я не та девочка, которая упала с бревна. Я - хозяйка этого кладбища цветов.

- Пустырь? - Марк хмурится, и в его голосе впервые проскальзывает трещина. - Садовая, двенадцать?

- Именно. Дом снесен после пожара. Артем знал об этом. Он не мог не знать.

Марк подходит к столу, его взгляд падает на черные каллы. Он оценивает их так же, как я - как функцию, как объект. Но я замечаю, как его пальцы в перчатках слегка подергиваются. Он боится. Этот человек, который всю жизнь вычищал руины за своим братом, столкнулся с чем-то, что нельзя просто упорядочить или оплатить.

- Артем всегда любил драму, - наконец говорит он, но его голос звучит сухо, безжизненно. - Видимо, это его последний перформанс.

- Это не драма, Марк. Это диагноз. В растениях это называется апикальное доминирование - когда центральный побег подавляет рост всех остальных, пока сам не погибнет. Артем продолжает подавлять нас даже из могилы.

Я беру сломанную каллу и кладу ее на прилавок перед ним. Сок растения пачкает белую поверхность, оставляя след, похожий на кровь инопланетянина.

- Знаешь, что самое интересное? - я смотрю прямо в его холодные глаза. - В этом списке еще двенадцать адресов. И если первый из них - это пепелище, то что нас ждет на остальных?

Марк молчит. Я слышу его дыхание - ровное, контролируемое, но я знаю, что за этой тишиной скрывается хаос. Его брат оставил ему наследство из загадок, а мне - роль исполнителя. Мы оба повязаны этим контрактом, который пахнет увяданием и ложью.

- Я хочу посмотреть список, - говорит он. Это не просьба, это приказ.

- Нет, - я выпрямляю спину еще сильнее. - Это мой контракт. Артем доверял мне, а не тебе. Ты хотел его закрыть? Попробуй. Но пока я получаю деньги, я буду собирать эти букеты. Даже если их некому будет забирать.

Марк делает шаг ко мне, нарушая мои границы. Воздух между нами становится наэлектризованным, как перед грозой, когда озон забивает ноздри. Он выше меня, он сильнее, но я чувствую его неустойчивость. Он опирается на пальцы, его пятки едва касаются пола. Он готов сорваться.

- Ты играешь в опасную игру, Лера, - его голос понижается до шепота. - Мой брат не был романтиком. Он был разрушителем. Все, к чему он прикасался, со временем превращалось в то, что ты увидела на Садовой. Ты хочешь стать следующей в его списке?

Я чувствую, как мои лопатки начинают дрожать от напряжения, но я не позволяю этой дрожи прорваться наружу.

- Я уже в списке, Марк. Мы все в нем. Вопрос только в том, какой сорт цветов он выбрал для нас.

Он долго смотрит на меня, пытаясь найти в моем лице признаки слабости. Но я научилась скрывать ее за безупречной осанкой и ботаническими терминами. Для него я - просто часть интерьера, флорист с хорошей фигурой и странными привычками. Но для меня он - человек, который пытается приватизировать правду, лишить меня права на мое собственное исследование этого распада.

- Завтра в десять я буду здесь, - говорит он, разворачиваясь к выходу. - Мы поедем по второму адресу вместе. И это не обсуждается.

- Мой рабочий день начинается в восемь, - бросаю я ему в спину. - И я не люблю, когда мне мешают работать с живым материалом.

Он не оборачивается. Дверь захлопывается, и колокольчик еще долго звенит, раздражая мои нервные окончания.

Я остаюсь одна. Букет на столе выглядит как раненое животное. Черные каллы, белые анемоны. Свет и тьма, смешанные в неправильной пропорции. Я беру секатор и начинаю медленно, методично разрезать бечевку. Композиция распадается. Цветы падают на стол в беспорядке.

Мои руки пахнут хлорофиллом и холодом. Я подхожу к окну и смотрю на улицу. Там, в сумерках, город кажется огромным гербарием, где каждый человек пришпилен к своей судьбе невидимой булавкой. Артем был тем, кто любил эти булавки втыкать.

Я вспоминаю, как он пришел ко мне в первый раз. Он не смотрел на цветы, он смотрел на то, как я двигаюсь. "У тебя походка человека, который боится упасть, но делает вид, что летит", - сказал он тогда. Это было единственное, что он угадал правильно. Моя жизнь - это бесконечный полет над пропастью, где единственный способ не разбиться - это не смотреть вниз.

Но теперь пустырь на Садовой заставляет меня посмотреть.

Я возвращаюсь к столу и достаю список. Второй адрес: Набережная Фонтанки, сорок два. Это жилой дом. Старый фонд. Толстые стены, высокие потолки, запах пыли и старых книг. Кто живет там? Кому предназначается следующий букет?

Я чувствую, как мой внутренний тренер требует дисциплины. "Лера, соберись. Ноги вместе, руки в стороны, фиксация три секунды". Но мои ноги кажутся ватными, а фиксация не помогает удержать мысли, которые разлетаются, как лепестки анемона на ветру.

Я начинаю пересобирать букет. Десять раз, двадцать. Я довожу его до математического совершенства. Каждая калла под нужным углом, каждый анемон создает необходимый объем. Это мой способ упорядочить хаос внутри. Если я смогу сделать этот букет безупречным, возможно, и мир вокруг перестанет рушиться.

Но в глубине души я знаю: это ложь. Растения не врут - они либо цветут, либо вянут. Люди же способны имитировать цветение, будучи мертвыми внутри. Артем был мастером такой имитации. И Марк, со своей рубленной речью и стальными нервами, - его достойный преемник.

Я смотрю на свои руки. Они испачканы соком и землей. Под ногтями - темная каемка, которую невозможно вымыть до конца. Это клеймо моей профессии. Я - та, кто упаковывает смерть в красивую обертку.

Где-то вдалеке воет сирена. Звук приближается, становится невыносимо громким, а потом затихает, уходя в сторону Садовой. Там, среди кирпичей и арматуры, сейчас, должно быть, очень темно.

Я выключаю свет в мастерской. Остается только слабая подсветка холодильной камеры, где в вазах стоят сотни цветов, ожидая своей очереди стать чьим-то жестом. Они выглядят как призраки в этом холодном, голубоватом свете.

Я выхожу на улицу, закрываю дверь на два оборота ключа. Моя спина прямая, шаг твердый. Я иду по вечернему Петербургу, чувствуя, как холодный воздух проникает под пальто, заставляя мышцы сжиматься.

Завтра придет Марк. Завтра мы поедем вскрывать следующий конверт. И я боюсь не того, что мы там найдем. Я боюсь того, что я увижу в его глазах, когда он поймет: я храню эти засушенные лепестки не потому, что я сентиментальна. А потому, что это единственное, что у меня осталось от реальности, в которой нет боли от падения.

Мой центр тяжести смещен. Я чувствую это каждой клеткой тела. Я иду по тротуару, как по бревну, и каждый встречный прохожий кажется мне судьей, готовым выставить оценку за мой сегодняшний провал.

Но я не упаду. По крайней мере, не сегодня.

Я захожу в метро, и запах креозота и пота бьет в лицо. Люди здесь похожи на подлесок в густом лесу: им не хватает света, они тянутся вверх, толкая друг друга локтями, не замечая, как их корни переплетаются в уродливый узел. Я стою у дверей вагона, глядя на свое отражение в темном стекле. Бледная кожа, плотно сжатые губы, глаза, в которых застыло ожидание катастрофы.

Артем, ты был прав. Моя жизнь - это обслуживание чужих кульминаций. Но ты забыл одну деталь: иногда декорации оживают и начинают играть свои роли. И тогда автору сценария лучше оставаться в своей могиле.

Я доезжаю до дома, поднимаюсь на свой пятый этаж без лифта. Каждая ступенька - это выпад, укрепляющий квадрицепсы. Я не чувствую усталости, я чувствую только странную, звенящую пустоту.

В моей квартире нет цветов. Ни одного. Я не хочу приносить работу домой. Здесь только минимализм, голые стены и запах чистого белья. Это моя стерильная зона, мой карантин.

Я ложусь в кровать, не включая свет. Мои лопатки наконец расслабляются, касаясь матраса. Но сон не приходит. Перед глазами стоят черные каллы, их восковые лепестки, их равнодушная красота. И голос Марка, короткий и функциональный, как удар секатора.

- Мы поедем по второму адресу вместе.

Я закрываю глаза. В темноте я снова на бревне. Тишина в зале такая плотная, что ее можно резать ножом. Я делаю вдох, готовясь к прыжку. Но я знаю, что приземления не будет. Будет только бесконечное падение в пустоту, которую Артем заботливо подготовил для всех нас.

Интересно, какие цветы он выбрал для меня?

Я представляю себе букет из засушенных лепестков пиона - розовую пыль, которая рассыпается в прах при малейшем прикосновении. Это было бы справедливо. Это было бы математически безупречно.

Я засыпаю, и мне снится пустырь на Садовой. Но вместо кирпичей там растут черные каллы, огромные, выше человеческого роста. Они колышутся на ветру, издавая звук, похожий на шепот Артема. И среди них стоит Марк, он пытается их срезать, но стебли превращаются в арматуру, и его секатор ломается с оглушительным звоном.

Я просыпаюсь от этого звона. Это телефон. Новое сообщение. Номер не определен.

"Цветы доставлены. Адресат доволен".

Я смотрю на экран, и мой тургор окончательно исчезает. Я чувствую, как становлюсь вялой, лишенной опоры. Кто мог получить букет на пустыре? Кто мог быть доволен этим траурным жестом?

Я не знаю. Но я знаю одно: завтра в десять утра я буду стоять у своей мастерской с прямой спиной. Потому что это единственный способ не сойти с ума в мире, где мертвецы продолжают рассылать цветы.

Марк будет ждать. И мы отправимся дальше по этому списку, который больше похож на карту минного поля.

Я встаю, подхожу к окну. Ночной город дышит тяжело, с присвистом. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Мои мысли прерывисты, как диалог с человеком, который не хочет тебя слушать.

Черные каллы. Белые анемоны. Застойная влага. Дефицит света.

Я готова.

Центр тяжести найден. Ноги на ширине плеч. Вдох. Выдох.

Игра началась, Артем. И я надеюсь, что ты смотришь на нас из своего партера. Потому что это будет твое самое лучшее шоу. И самое последнее.

Глава 2. Человек с холодными глазами

Стеклянная дверь моей мастерской всегда сопротивляется открытию. Она тяжелая, с легким перекосом в петлях, и требует определенного вектора усилия - ровно тридцать градусов вправо и резкий рывок на себя. Сегодня я стою за прилавком ровно в девять пятьдесят пять. Мои стопы параллельны, вес распределен между пятками и подушечками пальцев. Баланс - это единственное, что у меня осталось от прошлой жизни, когда мир ограничивался шириной десятисантиметрового бревна и запахом магнезии. Я выпрямляю спину так, что лопатки начинают ныть, требуя расслабления, но я им отказываю. Это моя униформа. Моя броня.

Мастерская пахнет застойной влагой, срезанными стеблями хризантем и чем-то неуловимо кислым - так пахнет дефицит света. В это время года солнце в город завозят по талонам, и мои растения страдают от скрытого хлороза. Я смотрю на партию ранункулюсов, которую привезли на рассвете. Они выглядят уставшими. Сломанный тургор, лепестки по краям напоминают папиросную бумагу, которую слишком долго держали в потных ладонях. Я начинаю подрезать их, методично, под углом сорок пять градусов, погружая в ледяную воду. Каждый срез - это маленькая ампутация ради иллюзии долгой жизни.

Марк появляется в десять ноль три. Он не заходит, он внедряется в пространство. Его походка - это учебник по механике. Короткий шаг, жесткая постановка пятки, полное отсутствие колебаний в бедрах. Он идет так, будто пол под ним может в любую секунду превратиться в зыбучий песок или, что более вероятно для него, в тонкий лед. Он не доверяет опоре. Бывшая гимнастка во мне видит это сразу: его центр тяжести смещен чуть вперед, он готов к атаке или к тому, чтобы поймать падающее тело. Вечный ликвидатор.

Он останавливается у витрины, не глядя на цветы. Для него это просто биомасса, занимающая полезную площадь. Его глаза цвета немытого оконного стекла в пасмурный день. Холодные, функциональные, лишенные всякого намека на фотосинтез. В таких глазах ничего не растет, там только вечная мерзлота и строгий учет ресурсов.

- Лера, - произносит он. Это не приветствие. Это констатация факта моего присутствия.

- Марк, - отвечаю я, не отрываясь от ранункулюсов. Мои пальцы в зеленых пятнах от сока, и я чувствую, как это его раздражает. Стерильность - его религия. - Вы опоздали на три минуты. Для человека, который ценит порядок, это почти катастрофа.