3 Days To The End. День первый: Начало

Но мир уже изменился.

Это было видно даже через мутный экран камеры.

Ангелина взяла фонарь, нож, флягу, маленькую аптечку и кусок вяленого мяса, который сунула во внутренний карман не потому, что хотела есть, а потому что отец всегда заставлял брать еду, если выходишь дальше крыльца.

Она подошла к гермодвери и положила ладонь на первый засов.

Не открывай дверь.

Голос отца прозвучал в памяти так ясно, будто он стоял за её спиной.

Ангелина замерла.

Запись сказала ждать до утра.

Она ждала.

Теперь было утро.

Или то, что осталось от утра.

Она откинула первый засов.

Потом второй.

Потом третий.

Каждый металлический щелчок казался слишком громким. Слишком окончательным.

За дверью был короткий внешний коридор, ведущий к люку. Узкий бетонный проход с низким потолком и облезлыми стенами. Здесь всегда пахло холодом, землёй и старым металлом. Сегодня к этому запаху примешивалось что-то ещё.

Запах был сладким, слабым и неправильным.

Ангелина остановилась на пороге.

Она посветила фонарём вниз. У основания люка собралась тонкая лужица. Вода просочилась через внешнее уплотнение, но дальше не прошла. На поверхности плавала белая пыль, похожая на размокшую известь.

Ангелина не стала касаться её рукой.

Она достала из кармана старую деревянную щепку, которую отец держал в ящике «на всякий случай», окунула самый кончик в воду и поднесла к свету.

На дереве остался мутный липкий след.

Запах был слабым, но всё равно пробирался внутрь, цеплялся за горло, за язык, за память о ночном дожде.

Ангелина бросила щепку в металлический лоток у стены и включила продувку внешнего коридора. Старый вентилятор загудел с задержкой, будто сначала хотел отказаться, потом всё-таки вспомнил, зачем его поставили.

Она ждала минуту, потом ещё одну.

Стрелка на маленьком манометре у двери не дрогнула.

Всё работало.

Пока.

Ангелина поднялась по ступеням к люку.

Смотровая щель показала кусок леса. Серое небо между ветками. Мокрый мох. Край маскировочной сетки. Ничего живого.

Она повернула колесо замка.

Металл поддался не сразу. Пришлось упереться плечом и провернуть ещё раз. Люк ответил низким скрежетом.

Слишком громким.

Ангелина замерла.

Лес молчал.

Не хорошо.

Никогда не хорошо.

Она приоткрыла люк на ладонь и остановилась.

Утро только начиналось.

Серый свет просачивался между деревьями, холодный и слабый, будто ночь ещё не до конца отпустила лес.

Холодный воздух ударил в лицо. Ангелина ждала, держа ружьё одной рукой, второй упираясь в металл.

Она отсчитала про себя три удара сердца, но снаружи ничего не изменилось.

Она открыла люк шире и вышла наружу.

Сначала Ангелина просто осмотрелась.

Не резко. Не суетливо. Так, как учил отец. Сначала ближний круг. Земля у ног, край люка, маскировочная сетка, поваленная сосна, мокрые кусты справа. Потом дальше. Стволы, склон, старая звериная тропа, просвет между деревьями.

Только после этого она подняла взгляд на запад.

Именно оттуда ночью доносился странный гул. Именно там небо вспыхнуло тем широким белым светом, который не был похож ни на молнию, ни на пожар, ни на что человеческое.

Ангелина знала этот лес лучше, чем большинство людей знали собственный дом. На западе, в двух или трёх милях отсюда, река разделяла берега. Весной она разливалась так широко, что старый мост казался ниткой над серой водой. Летом мелела, открывая камни и тёмные корни у обрыва. За рекой начиналась другая часть леса, более глухая, сырая, с низинами, где даже днём стоял холод.

И там, на другом берегу, находился тот самый дом.

Дом, который отец, по слухам, купил в спешке у старого лесника после того случая, когда Ангелине исполнилось восемнадцать. Люди тогда говорили разное. Что он заплатил наличными. Что не торговался. Что приехал ночью, забрал ключи, а уже через два дня перевёз туда дочь, инструменты, оружие, ящики с консервами и свою молчаливую злость.

Ангелина никогда не спрашивала, правда ли всё было именно так.

Они прожили в том доме ещё пару лет.

Потом появился бункер.

Или, правильнее сказать, отец его нашёл.

Так он тогда сказал.

Нашёл.

Ангелина ещё несколько секунд смотрела на запад, туда, где деревья сходились плотной серой стеной. За этой стеной была река. За рекой был старый дом. За домом было то прошлое, к которому она старалась не прикасаться лишний раз.

Потом она пошла.

Неторопливо. Не потому что не спешила, а потому что спешка в лесу всегда выдавала человека раньше, чем он успевал понять свою ошибку. Отец вбил это в неё давно. Лес не любит тех, кто ломится сквозь него с чужой уверенностью. Лес сначала смотрит. Потом слушает. И только потом решает, дать тебе пройти или забрать.

Сегодня лес не смотрел и не слушал.

Он молчал.

И это становилось всё заметнее с каждым шагом.

Ангелина шла между мокрыми стволами, обходя низкие ветки и стараясь не наступать на белёсые разводы, оставшиеся после ночного дождя. Воздух был влажным, тяжёлым, с тем самым сладковатым привкусом, от которого хотелось сплюнуть, хотя во рту было сухо. Ветки цеплялись за рукава отцовской куртки. Под подошвами мягко проседал мох.

Обычно к этому часу лес уже жил своей утренней жизнью. Где-то должны были ругаться сойки. В сухих ветках должна была шуршать мелочь. Дятел должен был бить по мёртвому стволу, а вороны лениво перекликаться над верхушками деревьев. Даже если зверь не показывался, он всё равно оставлял после себя движение, запах, сломанный побег, короткий звук в кустах.

Теперь этого не было.

Тишина не была простой пустотой. В ней чувствовалось что-то выжженное, будто всё живое вокруг либо спряталось слишком глубоко, либо исчезло за одну ночь.

Ангелина несколько раз останавливалась и слушала.

Ничего.

Только её дыхание. Только слабый скрип ремня на плече. Только далёкий, едва различимый шум воды впереди.

Река.

Она поймала этот звук и пошла на него.

В голове всё ещё крутились одни и те же мысли. Отец. Небо. Белая вспышка. Гул с запада. Радио. Борт три-три-три. Всё это складывалось в слишком аккуратную цепочку, и именно поэтому ей хотелось сломать её. Найти простое объяснение. Увидеть, что за деревьями не инопланетяне, не тайная война, не конец света, а что-то понятное, пусть даже страшное.

Авария.

Военные.

Пожар.

Что угодно, только не правота мёртвого человека, который половину жизни говорил с небом так, будто оно могло ответить.

Может, она шла туда не за ответом.

Может, просто хотела доказать себе, что отец ошибался.

Эта мысль задержалась неприятно долго.

Ангелина так глубоко ушла в неё, что не сразу заметила, как лес начал редеть. Стволы стали расходиться шире, свет впереди сделался ярче, а запах сырой земли сменился запахом воды, мокрого камня и речной тины.

Ещё несколько шагов, и она вышла к берегу.

Солнечный свет ударил в глаза резко, почти больно. Он отражался от широкой поверхности реки, дробился на воде белыми осколками, прыгал между камней и на секунду ослепил её. Ангелина прищурилась, подняла ладонь к лицу и остановилась у кромки леса.

Река была на месте.

Та же серая вода. Тот же низкий противоположный берег. Те же валуны у поворота, где течение всегда било сильнее. За рекой поднимался лес, более тёмный и густой. Где-то там, скрытый деревьями, стоял старый дом лесника.

Она уже хотела двинуться ниже, к удобному спуску, когда заметила движение у самой воды.

Сначала ей показалось, что это тень от ветки.

Потом тень подняла голову.

Олень.

Ангелина замерла.

Он стоял всего в двадцати шагах от неё, огромный, старый, с тяжёлой шеей и широкими рогами. Такие звери редко доживают до такой силы просто так. Они не подходят близко. Не стоят на открытом берегу, когда ветер несёт к ним человеческий запах. Не позволяют человеку увидеть себя раньше, чем сами решат исчезнуть.

Этот не исчезал.

Он стоял у воды, широко расставив ноги, и жевал что-то тёмное у самой кромки берега.

Вот так номер, подумала Ангелина.

Она даже не сразу испугалась. Сначала пришло недоверие. Простое, почти охотничье. Такого быть не могло.

Олень должен был учуять её ещё до того, как она вышла из леса. Ветер шёл не идеально, но достаточно, чтобы донести запах человека. Под ногами у неё пару раз хрустнула тонкая ветка. Ремень ружья скрипнул. Любой старый самец давно бы поднял голову, напряг уши и ушёл в кусты, оставив после себя только качнувшуюся траву.

Этот продолжал есть.

Ангелина вспомнила другую охоту.

Ей тогда было пятнадцать или шестнадцать. Они с отцом три дня выслеживали похожего оленя на северной стороне хребта. Тот зверь был осторожен до злости. Он обходил приманку по кругу, уходил против ветра, сбивал след в ручье и дважды заставил их возвращаться почти с пустыми руками. Отец тогда почти не говорил. Только показывал жестами, где лечь, когда замереть, куда смотреть.

На третий день они нашли его на дальнем склоне.

Олень стоял между двумя соснами, едва видимый через ветки. До него было около двухсот шагов, может, чуть меньше. Отец долго смотрел в оптику. Ангелина лежала рядом в мокрой траве и слышала, как у неё стучит кровь в ушах.

Выстрел прозвучал сухо.

Зверь упал почти сразу.

Потом отец долго стоял над ним молча. Не торжествовал. Не улыбался. Только провёл ладонью по тёплой шее и сказал, что такой зверь не делает глупостей. Если он дал подойти, значит, либо старость взяла своё, либо человек оказался терпеливее.

А здесь было двадцать шагов.

Двадцать.

И олень даже не смотрел на неё.

Ангелина чуть сдвинула ружьё с плеча, не поднимая ствола. Вгляделась в то, что лежало у воды.

Сначала она увидела шерсть.

Серую, мокрую, свалявшуюся.

Потом лапу.

Потом раскрытую пасть.

По спине прошёл холод.

Олень жрал волка.

Не траву у воды. Не кору. Не солёную землю, как иногда бывало у копытных. Он рвал зубами волчью тушу, дёргал головой, удерживая мясо, и жевал медленно, тяжело, будто делал то, для чего его тело вообще не было создано.

Ангелина не двигалась.

В голове вспыхивали вопросы, слишком быстрые и бесполезные. Как. Почему. Волк должен был напасть на него, а не лежать у него под ногами. Олень должен был бежать от крови, от хищника, от человека, от всего этого места. Олень не должен был есть мясо.

Так не бывает.

Она поняла, что слишком долго смотрит на одно и то же.

Голос отца в памяти ударил коротко и зло.

Не замирай.

Ангелина моргнула, словно её действительно окликнули, и только тогда олень поднял голову.

Он сделал это резко. Неправильно резко для старого зверя. Шея дёрнулась вверх, рога качнулись, с морды сорвалась тёмная мокрая капля и упала на камень.

Олень уставился прямо на неё.

Теперь она увидела его морду.

И весь холод, который до этого только касался спины, прошёл глубже.

Морда была обезображена. Не просто испачкана кровью. На губах и нижней челюсти темнели рваные раны, будто зверь пытался грызть что-то слишком жёсткое и не чувствовал боли. Из пасти вываливались куски мяса. Язык свисал набок, тяжёлый, распухший, чужой, будто держался во рту только по ошибке.

Глаза были мутными, но смотрели осознанно.

Слишком осознанно.

Олень сделал шаг вперёд.

Только теперь Ангелина заметила заднюю ногу. Она волочилась за ним, будто принадлежала не живому телу, а привязанной к туше сломанной ветке. Копыто чертило по мокрому песку кривую линию. Мышцы под шкурой дёргались неправильно, не в такт остальному телу.

Олень снова шагнул.

Ангелина не двигалась.

Она не успела решить, стрелять или отступать. Не успела даже до конца понять, что видит перед собой. В голове всё ещё стоял один тупой вопрос: как зверь с такой ногой вообще держится на земле?

Ответа не было.

В следующую долю секунды олень сорвался с места.

Неуклюже, страшно, на трёх ногах, но слишком быстро. Он не побежал так, как должен был бежать раненый зверь. Он рванулся к ней рысью, низко опустив голову, с перекошенной мордой и болтающимся языком. Песок брызнул из-под копыт. Рога качнулись, цепляя свет.

Ангелина сработала раньше, чем успела испугаться.

Ружьё слетело с плеча в руки почти само. Она вскинула его, взвела оба курка одним знакомым движением и нажала на спуск.

Два выстрела прозвучали почти одновременно.

Звук ударил по берегу, отскочил от воды и ушёл в лес тяжёлым глухим эхом. Ангелина даже не успела подумать о том, что в стволах стояли красные. Мелкая дробь ударила в грудь оленя плотным облаком. Часть прошла выше, пробила шею и задела челюсть так, что её резко повело в сторону. Другая часть ударила ниже, перебив переднюю ногу.

Олень качнулся.

На мгновение его огромная туша будто зависла в воздухе, не понимая, куда падать. Потом он рухнул боком на мокрый песок, тяжело, с хриплым выдохом, от которого у Ангелины неприятно сжалось горло.

Она не опустила ружьё.

И правильно сделала.

Олень зашевелился.

Сначала дёрнулась шея. Потом передняя часть тела поднялась на остатке силы, которая не должна была у него остаться. Перекошенная челюсть висела набок. Одна нога не слушалась вовсе, другая скребла песок, выбивая из берега влажные комья. Он пытался встать на двух оставшихся ногах, но тело не держалось, и тогда зверь просто пополз к ней.

Не от неё.

К ней.

Ангелине стало страшнее, чем в момент броска.

Потому что это уже не было похоже на нападение животного. Это было похоже на ошибку природы, которая не знала, что должна умереть.

Она переломила ружьё, вытащила пустые красные гильзы и сунула руку в карман. Пальцы сами нашли два синих патрона, тяжёлых, предназначенных для крупной дичи. Она вложила их в оба ствола, закрыла ружьё и подняла приклад к плечу.

Олень всё ещё полз.

Медленно.

Упрямо.

Слишком живой для того, что с ним уже случилось.

Следующий выстрел пришёлся в голову.

Второй ствол остался заряженным.

Туша оленя дёрнулась и упала окончательно.

На этот раз он больше не шевелился.

Ангелина ещё несколько секунд держала ружьё наведённым на голову оленя.

Потом медленно опустила ствол.

Берег снова стал тихим. Слишком тихим после выстрелов. Вода шла своим ходом, обтекала камни, несла по поверхности мелкие ветки и обрывки пены. На том берегу лес стоял неподвижной тёмной стеной. Где-то за ним был старый дом. Где-то дальше мог быть источник белой вспышки и гула.

Но Ангелина уже не пошла на запад.

Не сейчас.

Она попятилась, не сразу поворачиваясь к туше спиной. Отец всегда говорил, что если что-то однажды нарушило правило, оно может нарушить и второе. Мёртвое должно лежать. Раненое должно бояться. Олень не сделал ни того, ни другого.

Этого хватило.

Ангелина вернулась в лес почти бегом, хотя сама себе запретила бы это ещё минуту назад. Ветки хлестали по куртке, мокрый мох скользил под подошвами, ружьё тяжело билось о ладонь. Несколько раз она останавливалась на полшага, заставляя себя слушать, но тишина только подгоняла сильнее.

К бункеру она вышла с пересохшим горлом и злостью на собственное дыхание.

Люк открылся не сразу. Металл показался тяжелее, чем утром. Ангелина спустилась внутрь, закрыла за собой внешний контур и только потом позволила себе прислониться спиной к холодной стене.

Руки дрожали.

Не сильно.

Достаточно, чтобы она это заметила.

Она поставила ружьё к стене, вытащила пустые гильзы, положила их на край стола и пошла к щитку питания. Основные аккумуляторы держали заряд, но радиоблок в последнее время работал через раз, а после ночных помех отец наверняка сказал бы не экономить на связи.

Ангелина повернула ключ резервного питания и включила генератор.

Сначала в глубине бункера что-то щёлкнуло. Потом старый двигатель кашлянул, захлебнулся, снова кашлянул и наконец загудел ровно, низко, с тяжёлой вибрацией, которая пошла по стенам и полу. Лампочка над столом вспыхнула ярче. Вентиляция перестала дышать толчками и потянула ровнее.

А в радиорубке заговорил приёмник.

Не сразу словами. Сначала коротким треском, потом свистом, потом серией резких щелчков. Ангелина застыла у щитка.

Голос прорвался сквозь помехи чуть чётче, чем раньше, но всё равно распадался на куски. Мужской, хриплый, с военной жёсткостью в тоне. Он говорил так, будто повторял одно и то же уже много раз и не был уверен, что его вообще кто-нибудь слышит.

«…майор… группа… приём… сектор…»

Помехи захлебнули фразу.

Ангелина медленно пошла к радиорубке.

«…координаты… три… севернее… повторяю… не подходить…»

Снова треск. Снова пустота. Потом голос вернулся резче, почти криком.

«…они жрут людей… слышите?.. Жрут друг друга… заражение через укус… через кровь… не подпускать…»

Ангелина остановилась у дверного проёма.

Приёмник шипел, захлёбывался, будто внутри него кто-то пытался говорить из-под воды. Между словами прорывались отдельные цифры, названия точек, обрывки координат. Что-то про западный сектор. Что-то про переправу. Что-то про группу, которая не вышла на связь. Полной картины не было. Только осколки.

Но некоторые фразы повторялись.

По кругу.

Через помехи. Через треск. Через чужое дыхание у микрофона.

«…люди нападают на людей…»

«…заражение после контакта…»

«…корпус не останавливает…»

«…только мозг… слышите?.. Только мозг…»

Ангелина подошла ближе и опёрлась рукой о край стола.

Голос снова сорвался, потом вернулся, уже тише.

«…повредить мозг любым способом… повторяю… любым способом… стрелять в голову… пробить череп… иначе они поднимаются… иначе продолжают двигаться…»

Помехи разорвали передачу на несколько секунд.

Ангелина смотрела на приёмник и пыталась сложить услышанное в порядок.

Люди жрут друг друга.

Заражают через укус и кровь.

Выстрел в тело не останавливает.

Нужно повредить мозг.

В голове всплыл олень на берегу. Перебитая нога. Развороченная грудь. Перекошенная челюсть. И то, как он всё равно полз к ней, загребая песок тем, что ещё могло двигаться.

Только после выстрела в голову он перестал шевелиться.

И теперь, если голос в радио не врал, ей, возможно, придётся делать то же самое с людьми.

Мысль пришла холодно и просто. Без крика, без истерики, без той красивой дрожи, которую показывают в фильмах, когда человек впервые понимает, что должен убить другого человека. У Ангелины этого впервые уже не было.

Людей она уже убивала.

Не так. Не из ружья. Не в лесу после белого дождя. Но убивала. И память об этом всё ещё лежала внутри, как закрытая дверь, к которой она старалась не подходить без необходимости.

От этого становилось только хуже.

Олень на берегу почему-то пугал сильнее. Не потому что был опаснее человека. Люди всегда были опаснее. Отец повторял это достаточно часто, чтобы она возненавидела саму фразу. Но человек, даже самый страшный, оставался в пределах понятного. У него были глаза, злость, страх, боль, выбор, пусть даже плохой.

У оленя выбора не было.

Он был сломан, прострелен, почти мёртв и всё равно полз к ней, будто внутри него осталось только одно чужое приказание.

Ангелина медленно опустилась на стул.

Радио продолжало говорить, но теперь она уже не пыталась поймать каждое слово. Главное прозвучало достаточно раз, чтобы перестать быть случайностью.

«…если слышите… не подходите… не открывайте… мозг… только мозг…»

Голос майора снова утонул в помехах.

На старой карте отца красные линии всё так же уходили в небо.

ГЛАВА 6

Три пропущенных

После радиопередачи первой мыслью Ангелины было собрать вещи.

Не много. Много не унесёшь. Ружьё, патроны, нож, аптечка, фляга, немного еды на первое время, фонарь, карта, запасные батарейки. Всё то, что может понадобиться, если придётся уходить быстро и без возможности вернуться.

Мысль была такой чёткой, что Ангелина уже почти поднялась со стула.

Потом замерла.

Это была не её мысль.

Не до конца её.

Сначала собрать вещи. Потом проверить выход. Потом выбрать направление. Потом уйти до того, как станет поздно.

Отец.

Он снова оказался у неё в голове, как будто и не умирал. Как будто стоял за спиной в своей старой рубашке, хмурый, небритый, с этим вечным взглядом человека, который заранее видел худший вариант и считал все остальные временной ошибкой.

Ангелина медленно выдохнула.

Потом неожиданно усмехнулась.

Куда бежать?

Она оглянулась на стены бункера, на стол, на радиоприёмник, на карту с красными линиями, на закрытую гермодверь. Возможно, прямо сейчас она находилась в самом безопасном месте на многие мили вокруг. Под землёй. За металлом и бетоном. С водой, фильтрами, оружием и запасами, которых одному человеку хватило бы очень надолго.

Если считать строго, больше чем на год.

Если считать по отцовским нормам, ещё дольше.

Еда. Вяленое мясо. Консервы. Крупы. Соль. Сахар. Сухие овощи. Фильтры. Инструменты. Медикаменты. Запасные детали. Старые аккумуляторы, которые отец зачем-то держал даже тогда, когда Ангелина называла их мёртвым хламом. Провода, предохранители, лампы, ремни, прокладки, канистры с топливом.

Отец будто знал всё, что может пригодиться.

Или просто боялся всего сразу.

Но результат был один.

Здесь можно было жить.

Техника могла ломаться, но почти всё внутри можно было починить. Отец оставил схемы, подписи, ящики с инструментами и свои раздражающие пометки на куске картона, прикрученном над щитком питания. Даже наружные системы были рассчитаны на то, чтобы к ним не приходилось лезть каждый день. Вентиляционный забор, маскировка люка, камера под корнями поваленной сосны, кабель к солнечной панели, старая дренажная решётка у склона. Всё это нужно было проверять, но не постоянно.

Раз в месяц.

Может, чаще теперь.

Но не сейчас. Не сразу. Не так, как требовал чужой голос внутри её головы.

Ангелина провела ладонью по лицу.

«Ну и пусть», сказала она тихо.

Голос прозвучал сухо и почти равнодушно.

Она всегда была одна.

Даже тогда, когда отец ещё был в здравом рассудке. Если он вообще когда-нибудь был в нём полностью. Даже тогда, когда в доме звучали чужие голоса, когда Андрей смеялся в гараже, Дима спорил о проводах, а Яна закатывала глаза и называла их всех ненормальными. Даже тогда Ангелина где-то внутри оставалась отдельно.

После того случая это просто стало заметно всем.

Вряд ли теперь был хоть кто-то, кто ещё помнил о ней по-настоящему.

Эта мысль не ударила.

Она просто легла рядом с остальными. Холодная, тяжёлая, привычная.

Ангелина поднялась со стула и пошла к койке. Хотела сесть, снять куртку, проверить ружьё, заставить руки перестать дрожать. Но взгляд вдруг зацепился за маленький экран над кроватью.

Он моргнул.

Слабым зелёным светом.

Ангелина остановилась.

Телефон.

Она почти забыла о нём.

Старый кнопочный телефон висел высоко над кроватью на тонкой верёвке, зацепленной за гвоздь в стене. Отец когда-то сам нашёл это место. Единственную точку в бункере, где связь иногда ловила хотя бы одну полоску, если телефон висел ровно, не касался бетона и погода наверху была достаточно милостива.

Ангелина тогда сказала, что это глупость.

Отец ответил, что глупость это иметь связь и не знать, где она появляется.

С тех пор телефон так и висел над койкой, как странный талисман из другого мира. Зарядка была протянута к маленькому блоку питания, экран почти всегда спал, а сама Ангелина вспоминала о нём всё реже. Да и с кем ей было говорить?

В телефонной книге было два номера.

Папа.

Андрей.

Первому она уже не могла позвонить.

Второму почти не звонила сама.

Она встала на кровать, потянулась вверх и сняла телефон с крючка. Пластик был тёплым от слабого питания, кнопки чуть липли под пальцами. На экране светился значок сети.

Одна полоска.

Потом телефон дрогнул в руке и показал уведомление.

Три пропущенных вызова.

Ангелина несколько секунд смотрела на экран, не сразу понимая, почему внутри стало так тихо.

Все три были от Андрея.

Последний - час назад.

Ангелина вздрогнула.

Не от звука. Телефон молчал. Экран просто светился в её ладони, показывая три пропущенных вызова от человека, которого она слишком долго убеждала себя не ждать.

Внутри что-то щёлкнуло.

Так же, как тогда.

В тот последний день, когда она видела всех троих вместе.

Они тогда сидели на берегу реки. Андрей хвастался, что прошёл отбор и теперь у него всё будет по-настоящему: рев моторов на старте, девушки с табличками, вспышки камер, первое место и закат, в который он обязательно уедет с какой-нибудь длинноногой красавицей.