3 Days To The End. День первый: Начало

Она снова подошла к щели, но не прижалась к ней сразу. Просто стояла, слушая, как капли стучат по металлу, по земле, по деревьям наверху.

Тихий дождь. Почти обычный.

И от этого становилось хуже.

Потом она почувствовала запах.

Сладкий. Чужой. Неправильный.

Ангелина отступила от люка.

На этот раз уже быстро.

Она закрыла внешний контур. Проверила засовы. Проверила фильтры. Потом ещё раз. И ещё. Стрелки стояли в зелёной зоне. Давление держалось. Вентиляция работала неровно, но работала.

Всё было в норме.

Только мир за дверью больше не казался нормальным.

Запись отца закончилась сухим щелчком, но его голос остался в стенах.

«Жди до утра. Что бы ни случилось наверху, не открывай дверь».

Ангелина села на пол у гермодвери, положила нож на колени и стала ждать.

Дождь шёл недолго.

Но даже когда он закончился, она ещё долго не могла заставить себя дышать спокойно.

Впервые за много лет ей захотелось, чтобы отец оказался просто сумасшедшим.

ГЛАВА 3

До утра

Ангелину обуял сильный страх.

Не резкий, не крикливый. Хуже. Холодный, тяжёлый, липкий. Он поднялся откуда-то из живота, сжал рёбра и заставил пальцы на рукояти ножа онеметь.

Она никогда так не боялась. Ни людей, ни зверей, ни темноты в лесу.

И это пугало сильнее самого гула за дверью.

Почему-то она вспомнила одну из тренировок отца.

Ей было двенадцать. Может, тринадцать. Они стояли в глубине леса, там, где сосны росли слишком плотно, а мох глушил шаги лучше любого ковра. Отец завязал ей глаза старой чёрной тряпкой и велел слушать.

Это не было похоже на тренировки, о которых рассказывали мальчишки из школьной секции бокса. Не было похоже на охотничьи уроки, где учат ждать зверя и не шуметь. И даже на армию, какой Ангелина представляла её по старым фильмам, это тоже не походило.

У отца всё было иначе. Без команд, без счёта, без формы и без права ошибиться дважды.

Он не учил её побеждать. Он учил её оставаться живой там, где правил больше нет.

«Страх первым делом забирает у тебя глаза», сказал он тогда. «Потом руки. Потом ноги. Если позволишь, заберёт голову».

Она стояла босиком на холодной земле, сжимая в руках старое ружьё, которое казалось слишком тяжёлым для её возраста. Где-то рядом трещала ветка. Потом ещё одна.

Она крутанулась на звук, но отец тут же ударил её палкой по предплечью.

Не сильно.

Достаточно.

Ружьё дёрнулось вниз.

«Мертва», сказал он.

«Это нечестно».

«Мёртвым всё равно, честно было или нет».

Иногда Ангелине казалось, что отец сам не до конца понимал, чему её учит. Будто вытаскивал эти уроки из какого-то тёмного места в памяти: из старых ран, из снов, после которых просыпался мокрый, хватал пистолет под подушкой и несколько секунд не узнавал собственную дочь.

По его шрамам она давно догадывалась: за плечами у него было что-то намного тяжелее охоты и обычной службы. Позже она поняла и про контузию. Лёгкую, почти незаметную для чужих. Он мог переспросить простую фразу, забыть, зачем вошёл в комнату, перепутать день недели, но при этом никогда не ошибался в направлении ветра, расстоянии до цели или звуке шагов за спиной.

Странные увлечения отца Ангелина тоже долго списывала на эту контузию. Старые газетные вырезки про огни в небе, кассеты с радиоперехватами, потрёпанные журналы об НЛО, листы с выписанными от руки частотами, карты с красными кругами и пометками на полях. Всё это сначала казалось ей болезненной привычкой человека, который слишком много видел и не всё смог унести в себе молча.

После смерти матери стало хуже.

Отец начал чаще говорить о небе, о скрытых объектах, о людях, которые «носят форму не для защиты». Он мог часами сидеть над старыми записями, перематывать один и тот же шум на кассете, вслушиваться в треск помех и уверять, что между ними есть сигналы.

Ангелина тогда не спорила. Она была слишком маленькой, а потом слишком привыкшей. Ей казалось, что у каждого взрослого есть своя поломка. У отца этой поломкой было небо.

Отец мог стрелять с закрытыми глазами из двух рук по монетам.

Ангелина видела это один раз.

Ей было четырнадцать. Он поставил на старый пень три медные монеты, завязал себе глаза той самой чёрной тряпкой, с которой обычно тренировал её, и велел отойти за линию.

«Слушай металл», сказал он.

Она хотела спросить, как можно слушать монету, которая не двигается, но не успела.

Три выстрела прозвучали почти слитно.

Когда она подошла к пню, две монеты были пробиты почти по центру. Третью сорвало с края, и она лежала в траве с ровной вмятиной.

Отец снял повязку, посмотрел на результат и поморщился так, будто провалил простейшее упражнение.

«Плохо», сказал он. «Раньше было лучше».

Тогда Ангелина впервые по-настоящему испугалась не его странностей, а того, кем он мог быть раньше.

Позже она нашла два необычных пистолета в тайнике под половицей. Отец научил её разбираться в оружии достаточно хорошо, чтобы она сразу поняла: эти пистолеты не были серийными. В них было слишком много ручной работы. Нестандартные затворы, точная подгонка деталей, рукояти, сделанные будто под конкретную ладонь.

Они напоминали наградные, только вся гравировка была стёрта. Не временем и не ржавчиной. Кто-то намеренно прошёлся по металлу напильником, уничтожая надпись.

Только в одном месте, у основания рукояти, под неправильным углом света иногда проступали две цифры. Три и ещё одна три. Остальное было уничтожено так старательно, будто тот, кто стирал надпись, боялся не имени, а самого следа.

Ангелина не раз тайком разбирала их, пока отца не было дома. Снимала затвор, осматривала рамку, ловила свет под разными углами, пытаясь вытащить из повреждённого металла хоть одну букву, хоть один знак, хоть намёк на имя или продолжение этих двух цифр.

Но всё было тщетно.

Металл молчал так же упрямо, как отец.

Он никогда не называл то, чему учил её, системой. Не объяснял, где сам этому научился. Только повторял, что если тебе пришлось драться, ты уже опоздала; если пришлось стрелять, кто-то подошёл слишком близко; если пришлось бежать, ты выбрала плохое место.

Каждый раз Ангелина хотела спросить, где с ним такое случалось.

Но не спрашивала.

Потому что в такие моменты его лицо становилось чужим.

«Ещё раз, Ангел».

«Не называй меня так».

Он помолчал.

А потом сказал тише:

«Тогда выживи, и я не буду».

Она выжила.

Не в тот день. Не сразу. Но научилась. Сначала слушать. Потом ждать. Потом дышать так тихо, чтобы собственный страх не заглушал лес.

Ангелина моргнула.

Бункер вернулся на место: гермодверь, нож на коленях, слабый свет аварийной лампы, сладковатый запах, который всё ещё будто цеплялся за металл.

Она медленно вдохнула.

Раз.

Потом второй.

Потом третий.

Руки всё ещё дрожали, но уже меньше.

«Слушай», прошептала она себе голосом отца. «Сначала слушай».

За дверью было тихо.

Слишком тихо.

Мысль не оставляла её в покое.

Неужели отец был прав?

Ангелина попыталась отогнать её, но та возвращалась снова и снова, цепляясь за гул в небе, за белую вспышку, за сладкий запах дождя и за голос на старой кассете.

Нет.

Он не мог быть прав.

Она поднялась с пола, взяла нож и пошла в радиорубку.

Старый радиоприёмник стоял на том же месте, под картой леса. После ночной записи он казался уже не мёртвым хламом, а чем-то настороженным, будто тоже ждал продолжения. Снаружи это была древняя коробка с треснувшим пластиком, но внутри отец переделал почти всё: чужие платы, военный тумблер, усилитель, кассетный блок, самодельная антенна, выведенная куда-то наверх через вентиляционный канал.

Отец говорил, что новые устройства слишком послушные. Что они ловят только то, что им разрешили ловить.

А этот, по его словам, «ещё умел слышать».

Ангелина всегда считала это очередной ерундой. В глуши, да ещё под землёй, приёмник чаще всего ловил только шипение, обрывки дальних станций и редкие голоса, похожие скорее на сны, чем на передачу.

Она включила питание.

Приёмник ожил не сразу. Сначала внутри что-то глухо щёлкнуло, потом динамик выдал длинный шипящий вздох.

Ангелина села, придвинулась ближе и начала медленно крутить ручку настройки.

Шшшшш.

Пустота.

Щелчок.

Треск.

Далёкая музыка, сразу утонувшая в помехах.

Снова шипение.

Она уже почти решила, что делает глупость, когда сквозь шум прорезался голос:

«…орт три… три…»

Ангелина замерла.

Она наклонилась к динамику так близко, что почувствовала запах пыли, нагретого пластика и старого металла.

«Повтори», прошептала она.

В ответ динамик зашипел сильнее.

Ангелина медленно повернула ручку назад. Потом чуть вперёд. Ещё на волосок. Волна ускользала, пряталась в помехах, но голос снова пробился наружу:

«…борт три-три-три… как слышно?.. Борт три-три-три, ответьте… повторяю, ответьте…»

Шшшшш.

«…вы пропали с радара… борт три-три-три, подтвердите связь…»

Тишина в эфире длилась секунду.

Потом две.

Потом её разорвало чужим голосом. Другим, более далёким, сбивчивым, будто частота случайно зацепила соседнюю волну.

«…Господи, сохрани нас… не пускайте их внутрь… слышите?.. Не открывайте двери…»

Ангелина резко подкрутила тумблер.

Шум усилился, потом провалился вниз, и голос стал чуть яснее.

Это был мужчина. Он говорил быстро, срываясь, как человек, который пытается одновременно молиться и передавать сообщение.

«…если вы дома, оставайтесь дома… не выходите на улицу… не подходите к тем, кто был под дождём… они… они не…»

Помехи снова накрыли фразу.

Ангелина впилась пальцами в ручку настройки.

«Давай», прошептала она. «Говори».

Голос вернулся обрывком:

«…они бегут… Господи, они бегут…»

По спине Ангелины прокатилась волна пота.

Она снова вспомнила слова отца.

«Не верь голосам по радио. Они будут говорить, что это авария. Что это учения. Что всё под контролем».

Но этот голос не говорил, что всё под контролем.

Он молился.

А потом пропал.

Ангелина крутанула ручку настройки, сначала медленно, потом резче. Вернулась назад, поймала тот же диапазон, сдвинулась на полделения, потом ещё на одно. Приёмник отвечал только скрежетом и шипением.

Она пыталась почти минуту.

Потом ещё.

Но больше не было ни борта три-три-три, ни человека с молитвой, ни просьбы не выходить из дома.

Только помехи.

Сухой треск.

И шипение, похожее на чужое дыхание в темноте.

ГЛАВА 4

Лина

Ангелина выключила приёмник только тогда, когда шипение стало казаться живым.

Тишина после него не принесла облегчения. Она просто заполнила радиорубку плотнее, чем помехи. Ангелина сидела перед старой коробкой отцовского приёмника, держа ладонь на тумблере, и ещё несколько секунд ждала, что голос вернётся.

Он не вернулся.

Вместо него взгляд зацепился за фотографию, засунутую под край карты.

Четверо подростков на фоне старой лесной дороги.

Бумага выцвела, углы загнулись, но лица всё ещё были узнаваемыми. Андрей стоял слева, с велосипедным шлемом под мышкой и той самой ухмылкой, из-за которой учителя в школе заранее начинали злиться. Дима щурился от солнца и пытался закрыться ладонью, будто фотография могла украсть у него что-то важное. Яна стояла рядом с ним, чуть боком, держа его за рукав, и смотрела не в камеру, а на Ангелину.

Ангелина стояла между ними.

Нет.

Не Ангелина.

Лина.

Так её называли только они.

Она осторожно вытащила фотографию из-под карты и провела большим пальцем по пыльной поверхности. На снимке ей было шестнадцать. Может, семнадцать. Точно до старого дома лесника, до бункера, до того случая, после которого отец увёз её глубже в лес.

Тогда они ещё жили в лесном городке, где все знали всех, но делали вид, что это не так. Днём там пахло мокрыми досками, бензином, дымом из печных труб и сосновой смолой. По вечерам слышно было, как где-то за домами лают собаки, а с трассы доносится редкий гул машин.

Андрей всегда оборачивался на этот гул первым.

Он вообще оборачивался на всё, что двигалось быстрее человека. Сначала это были велосипеды, потом мопеды, потом чужие машины, которые он узнавал по звуку раньше, чем они появлялись из-за поворота. Ангелина понимала его лучше, чем остальные. Не потому что любила скорость так же сильно, а потому что любила разбираться, почему железо едет, скрипит, глохнет или оживает после удара ключом по стартеру.

Они могли часами торчать в гараже у её отца, пока старый пикап стоял с поднятым капотом, а Андрей спорил, что проблема в карбюраторе.

Ангелина обычно молчала, слушала двигатель, потом лезла глубже и находила треснувший провод, забитый фильтр или хомут, который кто-то затянул через силу.

Андрей злился, но недолго.

«Ненавижу, когда ты права, Лина».

«Тогда привыкай».

Он смеялся, и всё снова становилось простым.

Дима в такие моменты сидел на перевёрнутом ящике и делал вид, что ему скучно, хотя сам постоянно лез с советами. Он был человеком цифр, схем и осторожных выводов. Если Андрей хотел завести мотор любой ценой, то Дима сначала спрашивал, почему эта штука вообще должна завестись и не сгореть вместе с ними.

Яна обычно терпела их разговоры минут десять.

Потом закатывала глаза и говорила:

«Вы трое можете хотя бы один день провести так, чтобы от вас не пахло маслом, дымом или мёртвой белкой?»

Ангелина тогда почти улыбалась.

Для неё это было много.

Дима был парнем Яны уже тогда, хотя они оба делали вид, что это не так. Он краснел, когда она брала его за руку, и начинал говорить ещё быстрее, чем обычно. Яна смеялась над ним, но руку не отпускала.

С Ангелиной у Яны всё было иначе. Между ними не было той дружбы, в которой ночами говорят о платьях, мальчиках и чужих секретах. Яна не видела в Лине ничего особенно девчачьего и, кажется, даже не пыталась. Она принимала её такой, какой та была: слишком молчаливой, слишком собранной, слишком взрослой для своего возраста.

Наверное, именно поэтому Ангелина рядом с ней не раздражалась.

Сама Ангелина никогда не считала себя особенно девчачьей. Не потому что презирала платья, юбки или каблуки. Просто на ней всё это выглядело так, будто её заставили играть чужую роль. Коренастая, крепкая, с тёмными волосами и зелёными глазами, она куда естественнее смотрелась в старых джинсах, выцветшей майке, тяжёлых ботинках или отцовской рубашке, подвёрнутой на рукавах.

Парни в городке всё равно смотрели на неё.

Некоторые даже пытались подойти.

В пятнадцать или шестнадцать у неё уже был опыт отношений, если это можно было так назвать. Ангелина отвечала на искренность. На прямой взгляд, на честный разговор, на попытку узнать её, а не придумать себе удобную версию девчонки с ружьём и странным отцом.

Но искренних было мало.

Городок был небольшим. Все знали друг друга и делали вид, что не знают. Отца Ангелины побаивались, хотя никто толком не мог объяснить почему. Про него ходили слухи, но чаще люди просто сторонились. Слишком тихий, слишком внимательный, слишком не похожий на обычного охотника. Родители некоторых парней просили сыновей не связываться с его дочерью. Говорили, что она им не пара, что с такими лучше держаться на расстоянии, что в их семье «что-то не так».

Случайные симпатии заканчивались быстро. Обычно ещё до того, как успевали стать чем-то настоящим. Кто-то пугался её молчания, кто-то отцовского взгляда с крыльца, кто-то понимал, что рядом с ней нельзя играть в сильного, потому что она слишком быстро видела фальшь.

Одни отношения продержались дольше остальных. Почти полгода. Парень был спокойный, не задавал лишних вопросов и не пытался переделать её в кого-то более удобного. Ангелина не знала, любила ли она его. Ей было хорошо рядом, а для неё тогда это уже значило много.

Потом его семья развелась. Мать увезла его в другой город. Какое-то время они переписывались короткими сообщениями, всё реже и реже, пока однажды переписка просто не остановилась.

Ангелина не плакала.

Она даже не была уверена, что расстроилась так, как должна была. Возможно, с ней что-то было не так. А возможно, отец слишком рано научил её не держаться за то, что всё равно уйдёт.

На этом фоне отношения Димы и Яны казались почти невозможной роскошью. У них всё получалось мягче. Не идеально, не как в фильмах, но естественно. Дима мог ворчать, что Яна отвлекает его, пока он считает сопротивление в проводке, а через минуту сам тянулся к её руке. Яна могла смеяться над его занудством, но всегда слушала, когда он начинал объяснять что-то всерьёз.

Они подходили друг другу так спокойно, что Ангелина иногда смотрела на них и не понимала, как это вообще устроено. Как можно быть рядом с человеком и не ждать подвоха. Как можно спорить, смеяться, злиться, мириться и при этом не собирать внутри план отступления.

Они чаще всего встречались все вместе. Иногда у старой лесопилки, иногда у Андрея в гараже, иногда у Ангелины дома, когда отец был в настроении терпеть гостей.

Дом Ангелины всегда производил на них впечатление.

Дима первым заметил старые трофеи на стенах и начал спрашивать, как правильно высушить рога, чтобы их не повело. Андрей сразу пошёл к окну, за которым под навесом стоял отцовский пикап. Яна долго рассматривала коллекцию ножей в стеклянном шкафу и сказала, что у нормальных людей в гостиной обычно стоят фотографии, а не вещи, которыми можно вскрыть медведя.

Ангелина пожала плечами.

Для неё это и было нормально.

Отец не запрещал ей дружить. Он не запирал её дома и не устраивал сцен, когда Андрей, Дима и Яна приходили после школы. Просто перед их приходом он всегда убирал всё лишнее. Огнестрельное оружие исчезало с виду. Ящики запирались. Дверь в комнату с патронами становилась закрытой, а ключ оказывался у него в кармане.

На стенах оставались охотничьи трофеи, старые карты, ножи, бинокли, капканы и фотографии звериных следов. Этого друзьям хватало, чтобы считать её отца странным, но не опасным.

Про тренировки Ангелина не рассказывала.

Не потому что боялась наказания. Хотя и это тоже. Просто не знала, как объяснить, что для неё нормально уметь падать так, чтобы не сломать запястье, стрелять после бега, есть холодное мясо без соли и просыпаться от чужого шага раньше, чем человек успеет дойти до двери.

Друзья знали, что она охотится. Знали, что может уйти в лес на полдня и вернуться с добычей. Знали, что она пошла в отца, и говорили это без осуждения, почти с уважением.

Ангелине это нравилось.

Возможно, потому что она не знала, как может быть по-другому.

От Димы она узнала вещи, которым отец не учил или учил слишком мрачно. Дима объяснял мир через цифры, схемы и смешные школьные опыты. Он знал, что будет гореть ярко, что хлопнет громко, а что лучше не трогать, если не хочешь остаться без бровей.

Половина этих знаний была бесполезной подростковой дурью. Вторая половина однажды могла спасти жизнь.

Ангелина тогда этого не понимала. Ей просто нравилось, что Дима объясняет вещи спокойно, без отцовского «если ошибёшься, умрёшь». С ним даже опасные штуки казались не концом света, а задачей, у которой есть решение.

С Андреем всё было проще.

Им не нужно было много говорить.

Они могли провести весь день у старого пикапа, перебрасываясь короткими фразами, гайками и грязными тряпками. Он приносил детали для своей развалюхи, она находила способ поставить их так, чтобы машина хотя бы попыталась ехать. Отец иногда наблюдал за ними с крыльца, курил и молчал.

Андрей его не боялся.

Почти.

Однажды он сказал, что у её отца взгляд человека, который заранее знает, где будет могила.

Ангелина тогда ответила, что Андрей слишком много болтает.

Он не обиделся.

Только пожал плечами и полез обратно под капот.

На фотографии они все ещё были там, в том времени, где можно было спорить о двигателях, смеяться над запахом мёртвой белки и верить, что взрослые странности родителей не имеют отношения к будущему.

Ангелина смотрела на снимок дольше, чем собиралась.

А потом снова услышала в памяти голос из приёмника.

«…если вы дома, оставайтесь дома… не выходите на улицу…»

Она медленно перевела взгляд на Андрея.

На его ухмылку. На шлем под мышкой. На лицо человека, который всегда оборачивался на звук мотора первым.

Где ты сейчас?

Вопрос прозвучал внутри так отчётливо, что Ангелина почти обернулась.

Дима. Яна. Андрей.

Три имени, которые она слишком долго не произносила вслух.

Она положила фотографию на стол перед приёмником и вдруг поняла, что боится не только выйти наружу.

Она боится узнать, кто из них уже никогда не ответит.

ГЛАВА 5

Первая вылазка после дождя

Радиорубка молчала.

Она ещё несколько секунд смотрела на старую коробку с треснувшим пластиком, будто ждала, что голос вернётся. Что снова прорежется сквозь помехи, назовёт позывной, попросит не открывать дверь или хотя бы скажет что-нибудь человеческое.

Но в радиорубке стояла только тишина.

Тишина была плотной, почти осязаемой, из тех, что бывают не там, где ничего нет, а там, где всё прячется.

Ангелина поднялась со стула не сразу. Спина затекла, пальцы на правой руке онемели от того, что она слишком долго держала нож. Она заставила себя разжать ладонь, медленно, по одному пальцу, и только потом убрала клинок в ножны.

Фотография всё ещё лежала на столе перед приёмником.

Андрей смотрел с неё своей прежней ухмылкой. Не такой широкой, как у людей, которым действительно весело, а той самой, наглой, упрямой, будто он заранее спорил с миром и был уверен, что всё равно выкрутится. Дима щурился от солнца. Яна стояла рядом, чуть боком, и смотрела не в камеру, а на Ангелину.

Снимок всё ещё держал её там, где она когда-то была Линой.

Ангелина провела пальцем по краю снимка, но не стала убирать его обратно под карту. Пусть лежит. Иногда вещи должны оставаться там, где их больнее всего видеть.

Она вышла из радиорубки и подошла к панели наружного наблюдения.

Сначала экран встретил её серой рябью. Потом полосы дрогнули, расползлись в стороны, и камера неожиданно снова заработала.

Изображение было мутным, с помехами, будто лес смотрели через грязную воду, но всё же различимым. Ангелина наклонилась ближе.

Снаружи было слишком тихо.

Поваленная сосна, под корнями которой отец когда-то спрятал камеру, чернела в кадре мокрым боком. Ветки провисли под тяжестью воды. Земля перед входом казалась рыхлой и тёмной. На листьях и мху лежал странный белёсый налёт, тонкий, неровный, местами смытый дождём, местами собравшийся в липкие разводы. Он выглядел слишком липким для обычной грязи и слишком чужим для леса.

Ангелина поймала себя на том, что задержала дыхание.

Она не вышла сразу.

По привычке ещё раз скользнула взглядом по показаниям фильтров, хотя отлично помнила, что они в норме. Стрелка давления дрожала чуть ниже зелёной зоны, но не уходила в красную. Вентиляция работала неровно, с короткими глухими толчками, словно бункер тоже пытался дышать осторожнее.

Это была не проверка.

Это была пауза.

Несколько секунд, за которые можно было заставить себя не думать о белой вспышке. О сладком запахе дождя. О голосе отца с кассеты. О чужом мужчине в радио, который молился и говорил, что они бегут.

Ангелина медленно вдохнула, потом ещё раз, ровно и тихо, как учил отец.

Не потому что она хотела его слушаться. Просто некоторые вещи въедаются глубже обиды.

Она надела куртку, тяжёлую, отцовскую, с пропитавшимся запахом дыма, сырости и оружейного масла. Рука сама потянулась к ружью на стене. Старое двуствольное, надёжное, слишком знакомое, чтобы казаться оружием. Скорее инструментом. Как топор. Как нож. Как ключ от двери, за которой не должно быть никого живого.

Ангелина переломила стволы, убедилась, что два красных патрона уже лежат на месте, и только после этого вытащила из ящика ещё четыре.

Два красных и два синих.

Красные были с мелкой дробью, на птицу и мелкого зверя. Синие тяжелее, с крупной картечью, на большую дичь, если придётся стрелять близко и без права на ошибку. Она доставала их по одному, не торопясь, и складывала в карман куртки, где они легли привычно и плотно.

Отец всегда учил именно так. Не «бери побольше», а «бери ровно столько, сколько нужно, и чтобы каждый патрон был на своём месте». Он терпеть не мог людей, которые набивали карманы железом и называли это подготовкой.

«Лишний вес это не безопасность», говорил он. «Это способ умереть уставшей».

Она не помнила, когда в последний раз выходила наружу без этой короткой, почти ритуальной подготовки. Даже когда внутри всё кричало, что лучше остаться за запертыми дверями. Даже когда хотелось лечь на койку, накрыться с головой и сделать вид, что мир наверху всё ещё тот же самый.