Смертный Опыт

Смертный Опыт

Посвящение

Бывшим, нынешним и будущим друзьям и моей бесконечно любимой музе

ЧАСТЬ 1.

Разве мы, люди, живем для того, чтобы отменить смерть? Нет, мы живем, чтобы бояться ее, а потом снова любить, и как раз благодаря ей жизнь так чудесно пылает в иные часы.

— Герман Гессе «Степной волк».

Глава 1. П.М.М.Л.

С тех пор как я начал принимать ежовик гребенчатый, мои сны стали особенно яркими. Даже спустя сотни лет, истекая кровью от выстрела андроида-предателя в спину, я могу с легкостью достать один такой сгусток сна из памяти. Фантазм был полон деталей, я мог управлять им, менять события, заглядывать за границы собственной памяти. Я мог быть богом, и могу до сих пор. Мечта писателя — «быть богом».

Иногда грибы закидывали меня в самые дальние уголки бессознательного: в каньоны вытесненных или едва живых воспоминаний. Чаще всего в ночные часы мне виделось детство. Все его ароматы, пейзажи, люди Клянусь, я будто телом и душой возвращался во времена, где мои склонности к писательству только начинали формироваться, а до всяких кризисов личности и карьеры было еще далеко. Удивительно, как ни один кирпичик прошлого не испарился бесследно из моей головы — детство снова оживало!

Июнь двухтысячного года. Мне десять лет. Отец работает в милиции с утра до позднего вечера (его я почти не вижу), а мать с рассвета не покидает кухню. Я поднимаюсь в постели — раскладное кресло, покрытое тонкой хлопковой простыней, и промятая перьевая подушка, которую, я уверен, передавали по наследству в нашей семье, — и откидываю в сторону тонкое одеяло. Мы ночуем в гостиной, так как в нашей двухкомнатной квартире ремонт начался со спальни. Мое место было возле окна, совсем рядом с настежь открытой балконной дверью. Летнее солнце нежно ложилось на мои оголенные ноги, а легкий ветерок нес с балкона запахи двора и сохнущего на веревках чистого белья.

Телевизор включился с протяжным электрическим шипением. Звук появился раньше изображения, которое еще минуту набирало красочность. Я прошел на кухню в одних трусах и майке, чтобы сделать себе завтрак из молока и медовых кукурузных хлопьев. Мать, не отворачиваясь от плиты, требовала от меня съесть только что пожаренные блины. Ее тонкий халат колыхался в такт движениям рук над плитой. На столе была жирная стопка этих лепешек, и от одного их масляного запаха у меня что-то неприятно перевернулось в горле. Я ничего не ответил, залил свою тарелку молоком и вернулся в гостиную.

Затем сон перенес меня в день. Я в тонких синтетических шортах до колена и в футболке — всё из одного темно-синего комплекта. На голове белая бейсболка с поломанным по центру козырьком и нашивкой с Багзом Банни над ним. Босые ноги плотно опутывали ярко-синие сандалии. Я шел по улице, размахивая свежесорванным прутиком, который уже успел очистить от «кожуры».

Я часто оставался один. Даже в компании я неожиданно для всех отключался от беседы, утопая в себе самом — воображаемые миры были интереснее разговоров о покемонах. После путешествий по закоулкам фантазий я становился озорнее и шутливее, чем прежде, пока снова не затухал. Родители не обращали на это внимания. Друзья не задерживались. Одиночество было моим естественным состоянием.

В тот день я дошел до соседнего двора. Игровая площадка прилегала к забору детского сада и к небольшому гаражному ряду. Разбитая песочница, двое качелей (у одних силами местных алкоголиков были перекручены стальные подвесы) и горка с расходящимися острыми металлическими листами на спуске. Детишки забрали пустые коробки возле местного продуктового магазина, которые остались после привоза товаров, и мастерили картонный дом. Одной из стен был забор садика, остальные же грани картонного лабиринта наращивались с опорой на нее. Дом получался невысоким, примерно метр от земли, но ребятам было достаточно. Они обкладывали «полы» самыми некрасивыми листами, когда стены и двери были «лицом» их творения.

Младшим позволялось только наблюдать за процессом. Старшие мальчики таскали новые материалы и возводили стены. Девочки вились вокруг, почти безуспешно пытаясь добавить одуванчиковую и лопуховую эстетику в дизайн постройки. Я сидел поблизости на скамейке возле подъезда и наблюдал, ковыряя камни асфальта скользким прутом.

Она подошла ко мне первой.

Это тот самый день? Да, именно он.

Она была самая активная на строительной площадке, часто раздавала команды, пыталась привлекать к работе младших ребят. Из-за этого самый старший (и самый главный, соответственно) часто срывался на крик, уничтожал ее труд, по пути разрушая собственный, и пытался прогнать наглую девчонку со своих владений. Он построил свою собственную дворовую иерархию, где себя назначил президентом, своих ближайших друзей помощниками, советниками и министрами, а всех остальных — крестьянами и пролетариями.

Дина в этой оптике оказалась революционеркой.

— Ян, двор для всех, и дом для всех, — Дина пыталась вразумить самопровозглашенного президента.

— А я говорю, командуй в другом месте! — дрожащими губами выкрикнул Ян, пока его кулаки демонстративно то сжимались, то разжимались.

— Ну ты дурак? — то ли спрашивала, то ли утверждала она.

После перепалки она подошла ко мне. Дина представилась, крепко пожав мне руку, а затем пригласила на «стройку». Русые волосы, бледно-зеленые глаза, высокий рост и большой лоб, но главное — уверенность в себе и в каждом действии, — она была привлекательна, хоть и не очевидная красавица. С ней хотелось дружить уже с первых секунд встречи.

— Пусть уходит в свой двор! — возмущался президент.

— Ты тут не главный, — сказала Дина, закашлявшись.

— Я — пр-резидент!

— Настоящего президента нужно выбрать на голосовании, — вмешался я.

— Тогда голосуем. Кто за меня, поднимите руку! — Ян встал посреди двора с вытянутой к небу рукой. Больше половины детей моментально согласились с его кандидатурой.

— А кто за меня? — Дина встала рядом с Яном и подняла руку. На ее зов откликнулся только я. Остальные с интересом и легким испугом смотрели за тем, как Ян безуспешно пытается хрустеть костяшками пальцев.

— Вот и решили, — улыбался Ян, — Я президент!

Дина позвала меня прогуляться по соседним дворам перед тем как уйти домой. Дальше играть с Яном нам не хотелось.

— Как думаешь, они проголосовали за него, потому что боятся, или потому, что я девочка? — спросила она меня, когда мы остановились у поляны с сиренью. Она хотела нарвать букет в подарок маме.

— Мне кажется, им все равно. Они просто хотят играть как играли.

Я проводил Дину до подъезда. Старый двухэтажный дом, какие станут сносить лет через двадцать; желтая облупившаяся краска на стенах, по которым резво бегают невесомые длиннолапые паучки; двухстворчатые стеклянные окна с прямоугольными форточками. Облезлая деревянная дверь на входе. Она предложила мне зайти, познакомиться с родителями, но я отказался. Слишком много впечатлений на сегодня.

Солнце было еще высоко, но дел на улице не оставалось. Я медленно шел к себе, считая птиц на электропроводах и заглядывая в открытые квартирные окна. Гигантские облака почти не шевелились, своей величественной мягкостью приглашая меня помечтать о собственных крыльях.

Вдруг небо загорелось. Всего каких-то пятнадцать секунд, и на синем полотне с белыми кляксами нарисовалась яркая полоса света — след от падения метеорита. Это были самые удивительные и самые долгие секунды моего детства! Он появился из неоткуда, затем беззвучно вспыхнул, озарив небо вторым солнцем, и быстро стух, упав где-то в моем микрорайоне. Затем до меня с вибрацией донесся грохот.

Я бросился в сторону упавшего космического тела, надеясь первым оказаться на месте событий, попасть в телевизор или даже забрать себе подарок от далеких звезд. Только бы успеть!

Одна из навязчивых фантазий детства — космические путешествия. Когда я уходил в себя, то часто думал о том, что неплохо было бы людям иметь базы на каждой планете Солнечной системы. Первым делом покорить нужно было, конечно, Меркурий, чтобы оттуда следить за Солнцем и предупреждать Землю о вспышках, брать и перенаправлять энергию света. Какие-то сотни лет, и весь Млечный Путь станет оплотом человечества — такая была моя вера.

С метеоритом эти фантазии пробивались в реальность.

Я видел, как старшие мальчишки на велосипедах объезжают дворы в поисках места приземления. Как редкие машины медленно ползли по дворам, выискивая огонь и разрушения. Люди выходили на балконы, показывали пальцем в пенящийся дымный шрам на щеке неба, пытались проследить траекторию, пока рассказывали обо всём знакомым по проводному домашнему телефону.

Я упал и разодрал колено, когда в очередной раз засмотрелся на небо. Боли не было, было лишь желание стать первым. Я несколько раз переводил дыхание и винил легкие в том, что из-за них мы проиграем гонку. Была бы возможность, я бы вынул их из себя, чтобы было проще. В боку кололо.

Я хотел назвать камень своим именем, сохранить себе или отдать музею, похвастаться Дине, Яну и остальным ребятам с соседнего двора, показать родителям находку, чтобы они обратили на меня внимание, стать героем интервью на главном телеканале. Я хотел каждый пункт списка одновременно.

Мне повезло. Среди жилых многоэтажек, на заросшем поле, где из-за бурьяна проступал фундамент снесенных двухэтажных домов, горячий вихрь пыли кружил вокруг только что упавшего метеорита. Как так получилось, что никто из местных не пришел сюда первым?

Своевременная мысль. Послышался перезвон велосипедов и голос Яна, подгонявшего свою кавалерию.

Я нырнул в уже почти осевшую пыль, к неглубокой воронке, и стал руками копаться в горячей земле. Почти сразу я понял, что вряд ли смогу опознать метеорит среди обычных земных камней. Краска прилила к лицу. Я думал о том, что я дурак, что я не разбираюсь в камнях и породах, что я тут один и некому мне помочь.

За спиной послышался наигранно раздраженный детский голос.

— Ну-ка отойди. Указ Президента! — Ян поставил руки на пояс и вздернул нос.

— Пошел ты, — с обидой и едва слышно ответил я. Слезы наполняли глаза.

— Чего сказал? — Ян в два шага оказался возле меня и толкнул. Я еле увернулся, чтобы упасть на спину, а не на лицо, — Метеорит мой!

Я кинул ему в лицо горсть песка. Ничего не долетело до цели, зато на меня посыпались удары кулаками и ногами. Друзья Яна смотрели на все со стороны. Я схватил его за ноги и повалил на землю. Пока он извивался от боли в пояснице, я снова стал искать осколки. И нашел! Один металлический, гладкий и горячий камень. Уже в руках он треснул и развалился на две части: одна была почти идеальным овалом, другая напоминала красное кровяное тельце под микроскопом и с таким же овальным углублением.

Ян напал сзади, и со всей детской яростью приложил меня головой о рядом выступавший осколок фундамента. Я был как в контузии: шумы улицы ушли на задний план, а мысль покинула разум. Дети кричали Яну слова поддержки, вскидывали кулаки, но забеспокоились, завидев мое состояние, и уговорили его уехать с места драки. Напоследок он разжал мне правую ладонь и забрал овальную деталь метеорита. Вторая осталась в моей левой руке.

Завыли сирены. Когда врачи поднимали меня на каталку, я уже снова мог различать звуки.

Я не решился рассказывать родителям о находке, ведь целиком она мне не досталась. Бой я проиграл.

И где-то потерял свой прутик

Глава 2. Duality.

— Интернет — это анархо-коммунизм, — ответил на ранее заданный вопрос писатель в окошке видеоконференции, — Я не вижу проблемы, когда мои книги нелегально публикуют в сеть: гонорары с них все равно копеечные. Но если их никто не скачивает — вот тогда проблема есть.

Он сидел за столом чуть сгорбившись. На лохматой голове, причесанной вбок только в районе челки, громоздились наушники. Возле правой руки, в которой лежала потертая беспроводная мышь, стояла кружка с недопитым кофе. Ноги в волнении пружинили на пальцах. Левая рука под столом ритмично сжимала и разжимала маленький камешек с вмятиной по центру — подарок звезд из детства.

— А что насчет нейросетей? — задал вопрос собеседник из ноутбука.

Ноги писателя перестали скакать. На лице ни одна мышца не дернулась — он просто застыл. Две необыкновенно долгие секунды, и его челюсть под русой с рыжими всполохами бородой вновь зашевелилась.

— А что с ними? — он вскинул бровь и улыбнулся одной стороной губ. Пояснение интервьюера даст время сделать глоток кофе, чтобы смочить язык перед собственным ответом.

— Еще где-то в 2024-2025 они могли написать роман, на равных соревнующийся за премии с работами именитых авторов. Сейчас же вау! История по любому требованию в нужном стиле и нужного объема — за секунды! — молодой ведущий широко улыбнулся и вскинул руками, от чего картинка на мгновение зависла, — Юзеру уже не нужно искать “своего” автора — он и есть автор. Не боитесь, что такая технология скоро окончательно избавится от Каина Исакова?

Писатель отнял чашку ото рта, причмокнул и улыбнулся. Он сформулировал свой ответ еще во времена первого нейросетевого бума, и при каждом подходящем случае делился им. Он выпрямился, срезав в камере лоб.

— Давайте так, — мужчина прокашлялся, — ИИ заменил девяносто процентов программистов. Это хоть и интеллектуальная, но все же техническая сфера, и именно она самой первой должна была пасть от мощи прогресса. Сфера же искусства не так проста. Человек читает книгу не для того, чтобы посмотреть, как в предложения складываются слова. Смотрит на картины не только, чтобы оценить реалистично прорисованные волоски в хвосте коня. Изучает художественную фотографию не для мимолетных лайков. Искусство — это человеческий опыт в понятной для созерцания обертке. Нейросети заменят художников только тогда, когда начнут жить. А пока они штампуют фантики.

Каин откинулся на спинку стула. Он был доволен высказанной мыслью и уже предвкушал грядущие комментарии слушателей подкаста.

В удовольствии он забылся и слишком сильно отдалился от камеры, открыв ведущему обзор на рабочую спальню. Кровать с небрежно накинутым поверх одеялом, стены в липких бумажных заметках, несколько пробковых досок с закрепленными на кнопки листами А4, фотографиями и обрывками блокнотов.

— Наши слушатели этого не видят, но я поясню, что мы с Каином Исаковым сейчас разговариваем по видеосвязи, и только что я увидел творческий беспорядок в кабинете автора!

— Да — писатель поспешно вернулся к своему сгорбленному положению, чтобы закрыть собой комнату, но было поздно, — Активный творческий процесс.

— Можно ли сказать, — продолжал ведущий, — что я оказался за кулисами вашего очередного бестселлера?

— В какой-то степени, — Каин почесал бороду и затем все-таки открыл комнату на половину кадра, — Это разрозненные мысли и заметки. Может быть, идеи для серии романов, может, задумки на пару коротких новелл. В этом хаосе пока еще нет сюжета.

— Знаете, что бы вам помогло?

— Откройте тайну.

— Нейросети!

Каин на пару секунд снова застыл. Он не определился, какую реакцию выдать, и просто издал короткий наигранный смешок. Кружка кофе вновь оказалась у его губ.

— Вы смеетесь, — отозвался на реакцию ведущий, — а сценарий нашего подкаста мне помогла написать нейронка. Я же не журналист и не писатель все-таки. Я скормил ИИ бессюжетный хаос из ваших прошлых интервью, статей, рассказов и книг, — он прикрыл ладонью один глаз, а указательным пальцем второй руки изобразил крюк, намекая на свое книжное пиратство, — Потом сформулировал короткий промт. ИИ пошел глубже в дебри интернета и выдал о вас биографическое эссе в десяти печатных страницах! Еще запрос — и у меня оказались сто вопросов для интервью, из которых я отсеял лишнее. Вышло структурно и драматургично.

— То есть у вас нет ко мне собственных вопросов?

— Алгоритм предложил спросить то, что мне интересно.

— Вы читали мои книги? Не в пересказе искусственного интеллекта.

— Наш разговор уходит в сторону, — поторопился затушить конфликт ведущий, — Давайте переведем дух и пойдем дальше.

Кофе закончился. Следующие полчаса для Каина были мучительно опустошающими.

После интервью утомленный Каин стоял на кухне, поглаживая большим пальцем глянцевую этикетку на баночке с БАДами. Несколько месяцев назад ему посоветовали добавить их в рацион, чтобы лучше спать, не впадать в истерики и поменьше срываться на гнев. Разговор с блогером заставил задуматься о пересмотре размеров дозировки.

Когда нейросети только появились, то нагнали столько стресса в головы творцам и их руководителям. Директоры и редакторы в киностудиях и рекламных агентствах перестали видеть авторов в авторах. Они превратились в промт-инженеров: кто-то явно, а кто-то тайно. А как работать с графоманской поделкой чата и кому платить деньги? Один знакомый сценарист не смог запустить свой проект только потому, что студия не смогла понять процент вовлеченности машины в работу. Сюрприз: с текстом работал только человек. Но потом все пошло дальше, и нейросети стали неотделимой частью креативного процесса во всех сферах жизни. Часто сами работодатели настаивали на делегировании процессов ботам, а их сырую выдачу считали за достижение всей компании, достойное реальной награды.

Всего две капсулы с измельченным мицелием ежовика гребенчатого — самое то для раннего вечера. С тех пор как Каин начал их принимать, сны стали ярче, их переполняли глубинные бессознательные символы и метафорические смыслы. Каждый ночной сюжет раскрывался понятной и многообещающей фабулой, которая могла бы стать новым литературным откровением. Однако писательский процесс никуда не двигался уже больше полугода, несмотря на мыслительную лабораторию в спальне.

Закинувшись БАДами, Каин натянул черные шорты, вдел ступни в такие же черные Кроксы, снял со спинки кухонного стула любимую бордовую футболку, пальцами пригладил челку и вышел на улицу.

Тихий спальный район был выбран целенаправленно. Нет шумных заведений, нет гиперактивной и возбужденной молодежи, рядом нет трасс и магистралей. По дворам растекался покой, который Каин не мог найти в собственной душе. Он надеялся, что сможет, как губка, впитать в себя местную детскую радость, переливы уличной музыки, теплый солнечный свет, который не скрывают тенью исполинские небоскребы, как это теперь бывает. Счастье обязательно овладеет им, и Каин в благодарность спорами распространит свой заразительный стоицизм по соседям.

В то же время писатель мечтал, что когда-нибудь повторит судьбу Виктора Пелевина: отречется от контактов с миром и спрячется где-нибудь в Таиланде, каждый год выпуская метамодернистские романы-однодневки. Наверняка Виктор Олегович и сейчас где-нибудь на песчаном азиатском пляже. В руках блокнот, на столике возле шезлонга кокос с Пина Коладой, в отражениях солнечных очков — плещущиеся воды Сиамского залива, солнце и полуголые ледибои.

Почему Каин Исаков, имеющий в узких кругах звание большого таланта, уже сейчас не играет с Пелевиным в волейбол в Паттайе, а прохаживается неторопливым шагом по асфальтовым тротуарам перегретой на солнце Москвы?

Ответ в том, что ему не нужно никуда уезжать, чтобы отдохнуть от человечества. Достаточно просто прилечь на диван или присесть на уличную скамейку, закрыть глаза и провалиться в бесконечный мир грез наяву. Звезды все так же, как в детстве, влекут его к себе, но теперь его больше завлекали фантазии о будущем человечества. Гамак посреди пляжа не поможет быть к нему ближе. Да и диван уже не справляется, а Пелевин — отговорка для писательского блока. Но блаженное одиночество Каин ни на что бы не променял.

Конечно, иногда все же приходится покидать свой кокон и давать интервью или общаться по телефону с банками, мошенниками и операторами связи, но кто от этого защищен? Зато ему не звонят родственники. А с друзьями никогда не везло.

После недолгой прогулки Каин вернулся домой. То ли это свежий воздух, то ли грибы подействовали, но он чувствовал себя отдохнувшим. Сегодня нужно лечь спать пораньше, чтобы выспаться.

Завтра мозг Каина отсканируют для нейросети нового поколения.

Глава 3. Черно-белые дни.

Заспанные улицы столицы вытолкнули на поверхность еще одно воспоминание из забытого прошлого. Такси ехало плавно по полупустым дорогам. Теплое утреннее солнце, рваные кучные облака, запахи автомобильного освежителя, к которому примешивались ароматы большого города. Юность, словно выцветший диафильм, вспышками перекрывала площади, памятники и станции метро. Что стало причиной ее явления? Я крепко сжал в ладони металлический талисман и поддался ей.

Чем я старше, тем чаще хочу очутиться где-то в прошлом. Ностальгия очаровывает. И пугает своей силой.

В то летнее утро две тысячи восьмого года я лениво брел по тротуарам родного города. Меня окружали те же ароматы, что и сейчас. Я чувствовал каждый камешек через тонкую подошву кед. Черные джинсовые шорты, которые я сделал из старых порванных брюк, шелестели в такт шагам. Метеорит топорщился из узкого кармана. Серый худи на замке-молнии оттягивался вниз под весом втиснутых в карманы рук. Из ушей к шортам тянулся черный провод некачественных наушников. Спина ныла от веса бас-гитары в чехле.

Я шел на свою первую — и единственную — репетицию со знакомыми ребятами. База находилась в одном из помещений местной средней школы и даже имела собственный вход. Внутри меня встретил парень, кто-то вроде администратора, и провел к толстой звуконепроницаемой двери. За ней — небольшая душная каморка, заставленная микрофонными стойками, пюпитрами, гитарными комбо-усилителями и ударной установкой с повидавшими жизнь тарелками. Сидеть было негде, разве что на полу или на аппаратуре.

Я пришел первым из своей группы. Размотал принесенный провод и воткнулся в басовый комбик. Второй конец обвел вокруг ремня и сунул в гитару. Нажал на кнопку включения. Да, здесь звук был лучше, чем через мой домашний пятнадцати-ваттный усилитель. И я потерялся: не узнавал звуков своей лопаты, хотя наигрывал накрепко заученную мелодию. Здесь моя гитара ощущалась не музыкальным инструментом, а орудием ползучих по костям и бетону низкочастотных вибраций.

Это четырехструнное весло я выбрал, чтобы стать незаметной частью рок-группы; быть на сцене, но не быть в центре внимания. Стать олицетворением шуток про бас-гитаристов, которым все равно какая сейчас песня или включена ли вообще гитара. Мне казалось, что с этим я угадал. Но уже на реп базе понял, что с таким звуком я не часть музыки или коллектива. Скорее, вялая тень мелодий, отбрасываемая настоящими инструментами.

Я хотел быть Фли, но стал ближе к Вишесу. Как много противоречий тогда во мне было!

Остальная банда ворвалась в мое одиночество сразу всей кучей. Барабанщик забыл свои палки, и администратор выдал ему местные, прошедшие уже, казалось, десятки рук и сотни репетиций высокой агрессивности. Гитаристу не хватило собственных проводов, чтобы подключиться к усилителю и педалям эффектов, так что он тоже получил от Гудвина что-то едва живое, с облезшей резиной и синими перетяжками изоленты у самых «джеков». Второй гитарист был подготовленнее остальных, — распечатки табулатур, несколько медиаторов, впрок проводов и запасные струны, — но именно в этот день он только познакомился с музыкой. Забавно, что он по итогу единственный из всех нас стал настоящим музыкантом и сейчас гастролирует как сессионный участник у всяких поп-певцов и шансонье. И, наконец, Владимир. Вова. Высокий, подтянутый вокалист с запоминающимся тембром, но без малейшего таланта к пению.

Когда он говорил, то все вокруг затихали, наслаждаясь медовыми звуками его голоса. На вписках девочки смотрели на него, как на ангела: следили за плавными и манящими движениями кадыка, мечтали дотронуться до пульсирующих крупных вен на его предплечьях. Его светлые волосы завивались в легкие кудри, зеленые глаза с дьявольской искринкой заставляли трепетать сердца юных дам, а темные круги под глазами на фарфоровой коже притягивали особо романтичных натур. Ни одна девушка не могла устоять, когда его длинные тонкие пальцы нежно скользили по их ладоням, талиям и коленкам. Чары не обошли и меня.