Золотая тень особняка

Я хочу, чтобы меня любили просто так, а не потому, что я служу батарейкой для старого особняка! - я вскакиваю с кресла. Равновесие нарушено, я чувствую, как центр тяжести смещается. Я стою слишком близко к нему, и моя грудь почти касается его пиджака.

Любовь - это химический сбой, - Кай произносит это так, будто читает лекцию о вреде курения. - Это форма владения, замаскированная под альтруизм. Тебе не нужна любовь, Мира. Тебе нужна структура. И я тебе ее дам. А теперь иди. Твой ужин будет подан в семь. И не забудь про дресс-код. В шкафу есть то, что тебе подойдет.

Я смотрю на него, и мне хочется плюнуть в это красивое, симметричное, абсолютно неживое лицо. Но я только сжимаю зубы. Я разворачиваюсь и иду к выходу. Мои мышцы напряжены, я готова к прыжку, к рывку, к тому, что он окликнет меня. Но он молчит.

Я выхожу в коридор и прислоняюсь спиной к закрытой двери. Она холодная и твердая. Я прикладываю ладонь к груди. Сердце все еще колотится. Но что-то не так. Я закрываю глаза и начинаю считать удары. Раз, два, три...

И тут я понимаю. Ритм.

Я все еще чувствую фантомное прикосновение его пальцев на своем запястье. И я вспоминаю, как пульсировала жилка на его собственной шее, когда он стоял так близко. Я не обращала на это внимания тогда, сосредоточенная на своем страхе. Но сейчас, в тишине коридора, я осознаю ужасающую вещь.

Мой пульс. Его пульс.

Они не просто были похожи. Они совпадали до доли секунды. Как будто у нас на двоих было одно сердце, которое билось в этом пустом, огромном доме. Тук-тук. Тук-тук. Идеальный синхрон. В гимнастике это называется абсолютной связкой. Когда двое работают как один механизм, без задержек, без люфта.

Я отталкиваюсь от двери и почти бегу в свою комнату. Мои ноги кажутся мне чужими. Я чувствую, как дом наблюдает за мной через каждый узор на обоях, через каждую трещинку в лепнине. Я - залог. Я - часть контракта. И Кай - не просто мой тюремщик. Он мой метроном.

Я влетаю в свою спальню и захлопываю дверь. Я не запираю ее - какой смысл запирать дверь в доме, который сам является твоей кожей? Я подхожу к зеркалу. На меня смотрит бледная девушка с огромными глазами. Я выгляжу так, будто меня только что вытащили из воды. Мои волосы слегка влажные от пота, хотя в кабинете было прохладно.

Я смотрю на свои руки. Они чистые. Безупречные. Я ненавижу эту чистоту. Я хочу, чтобы на мне остались следы борьбы. Я хочу чувствовать боль, потому что боль - это доказательство того, что я еще существую отдельно от этого места.

Я подхожу к шкафу, о котором говорил Кай. Я дергаю за ручку. Внутри висят платья. Много платьев. Все они темных, глубоких цветов: винный, изумрудный, полночно-синий. Ткани тяжелые, дорогие. Шелк, бархат, кашемир. Никакой синтетики, никаких ярких принтов. Это гардероб для женщины, которая не должна выделяться, но должна выглядеть как часть дорогого интерьера.

Я выбираю темно-синее платье из плотного шелка. Оно холодное на ощупь. Я сбрасываю свою старую футболку и джинсы - мою последнюю связь с миром, где я была просто Мирой, неудачливой гимнасткой, подрабатывающей в кофейне. Теперь эта одежда кажется мне лохмотьями нищего. Я надеваю платье. Оно садится идеально, как вторая кожа. Лиф плотно облегает грудь, юбка тяжелыми складками падает до пола. Я чувствую, как ткань ограничивает мои движения. В этом платье я не смогу сделать даже простое колесо, не говоря уже о чем-то более сложном. Оно диктует мне походку: медленную, величественную, скованную.

Это тоже правило, - шепчу я своему отражению. - Пункт номер девять: Твое тело больше не принадлежит тебе для движения. Оно принадлежит дому для созерцания.

Я сажусь на кровать и смотрю на часы. Шесть тридцать. У меня есть тридцать минут, чтобы собраться с духом. Мой внутренний критик молчит. Он затаился, как зверь перед охотой. Я знаю, что он делает. Он анализирует ситуацию. Кай хочет покорности? Хорошо, он ее получит. Я буду самой послушной версией себя. Я буду подписывать все бумаги, носить все платья и есть все, что мне дадут. Я стану настолько идеальной частью этого дома, что он перестанет меня замечать. И тогда я найду выход.

Но мысль о пульсе не дает мне покоя. Как это возможно? Биологически это необъяснимо. Два разных человека не могут иметь идентичный ритм сердца в состоянии стресса. Если только...

Если только мы не подключены к одному источнику питания.

Я снова прикладываю пальцы к запястью. Пульс замедлился, стал ровным и глубоким. Я закрываю глаза и пытаюсь почувствовать дом. Я концентрируюсь на мышечном чувстве, как перед выходом на ковер. И я чувствую. Глубоко под полом, где-то в самом фундаменте, что-то пульсирует. Это тяжелый, низкочастотный звук, который не слышен ухом, но ощущается всем телом.

Тук... тук... тук...

Это ритм особняка. И мой пульс подстраивается под него. Я - часть этой машины. Я - деталь, которую Кай вставил в пазы и затянул болты.

Я встаю и подхожу к окну. Смеркается. Сад внизу превращается в море теней. Белые розы светятся в темноте, как маленькие призраки. Они кажутся неестественными, слишком правильными. Я знаю, что если я сейчас спущусь туда и коснусь их, они снова выпьют мою кровь. И мне почему-то не страшно. Это кажется логичным обменом. Кровь за красоту. Жизнь за безопасность.

Я смотрю на свои руки в свете луны. Они кажутся прозрачными. Я начинаю понимать, почему Кай так спокоен. Ему не нужно применять силу. Ему не нужно меня запирать. Дом сделает все за него. Он прорастает в меня через эти правила, через эту одежду, через этот ритм.

Я выхожу из комнаты и направляюсь к лестнице. Семь часов. Пора на ужин. Я иду медленно, чувствуя, как шелк платья шуршит о мои ноги. Каждый шаг - это преодоление сопротивления. Воздух в коридоре кажется густым, как сироп.

Кай уже в столовой. Он переоделся в смокинг. Он выглядит безупречно и пугающе. На столе стоят две тарелки, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Все симметрично. Все по линейке.

Садись, Мира, - говорит он, отодвигая для меня стул.

Я сажусь. Он садится напротив. Мы молчим. Слуга, которого я раньше не видела - бледный мужчина с отсутствующим взглядом - разливает вино. Оно темное, почти черное.

За правила? - я поднимаю бокал, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

За понимание, - отвечает Кай.

Мы пьем. Вино на вкус как кровь и ежевика. Оно мгновенно ударяет в голову, разливаясь теплом по венам. Я чувствую, как мое тело расслабляется. Сопротивление уходит. Мой внутренний критик засыпает, убаюканный этим теплом.

Кай смотрит на меня. В его взгляде появляется что-то новое. Не нежность, нет. Это удовлетворение мастера, который видит, что его инструмент наконец-то настроен правильно.

Ты быстро учишься, - говорит он. - Это хорошее качество. В этом доме выживают только те, кто умеет адаптироваться.

А те, кто не умеет? - спрашиваю я, ковыряя вилкой в тарелке. Там что-то изысканное, но я не чувствую вкуса.

Они становятся частью фундамента, - просто отвечает он. - В буквальном смысле.

Я замираю. Его слова звучат не как метафора. Я вспоминаю о подвале, в который мне запрещено заходить. Я вспоминаю о Восточном крыле.

Ты хочешь сказать, что здесь есть другие? До меня?

Дом всегда требует присутствия, Мира. Ты не первая и не последняя. Но ты особенная. У тебя есть то, чего не было у других. Воля. Ты пытаешься бороться даже тогда, когда исход предрешен. Это делает процесс... интереснее.

Интереснее для кого? Для тебя или для дома?

Для нас обоих, - он кладет свою руку на стол, ладонью вверх. - Мы с ним давно стали одним целым. И скоро ты тоже это почувствуешь. Ты уже начала чувствовать, не так ли? Пульс.

Я замираю. Откуда он знает? Хотя, глупый вопрос. Он знает все. Он жрец этого места.

Это просто совпадение, - шепчу я. - Статистическая погрешность.

В этом доме нет совпадений, Мира. Есть только причины и следствия. Твое сердце бьется в ритме дома, потому что ты начинаешь в нем растворяться. Это не больно. Это как засыпать в теплой воде. Просто перестань сопротивляться.

Я смотрю на его ладонь. Мне хочется протянуть руку и коснуться его. Не из симпатии. Я хочу проверить, живой ли он. Я хочу почувствовать этот синхронный пульс снова, чтобы убедиться, что я не сошла с ума.

Я медленно протягиваю руку. Мои пальцы касаются его ладони. И в этот момент мир вокруг меня взрывается.

Стены столовой начинают вибрировать. Хрусталь в шкафах звенит. Я чувствую, как сквозь меня проходит мощный разряд энергии. Это не просто пульс. Это гул огромного, древнего механизма, который пришел в движение.

Кай не убирает руку. Его глаза светятся в полумраке. Он смотрит на меня с каким-то странным, торжественным восторгом.

Слышишь? - шепчет он. - Он приветствует тебя. Ты подписала устав, Мира. Ты добровольно вошла в систему. Теперь ты не просто гостья. Ты - сердце этого дома.

Я пытаюсь отдернуть руку, но не могу. Мои пальцы словно приросли к его коже. Я чувствую, как наши ритмы окончательно сливаются в один. Один удар. Одна пауза. Один удар. Одна пауза.

Я смотрю на окно. Там, в саду, белые розы начинают стремительно краснеть. Цвет ползет по лепесткам, как чернила по промокашке. Весь сад окрашивается в кроваво-красный цвет.

Я поняла, - шепчу я, и мой голос звучит в унисон с гулом стен. - Я все поняла.

Я не просто залог. Я - пища. И Кай - тот, кто разделывает эту пищу, чтобы дом не остался голодным. Но он тоже раб. Он такой же узник, как и я, просто его цепь длиннее.

Я смотрю ему в глаза и вижу в них свое отражение. Я вижу девушку в синем платье, которая больше не хочет бежать. Я вижу часть особняка.

Ну что же, Кай, - говорю я, и моя ирония возвращается, но теперь она горькая и острая, как бритва. - Раз уж я теперь сердце этого места, постарайся, чтобы у меня не было инфаркта. Мне кажется, дом этого не переживет.

Он наконец отпускает мою руку. Вибрация затихает, но гул остается где-то на периферии сознания. Кай берет бокал и делает глоток.

Я сделаю все, чтобы ты была в порядке, Мира, - говорит он. - Это моя работа. И моя привилегия.

Я смотрю на него и понимаю, что это правда. Он будет защищать меня до последнего вздоха. Не потому, что любит. А потому, что без меня его мир рухнет. И эта зависимость - самое страшное, что я когда-либо встречала.

Я допиваю свое вино. Оно больше не кажется мне вкусным. Оно кажется мне необходимым. Как бензин для машины. Как масло для петель.

Я встаю из-за стола. Мое тело движется легко, почти невесомо. Я больше не чувствую тяжести платья. Я чувствую силу.

Я пойду к себе, Кай, - говорю я. - У меня был длинный день. И мне нужно изучить остальные пункты устава. Вдруг я пропустила что-то важное? Например, время, когда мне разрешено кричать.

Кричать не запрещено, - отвечает он, не глядя на меня. - Но это не имеет смысла. Стены здесь слишком толстые. Тебя никто не услышит, кроме меня.

Я знаю, - бросаю я через плечо. - Именно поэтому я буду молчать.

Я выхожу из столовой и иду по коридору. Дом больше не кажется мне враждебным. Он кажется мне знакомым. Я знаю каждый поворот, каждую нишу, хотя никогда здесь не была. Моя мышечная память гимнастки перестраивается. Теперь мой снаряд - это все это здание. И я собираюсь выполнить свою программу безупречно.

Я захожу в свою комнату и ложусь на кровать, не раздеваясь. Я закрываю глаза и слушаю.

Тук... тук... тук...

Это мой пульс. Это его пульс. Это пульс дома.

Мы - одно целое. И это самое жуткое открытие в моей жизни. Но в этом открытии есть и сила. Если я - сердце, значит, я могу управлять кровотоком. Я могу заставить этот дом подчиняться мне, если пойму, как нажимать на нужные рычаги.

Кай думает, что он приручил меня. Он думает, что я сдалась, подписав его бумажки. Он забыл одно важное правило из мира большого спорта: самая опасная соперница - та, которая умеет падать так, чтобы это выглядело как часть выступления.

Я засыпаю с этой мыслью. И мне снится сад. Белые розы, которые становятся красными, когда я прохожу мимо. И Кай, который стоит в центре этого кровавого моря и ждет, когда я протяну ему руку.

Во сне я протягиваю. Но вместо того, чтобы коснуться его, я сжимаю его горло. И его пульс под моими пальцами затихает.

Я просыпаюсь от собственного смеха. В комнате темно, только лунный свет падает на ковер. Я лежу неподвижно, прислушиваясь к тишине.

Гул никуда не исчез. Он стал тише, перейдя в режим ожидания.

Я встаю и подхожу к зеркалу. Мое отражение кажется мне более четким, более реальным, чем раньше. Я касаюсь своего запястья. Пульс ровный. Идеальный.

Игра началась, Кай, - шепчу я в темноту. - Посмотрим, кто из нас в итоге станет фундаментом.

Я ложусь обратно и на этот раз засыпаю по-настоящему. Без снов. Без страха. Только ритм. Только статика. Только ожидание момента для рывка.

Я больше не гостья в собственной жизни. Я - ее владелица, даже если моя жизнь теперь ограничена стенами этого особняка. И я заставлю эти стены дрожать.

Глава 7: Стук в стенах

Утро начинается не с кофе и даже не с осознания собственного имени, а с проверки суставов. Я лежу на спине, глядя в высокий потолок, расписанный бледными, едва различимыми в рассветных сумерках купидонами. Мои голеностопы совершают привычный круг: раз, два, три, четыре. Щелчок в левой лодыжке - старая травма после неудачного соскока в тринадцатом году. Колени подтянуты, квадрицепсы напряжены, спина плотно прижата к матрасу. Я проверяю себя как сложный механизм, который должен быть готов к эксплуатации, прежде чем оператор нажмет кнопку пуск. Тренер в моей голове одобрительно молчит. Пока ты чувствуешь свои кости, ты контролируешь пространство. Если пространство начинает контролировать тебя, значит, ты проиграла.

Я сажусь на кровати, и дом немедленно откликается скрипом половиц где-то в углу. Этот особняк - не просто нагромождение камня и дерева, это огромный резонатор. Каждое мое движение вызывает волну, которая уходит вглубь стен и возвращается обратно в виде едва уловимой вибрации под пятками. Я спускаю ноги на ковер. Ворс мягкий, но под ним - жесткая основа, которая не прощает ошибок. Я оцениваю высоту потолка: пять метров. Здесь можно было бы крутить двойное сальто, если бы не эти тяжелые люстры, похожие на перевернутые клетки для птиц.

Гул, который преследовал меня во сне, затих, но тишина в этой комнате никогда не бывает абсолютной. Она плотная, как вата в ушах. Я встаю и иду к окну, фиксируя, как смещается центр тяжести. Мое тело - это гироскоп. Я гостья в этом теле, гостья в этом доме, гостья в этой жизни. Кай говорит, что я владелица, но это его обычная манера называть вещи именами, которые им не принадлежат. Рабство он называет преданностью, одержимость - заботой, а эту клетку - наследием.

Внезапно звук меняется. Это не гул и не скрип старого дерева.

Тук. Тук-тук. Тук.

Звук идет из-за стены, справа от изголовья кровати. Там находится узкий технический коридор, который, по словам Кая, заколочен уже лет сорок. Я замираю в полушаге, правая нога на носке, левая плотно прижата к полу. Баланс. Я не дышу. Секунды растягиваются, превращаясь в вязкий сироп.

Тук. Тук-тук. Тук.

Ритм четкий. Это не случайное падение штукатурки и не крысы, бегающие по перекрытиям. Животные не соблюдают тактовую частоту. Я подхожу к стене, чувствуя, как холод обоев просачивается сквозь кончики пальцев. Обои здесь шелковые, с тиснением в виде лилий. Я провожу по ним ладонью, изучая рельеф. Стена кажется монолитной, но звук шел именно отсюда, на уровне моей груди.

Мне нужен инструмент. Я оглядываюсь. На прикроватной тумбочке стоит пустой стакан из тяжелого хрусталя. Грани режут ладонь, когда я беру его. Это старое средство, способ услышать то, что не предназначено для чужих ушей. Я прикладываю дно стакана к стене, а ободок - к правому уху. Холод стекла обжигает кожу, заставляя мышцы шеи напрячься.

Внутри стены что-то живет.

Я слышу не просто стук. Я слышу шелест, похожий на трение сухой кожи о камень. И снова этот ритм. Теперь он звучит отчетливее, резонируя в хрустальной чаше.

Ти-ти-та-ти. Та-та-та. Ти-ти-ти.

Я невольно начинаю отбивать этот ритм пальцами по стеклу. Мышечная память - странная штука. В спортивной школе нас заставляли учить азбуку Морзе во время летних сборов - якобы для развития когнитивных способностей и дисциплины. На самом деле тренеру просто нравилось смотреть, как мы мучаемся, пытаясь запомнить комбинации точек и тире, пока наши мышцы горели от молочной кислоты после десятичасовых тренировок.

Стук прекращается так же внезапно, как начался. Я стою неподвижно, прижатая к стене, как энтомологический образец. Мое сердце бьется в другом ритме, оно не совпадает с домом, и это вызывает тошноту. В этот момент дверь в спальню открывается без стука.

Я не вздрагиваю. Прыжок, группировка, приземление - это база. Я просто медленно отнимаю стакан от стены и поворачиваюсь к вошедшему, удерживая спину идеально прямой. Лопатки сведены, подбородок чуть приподнят.

- Доброе утро, Мира. Ты уже нашла себе занятие по душе? - Кай стоит в дверном проеме, и свет из коридора обрисовывает его силуэт, превращая его в темное пятно на фоне яркого мира.

Он одет в серый костюм, который сидит на нем так идеально, что кажется продолжением его кожи. Ни одной складки, ни одной лишней детали. Его голос ровный, как линия горизонта на море в штиль. Этот голос предназначен для того, чтобы усыплять бдительность, чтобы заставлять тебя верить, что все под контролем. Его контроль.

- Здесь за стеной что-то есть, Кай, - говорю я, глядя прямо в его глаза. У него радужка цвета грозового неба, холодная и непроницаемая. - И это что-то очень хочет, чтобы его услышали.

Я не спрашиваю. Я констатирую факт. В нашей игре вопросы - это признак слабости, признак того, что ты не владеешь информацией. Кай делает шаг в комнату. Я чувствую, как меняется давление воздуха. Температура в помещении как будто падает на пару градусов. Это его суперспособность - вытеснять собой жизнь из любого пространства.

- Старые трубы, - произносит он, подходя ближе. Он не смотрит на стену, он смотрит на меня. - Этот особняк строился в те времена, когда инженерия была скорее искусством, чем наукой. Вода в системе отопления иногда создает воздушные пробки. Это вызывает гидравлические удары. Обычная физика, Мира. Не ищи мистику там, где есть только износ материалов.

Он протягивает руку, чтобы забрать у меня стакан. Его пальцы длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. Я не отдаю стакан сразу. Я держу его, заставляя Кая сократить дистанцию еще больше. Когда его рука оказывается в нескольких сантиметрах от моей, я замечаю это.

Его пальцы дрожат. Едва заметно, микроскопическая амплитуда, которую не увидит обычный человек. Но я не обычный человек. Я годами ловила малейшие колебания брусьев, я чувствовала дрожь в мышцах партнерш по команде до того, как они срывались с высоты. Его рука вибрирует так, словно через нее пропускают слабый ток.

Он боится.

Этот холодный, расчетливый кукловод, который знает каждый мой шаг, который читает мои мысли раньше, чем я успеваю их оформить, напуган звуками в стене. Эта мысль вспыхивает в моем мозгу яркой вспышкой магния. Если он боится, значит, трубы здесь ни при чем. Значит, дом ведет свою игру, в которой Кай - такой же заложник, как и я.

- У труб очень странное чувство ритма, - замечаю я, разжимая пальцы.

Кай забирает стакан и ставит его на тумбочку. Его движение подчеркнуто медленное, он пытается стабилизировать руку, но я вижу, как напряжены его предплечья под дорогой тканью пиджака. Он как гимнаст, который сорвал элемент и теперь пытается сделать вид, что это была часть хореографии.

- Ритм - это то, что мы привносим в окружающий хаос сами, - говорит он, снова обретая свою пугающую монотонность. - Человеческий мозг склонен искать закономерности там, где их нет. Ты устала. Переезд, новая обстановка, груз ответственности. Это нормально, что тебе слышится то, чего не существует.

- Не делай из меня сумасшедшую, Кай. Это дешевый прием. Ты же выше этого, правда? - я улыбаюсь, и это самая холодная улыбка, на которую я способна. - Ты сам сказал, что этот дом - живой. А живые существа обычно не ограничиваются гидравлическими ударами.

Он молчит несколько секунд, заполняя пространство тишиной, которая должна была бы меня подавить. Но сегодня его тишина не работает. Я вижу трещину в его броне, и эта трещина - его дрожащие руки. Он подходит к окну и задергивает штору, хотя солнце еще даже не взошло полностью.

- Завтрак будет подан через пятнадцать минут, - говорит он, направляясь к выходу. - Надень то синее платье. Оно подчеркивает твою... неизбежность.

- Мою что? - я вскидываю брови.

- Твою роль в этом доме, - бросает он через плечо и выходит, закрывая за собой дверь.

Я остаюсь одна. Мышечное напряжение не проходит. Я подхожу к стене снова, без стакана, просто прикладываю ухо к лилиям на обоях. Тишина. Но это тишина затаившегося хищника. Я знаю этот режим. Когда ты стоишь на краю ковра перед началом программы, и весь зал замирает. Ты слышишь собственное сердцебиение, и оно кажется оглушительным.

Я иду в ванную. Холодная вода должна привести меня в чувство. Я умываюсь, глядя в зеркало. Мое лицо кажется мне чужим. Слишком бледное, слишком заострившееся. Глаза лихорадочно блестят. Коуч в моей голове говорит: дыши глубже, насыщай кровь кислородом, не давай панике съесть твой ресурс. Я делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание на четыре счета, выдох.

Синее платье висит в шкафу, как привидение. Кай сам его выбрал. Он выбирает всё: мою еду, мой распорядок дня, мою одежду. Он создает вокруг меня кокон из избыточной заботы, который на самом деле является смирительной рубашкой. Он хочет, чтобы я чувствовала себя в безопасности, потому что только в безопасности человек перестает бороться. Но он забыл одну вещь: я никогда не была в безопасности. Мое детство прошло в залах, где падение было нормой, а боль - единственным доказательством того, что ты еще жива.

Я надеваю платье. Шелк холодит кожу, он скользит по телу, подчеркивая каждый изгиб, каждую натренированную мышцу. Я застегиваю молнию на спине. Для этого нужна гибкость, которой у обычных женщин нет. Я выворачиваю руки под неестественным углом, и замок послушно взлетает вверх.

Я готова.

Выходя из комнаты, я снова слышу стук. На этот раз он громче. Он доносится не из стены моей спальни, а откуда-то сверху, из перекрытий потолка коридора.

Тук. Тук-тук. Тук.

Я иду по коридору, стараясь наступать бесшумно. Пятка-носок, перекат стопы, колено мягкое. Это походка кошки или человека, который не хочет быть обнаруженным. Стук следует за мной. Он перемещается вместе со мной, словно там, в пустотах между этажами, кто-то идет параллельным курсом.

Я останавливаюсь. Стук замирает.

Я делаю два шага. Стук отзывается двумя ударами.

Это не трубы. Трубы не умеют играть в кошки-мышки. Я чувствую, как волоски на затылке встают дыбом. Это физиологическая реакция на угрозу, которую мозг еще не успел классифицировать. Мое тело уже знает, что мы в опасности, пока мой разум пытается найти логические объяснения.

Я дохожу до лестницы. Кай ждет меня внизу, в столовой. Я вижу его макушку, он сидит за столом и читает газету. Абсурдная картина. Старинный особняк, полный призраков и непонятных звуков, и человек в дорогом костюме, читающий утренние новости. Он создает иллюзию нормальности, и эта иллюзия - самая опасная вещь в этом доме.

Я спускаюсь, рука слегка касается перил. Полированное дерево идеально гладкое. Я оцениваю угол наклона лестницы. Если придется бежать, я смогу преодолеть этот пролет за три прыжка. Мои мышцы запоминают траекторию.

- Ты вовремя, - Кай откладывает газету. На столе стоит серебряный кофейник и тарелка с какими-то затейливыми тостами. - Садись. Нам нужно обсудить план на день.

Я сажусь напротив него. Расстояние между нами - три метра дубового стола. Это безопасная дистанция для диалога, но недостаточная для защиты.

- План на день? - я приподнимаю бровь. - Опять будем изучать родословную твоих бывших хозяев? Или ты покажешь мне еще одну запертую комнату, в которую мне нельзя входить, но в которой обязательно происходит что-то странное?