Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2

Квартира была маленькой — две комнаты, кухня, кладовка. Обставлена бедно, но чисто: кровать с железной спинкой, стол, стул, платяной шкаф — единственная дорогая вещь в этой комнате, из карельской берёзы, с резными ножками и бронзовыми ручками. На столе — стопка книг: уставы, уложения, «История лейб-гвардии Преображенского полка» в потрёпанном переплёте. На подоконнике — горшок с засохшей геранью. В углу — сапоги, начищенные до блеска, хотя их хозяин уже неделю не возвращался.

Всеволожский прошёл в спальню. Кровать была аккуратно застелена — белая простыня, серая шерстяная шинель вместо одеяла. На тумбочке — фотография в дешёвой рамке: женщина, не баронесса, другая, с простым, крестьянским лицом, в платке, держащая на руках ребёнка. Сестра? Жена? Любовница? Всеволожский перевернул рамку — на обратной стороне была надпись карандашом: «Маша, 1907. Люблю. Саша».

Он положил фотографию на место и принялся обыскивать комнату. Систематически. Профессионально. Как учили в сыскном отделении: сначала стены, потом пол, потом потолок, потом мебель. Ничего. Пустота. Слишком чисто для квартиры холостого офицера. Слишком прибрано. Как будто кто-то прошёлся здесь перед ним и забрал всё, что могло бы навести на след.

Но Всеволожский знал: идеальных преступлений не бывает. Бывают плохие сыщики. А он был не из таких.

— Шкаф, — прошептал он, поворачиваясь к платяному шкафу. — Ты слишком дорог для этой комнаты. И слишком стар. И слишком… другой.

Он подошёл к шкафу, открыл дверцы. Внутри — несколько мундиров, аккуратно развешанных на плечиках, пара штатских сюртуков, бельё, стопка чистых носовых платков. Всё пахло нафталином — старым, едким, как в лавке старьёвщика.

Всеволожский выдвинул ящики — нижнее бельё, носки, запонки, несколько медалей, свёрнутых в трубочку писем (от баронессы, тёплые, заботливые, с вопросами о здоровье и деньгах). Ничего. Ни намёка на тайную жизнь. Ни следа «Тени».

Он уже хотел отойти, когда заметил то, что упустил в первый раз. Шкаф стоял не у стены — он стоял на полвершка от стены. И этот зазор был слишком равномерным, как будто шкаф не придвинули к стене, а наоборот — отодвинули. Чтобы пролезть. Или спрятать что-то.

Всеволожский налег плечом на шкаф, сдвинул его в сторону. Заскрипели половицы, где-то внизу, на первом этаже, кто-то закашлял — старик, наверное, с чахоткой, — но звук был далёким, неопасным. Шкаф отъехал, открывая стену — голую, оштукатуренную, с неровностями и трещинами.

Одна из трещин была слишком прямой.

Всеволожский провёл пальцем по штукатурке — она осыпалась, открывая углубление. Ниша. Квадратная, размером с почтовый конверт. В нише — тетрадь. Старая, общая, в чёрном коленкоровом переплёте, потёртая по углам, со следами чернильных пятен на обложке.

Всеволожский достал тетрадь, открыл. Страницы были вырваны — не все, только несколько, от середины к концу. Аккуратно вырваны, не наспех — ножницами или лезвием бритвы. Оставшиеся листы были заполнены убористым, нервным почерком, с наклоном влево — почерком человека, который писал быстро, боясь, что кто-то застанет его за этим занятием.

Всеволожский сел на пол, прислонился спиной к шкафу, поднёс тетрадь ближе к глазам. Света было мало, но он уже знал эти строчки наизусть — перечитывал их снова и снова, пока они не начинали расплываться перед глазами.

«Я, Александр Сергеевич фон Шток, поручик лейб-гвардии Преображенского полка, начинаю этот дневник не для того, чтобы меня потом судили потомки. Я начинаю его, чтобы, если со мной что-то случится, кто-то узнал правду.

Меня заставили вступить в «Тень» два года назад. Щербатов привёл. Сказал: «Это честь, поручик. Избранные служат России, пока остальные пьют и развратничают». Я поверил. Я был глуп. Я был молод. Я хотел быть избранным.

Первое собрание: особняк на Фонтанке, 72. Там были люди, которых я раньше видел только на портретах в газетах. Генералы, министры, даже кто-то из императорской фамилии — не буду называть имён, потому что если этот дневник найдёте не вы, а они, меня убьют сразу. Нас заставляли клясться на чём-то, похожем на Евангелие, но я не помню — это был не Христос, какая-то другая книга, на другом языке.

Потом начались задания. Сначала мелкие: собрать сведения о таком-то чиновнике, найти его любовницу, узнать, где он проводит ночи. Потом — крупнее: подбросить письмо, сфабриковать улики, шантажировать. А потом — убийство.

Я не убивал. Но я знаю тех, кто убивал. Я видел их лица без масок. Я знаю, кто заказал князя Шереметева. Я знаю, кто убил Анастасию Хованскую сто лет назад — не тот, кого обвинили, а тот, кто отдал приказ. Я знаю, где они собираются и когда. Я знаю всё.

Но если я скажу — убьют меня. И Машу. И её ребёнка. Я не могу рисковать ими. Я трус. Я это знаю.

Простите меня, те, кто прочитает эти строки. Простите за то, что не смог. Простите за то, что молчал.

Если вы читаете это — значит, меня уже нет. Или они нашли дневник раньше вас. Или вы сами — из «Тени». Я не знаю. Но знаю одно: правда сильнее лжи. Она пробьётся. Когда-нибудь. Может быть, не при моей жизни. Но пробьётся.

Александр фон Шток. 1909 год, октябрь».

Всеволожский закрыл тетрадь. Руки его дрожали — не от холода, от злости. От той особенной, холодной, въедливой злости, которая не проходит с годами, а только крепнет, как цемент.

«Тень» — не миф. Не выдумка княгини Шереметевой. Не бред сумасшедшей старухи. Реальность. Организация, которая собирается в Петербурге, убивает, шантажирует, подделывает документы, и никто — никто! — не может с ней справиться, потому что у неё покровители выше, чем у любой полиции.

Всеволожский спрятал тетрадь во внутренний карман пальто — туда же, где лежали чугунный ключ Анастасии Хованской, письмо княгини Шереметевой и скатанная в трубку карта с красными крестами. Три улики. Три нити. Три ключа к правде, которая могла его убить.

Он встал, подошёл к окну, выглянул на улицу.

Пески были серыми, пустынными, унылыми. Где-то внизу, у подъезда, стояла женщина в чёрном платке — торговка, наверное, с корзиной, полной яблок, которые никто не покупал. Рядом — старик с газетой, закрывавшей лицо. Чуть поодаль — двое в чёрных пальто.

Близнецы.

Они снова нашли его.

Всеволожский выругался, отошёл от окна, достал браунинг. Четыре патрона в обойме. Хватит ли?

Не хватит. Но выбирать не приходилось.

Он вышел из квартиры, спустился по лестнице, выскочил на улицу. Близнецы — за ним. Женщина с яблоками — за ними. Старик с газетой — за всеми.

Всеволожский свернул в проулок, перепрыгнул через забор, пробежал через дворы, выскочил на другую улицу. Сердце колотилось где-то в горле, рёбра болели, но он бежал — быстро, как в молодости, когда ловил воров на Лиговке и не боялся ни пули, ни ножа.

Близнецы отстали. Только один — тот, третий, в чёрном плаще — продолжал преследование. Он шёл ровно, не торопясь, как будто знал, что Всеволожский никуда не денется.

Всеволожский выбежал на набережную Невы, остановился, перевёл дух. Вода была чёрной, холодной, быстрой. По ту сторону — Васильевский остров, с его домами, мостами и тайнами.

— Хватит, — сказал он, поворачиваясь. — Выходи. Поговорим как мужчина с мужчиной.

Тень отделилась от стены — высокая, прямая, в длинном чёрном плаще. Но когда человек поднял голову, Всеволожский увидел не того, кого ожидал.

Это был Фогель.

Карл Карлович Фогель, управляющий усадьбой «Красный Бор». Седой, прямой, с бесцветными глазами, в которых не было ни страха, ни злобы — только усталость.

— Здравствуйте, Всеволожский, — сказал он. — Я знал, что вы придёте. Я ждал вас.

— Вы — из «Тени»? — спросил Всеволожский.

— Я — «Тень», — ответил Фогель. — Я её создал. Я её отец. Я её слуга. Я её жертва. Всё вместе.

— Зачем вы следили за мной?

— Чтобы спасти вас, — ответил Фогель. — От них. От меня. От правды, которая вас убьёт.

Он шагнул вперёд, и Всеволожский поднял браунинг.

— Не надо, — сказал Фогель. — Я не вооружён. Я пришёл поговорить.

— Говорите, — сказал Всеволожский, не опуская оружия.

— Пропавший поручик, — сказал Фогель, — жив. Я знаю, где он. Я могу отвести вас к нему. Но вы должны пообещать: вы никому не расскажете о том, что узнаете. Иначе он умрёт. И вы умрёте. И Надя умрёт. И Фома. И баронесса. Все умрут. Вы этого хотите?

Всеволожский молчал.

Ветер дул с Невы, холодный, злой.

— Ведите, — сказал он наконец.

Фогель повернулся и пошёл в сторону Малой Невы, к лесопилке, которая темнела на берегу, как гробница, открытая для нового покойника.

Всеволожский пошёл за ним.

Он знал: это ловушка. Но у него не было выбора.

Глава 7. Баронесса

Всеволожский вернулся к баронессе на следующий день, хотя всё внутри него кричало, что не надо этого делать. Не потому, что он боялся — он давно перестал бояться, — а потому, что чутьё, которое не подводило его двадцать лет, нашептывало: «Осторожно. Эта женщина — не та, кем кажется». Но дневник поручика лежал во внутреннем кармане пальто, прижатый к груди, и каждая строчка требовала выхода. Он должен был показать его баронессе. Должен был спросить, знала ли она о «Тени». Должен был понять, можно ли ей верить.

Её квартира находилась на Английской набережной, в доме, который когда-то принадлежал её деду — барону фон Штоку, остзейскому немцу, нажившему состояние на лесоторговле и железных дорогах. Здание было старым, екатерининских времён, с колоннами, с лепниной, с высокими окнами, выходящими на Неву. Всеволожский поднялся на третий этаж по широкой, мраморной лестнице, миновал швейцара в ливрее с галунами, который проводил его долгим, подозрительным взглядом, и остановился перед дверью с бронзовым номером «12».

Он постучал. Дверь открыла горничная — молоденькая, веснушчатая, в белом чепце и чёрном платье, с глазами, которые смотрели испуганно, как у зайца, который чувствует волка, но не знает, в какой стороне лес.

— Господин Всеволожский? — спросила она тоненьким голосом. — Баронесса ждёт вас. Проходите, я доложу.

Она провела его в гостиную — большую, светлую комнату с высокими потолками, лепными карнизами и мебелью красного дерева, обитой штофом цвета бордо. На стенах висели портреты — строгие предки в мундирах, с эполетами, с орденами, с лицами, которые, казалось, смотрели на Всеволожского с укором: *«Что ты здесь забыл, человек не нашего круга?»* В углу стоял рояль — чёрный, лакированный, с серебряными подсвечниками. На рояле — фотография в серебряной рамке: молодой офицер, похожий на баронессу, с теми же тёмными глазами, с той же линией губ. Брат.

Баронесса вошла через минуту. На ней было домашнее платье — сиреневое, с кружевным воротником и длинными рукавами, — волосы распущены, спадают на плечи. Без шубы, без шляпы, без перчаток она выглядела моложе, уязвимее, почти красивой. Но Всеволожский смотрел не на платье и не на волосы. Он смотрел в глаза. Тёмные, глубокие, с каким-то внутренним, затаённым огнём, который он не мог разгадать.

— Вы нашли что-то? — спросила она, садясь в кресло и указывая ему на стул напротив.

— Нашёл, — ответил Всеволожский, доставая дневник. — Дневник вашего брата. Я нашёл его в тайной нише за шкафом. Он писал о «Тени». О том, что его заставили вступить в это общество. О том, что он знает имена убийц. О том, что боится за себя и за вас.

Он протянул тетрадь. Баронесса взяла её, но не открыла. Держала в руках, смотрела на потёртый коленкоровый переплёт, на чернильные пятна, на вырванные страницы, которые торчали неровными клочьями. И улыбалась.

Не той улыбкой, которая появляется, когда находишь надежду. Другой. Холодной. Расчётливой. Улыбкой игрока, который сделал ставку и знает, что выиграл.

— Вы даже не читаете? — спросил Всеволожский.

— А зачем? — ответила баронесса, откладывая дневник на столик. — Я знаю, что там написано. Я сама ему велела это писать.

Тишина стала плотной, как вода в пруду. Всеволожский слышал, как где-то на кухне звякнула посуда, как за окном прогудел пароход, как где-то в коридоре прошлёпали туфли горничной. Но эти звуки были далёкими, чужими, как будто из другой жизни.

— Вы не сестра ему, — сказал он. Это был не вопрос.

— Сестра, — ответила баронесса. — По крови. Но это не важно. Важно другое: он — член «Тени». И я — член «Тени». Мы оба. С детства. Нас воспитали в этом. Нас научили не бояться. Не плакать. Не любить. Только служить.

— Зачем вы пришли ко мне? — спросил Всеволожский, сжимая кулаки.

— Чтобы проверить, — ответила баронесса, вставая и подходя к окну. — Насколько далеко вы готовы зайти. Насколько вы опасны. Насколько вы умны. Вы прошли проверку. Вы нашли дневник. Вы связали нити. Вы даже не побоялись прийти сюда после того, как вас избили на лесопилке. Это достойно уважения. Но — бесполезно.

— Почему?

— Потому что мы сильнее, — она обернулась, и Всеволожский увидел её лицо — не то, которое было вчера, с болью и надеждой, а другое, манекенное, пустое, как у куклы, у которой вынули глаза. — Мы — государство внутри государства. У нас есть деньги, власть, связи. Вы — никто. Частный детектив, который ошибается в девяти случаях из десяти. Вы посадили невиновного Соболева. Вы не раскрыли убийство в усадьбе Хованских — его раскрыла княгиня, а вы только подписались. Вы не нашли настоящего убийцу князя Шереметева — вы нашли козлов отпущения. Вы ничтожество, Всеволожский. И мы это знаем.

Всеволожский медленно встал. Кровь отлила от лица, но голос остался ровным, как струна.

— Вы лжёте, — сказал он. — Я нашёл правду. В усадьбе Хованских. В Красном Бору. И найду здесь. Даже если вы убьёте меня.

— Не убьём, — ответила баронесса. — Ты слишком мал для убийства, Всеволожский. Тебя даже в расход пускать жалко. Ты — букашка. Муравей, который пытается остановить поезд. Ты будешь ползать, искать, надеяться, а мы будем смотреть и смеяться.

Она засмеялась. Громко, истерично, запрокинув голову, обнажая длинную, белую шею. В этом смехе не было ничего человеческого — только металл, только стекло, только холод.

— Вы глупы, господин детектив, — сказала она, когда смех стих. — Мы знаем о вас всё. О вашей ошибке в Твери — знаем. О вашей бывшей жене, которая лежит в больнице из-за вас — знаем. О ваших кошмарах, в которых вы видите Алексея Соболева и просите у него прощения — знаем. Мы знаем, какой чай вы пьёте по утрам (чёрный, с бергамотом, три ложки сахара). Знаем, как часто вы меняете бельё (раз в неделю, но сейчас реже, потому что Надя в больнице, а вы сами не справляетесь). Знаем, сколько у вас патронов в браунинге (четыре, потому что два вы потратили на лесопилке, а купить новые забыли).

Всеволожский похолодел. Рука сама собой потянулась к карману, где лежал браунинг. Четыре патрона. Она была права.

— Уходите, Всеволожский, — сказала баронесса, отворачиваясь к окну. — Уходите, пока мы вас не убрали. Не потому, что боимся. А потому, что вы нам не интересны. Вы — отработанный материал. Мусор, который вынесли на помойку. И мы будем смотреть, как вы гниёте.

Всеволожский не двинулся с места.

— А ваш брат? — спросил он. — Где он? Что вы с ним сделали?

— Брат, — баронесса усмехнулась, — жив. Пока. Но если вы не прекратите расследование, он умрёт. И вы будете знать, что это из-за вас. Потому что вы не умеете проигрывать. Потому что вы лезете туда, куда не надо. Потому что вы — идиот, который верит в правду.

Она подошла к нему близко, почти вплотную. От неё пахло духами — «Сиракузы», как от Елизаветы Павловны, той самой, вдовы князя Шереметева. Тот же запах. Те же духи. Та же ложь.

— Прощайте, господин детектив, — сказала она. — Мы ещё увидимся. Но в следующий раз я буду не такой доброй.

Всеволожский развернулся и вышел. Не побежал, не пошёл быстрее, а вышел — ровно, спокойно, как выходят из чужих домов, когда поняли, что хозяева не ждали тебя в гости.

В коридоре, у дверей, стояла горничная — та самая, веснушчатая, с испуганными глазами. Она держала поднос с чашками и смотрела на Всеволожского так, как смотрят на приговорённого, когда он идёт на казнь.

— Берегите себя, барин, — прошептала она.

— Берегите себя вы, — ответил Всеволожский.

Он спустился по лестнице, вышел на набережную. Нева была серой, холодной, быстрой. По противоположной стороне шёл человек в чёрном пальто — близнец, тот, что повыше. Он не смотрел на Всеволожского, но Всеволожский знал: он всё видит. Всё слышит. Всё передаст.

Он закурил папиросу, выпустил дым в низкое ноябрьское небо. Пальцы дрожали — не от холода. Он только что проиграл. Не в драке, не в перестрелке, а в том, что важнее: в правде.

Но он не собирался сдаваться.

— Фома, — сказал он, когда вернулся в контору, — садись и пиши.

— Что писать, Василий Петрович?

— Письмо. В Тверь. Фогелю. Спроси, где он был в ночь исчезновения поручика. И — попроси у него список всех имён, которые он знает. Всех, кто в «Тени». Нам нужно их опередить.

— Опередить? — удивился Фома. — Нас же четверо — вас, я, Надежда Петровна и баронесса? А баронесса, кстати, на чьей стороне?

— Ни на чьей, — ответил Всеволожский. — Она — против нас. Но мы найдём союзников. Среди тех, кто тоже устал служить «Тени». Такие есть. Я знаю.

Он подошёл к окну, посмотрел на улицу. Близнецы стояли у фонаря — оба. И третий — в чёрном плаще — стоял чуть поодаль, у арки.

— Они ждут, — сказал Всеволожский. — Пусть ждут. Мы всё равно пойдём. Не сегодня. Но завтра.

Он вынул браунинг, проверил обойму. Четыре патрона. Слишком мало.

— Фома, — сказал он. — Сходи на Лиговку, к знакомому оружейнику. Купи патроны. Много. И принеси мне кофе. Покрепче.

Фома кивнул и вышел.

Всеволожский остался один.

Он сел за стол, достал чугунный ключ Анастасии Хованской, повертел в руках.

— Ты выведешь меня к правде? — спросил он шёпотом. — Или к смерти?

Ключ молчал.

Но Всеволожский знал: он всё равно пойдёт.

Потому что не мог иначе.

Глава 8. Старый друг

Вечер опустился на Петербург внезапно, как чёрная штора, которую кто-то невидимый сорвал с карниза и бросил на город. В шестом часу ещё было серо, но смутно, с надеждой на сумерки, а в седьмом уже наступила ночь — непроглядная, ноябрьская, с мелким снегом, который кружился в свете фонарей, падал на мостовую и таял, не успев добелить. Всеволожский сидел в конторе один — Надя осталась в больнице, врачи сказали, что последние процедуры займут до утра, — и перебирал бумаги. Дневник поручика, письмо княгини, карта с красными крестами, чугунный ключ Анастасии Хованской. Четыре предмета, четыре нити, которые вели в одну точку — туда, где пряталась «Тень».