Дела-загадки детектива Василия Всеволожского. Книга 2

Она шутила, но глаза её были серьёзными, и Всеволожский знал почему. Она боялась. Не за себя — за него. И когда он поцеловал её в лоб и вышел на больничное крыльцо, он увидел их. Стояли у чугунной ограды, на той стороне улицы, и смотрели. Не на больницу — на него. Близнецы. Те же пальто, те же лица, та же синхронная неподвижность.

Всеволожский подошёл к ним. Остановился в трёх шагах.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Чтобы вы уехали из Петербурга, — ответил тот, что повыше.

— Навсегда, — добавил тот, что пошире.

— А если я откажусь?

— Тогда мы будем встречаться чаще, — сказал первый.

— Нам это не трудно, — сказал второй. — Нам платят.

— Кто платит?

— Тот, кто не хочет, чтобы вы искали правду, — ответили они хором, и в голосах их не было ни угрозы, ни насмешки — только тупая, механическая констатация факта, как у часового механизма, который заведён и будет тикать, пока не сломается.

Всеволожский сжал кулаки, но не ударил. Не потому, что боялся — потому, что понимал: они только исполнители. Ударь он одного — придут четверо. Убей он двоих — придут десять. И Надя будет в опасности, и Фома, и те, кто хоть как-то связан с ним. А он не хотел больше рисковать чужими жизнями. Своей — сколько угодно. Но не их.

Он развернулся и ушёл. Близнецы не пошли за ним — остались у ограды, провожая его взглядами, как провожают приговорённого к казни, когда тот идёт на эшафот.

Вечером Всеволожский позвонил Белову.

Аппарат в сыскном отделении был старым, немецким, с медной трубкой и трещоткой вместо звонка. Всеволожский накрутил ручку, подождал, пока на том конце ответят. Голос Белова был глухим, усталым — видно, день выдался тяжёлый.

— Пал Палыч, это я, — сказал Всеволожский.

— Василий? — Белов оживился, но ненадолго — тут же голос его снова стал осторожным, как у человека, который боится, что его подслушивают. — Ты по делу? Или просто позвонил?

— По делу. «Тень». Я знаю, что ты знаешь о ней. Скажи мне, кто они. Кто за ними стоит. Как их найти.

Белов молчал. Так долго, что Всеволожский уже подумал: не обойдётся ли, не положит ли трубку. Но старый пристав заговорил — тихо, почти шёпотом, как на исповеди:

— Василий, оставь это. Не лезь. Тебя убьют, и никто не спросит. Даже я не смогу тебя защитить. У них покровители — выше, чем ты можешь себе представить. Генералы, министры, может быть, даже кто-то из императорской фамилии. Я не знаю точно, но догадываюсь. И если я начну копать — меня сотрут в порошок. Тебя — тоже.

— Значит, ты знаешь, кто они, — сказал Всеволожский. — Знаешь, но молчишь.

— Я защищаю себя, — ответил Белов. — И тебя заодно. Если хочешь жить — уезжай из Петербурга. В Москву, в Киев, в деревню. Куда угодно. Забудь про «Тень». Забудь про Анастасию Хованскую. Забудь про княгиню Шереметеву. Они мертвы. И ты будешь мёртв, если не остановишься.

— А те, кто ещё жив? — спросил Всеволожский. — Те, кого они убьют завтра, послезавтра, через неделю? Мне тоже забыть про них?

— Ты не бог, Василий, — устало сказал Белов. — Ты сыщик. Твоё дело — находить воров и убийц. А не спасать мир.

— А если убийца — сам мир? — спросил Всеволожский.

Белов не ответил. В трубке зашипело, затрещало — связь прервалась, или он сам положил трубку. Всеволожский нажал на рычаг, подождал, накрутил ручку снова. Молчание. Абонент не отвечал.

Он повесил трубку.

Впервые в жизни он остался совсем один. Без союзников. Без поддержки. Без надежды на чью-либо помощь. Фома — хороший помощник, но не боец. Надя — женщина, которую он уже подставил один раз. Белов — друг, но друг, который боится. Да и что он мог сделать? Пойти против генералов и министров с одним браунингом и связкой отмычек?

Всеволожский подошёл к окну, выглянул на улицу. Они стояли у фонаря. Ждали. Курили. Идиоты, которые не чувствуют холода.

«Близнецы, — подумал он. — Может, и не близнецы вовсе. Может, просто два человека с одинаковыми лицами, которых наняли, чтобы запугать меня. Или — убить. Но если бы они хотели убить, они бы уже убили. На мосту. В подворотне. У больницы. Значит, им ведено только наблюдать. И — передавать. Кому? Тем, кто выше. Тем, кто сидит в тени и ждёт».

Он вспомнил человека в маске — венецианской, с длинным носом. «Приходите завтра в полночь на Малую Неву, к старой лесопилке. Приходите один». Завтра — это сегодня. Полночь — через два часа.

Всеволожский взял со стола браунинг, проверил обойму. Пять патронов — хватит. Потом положил оружие обратно. Человек в маске сказал: без оружия. Значит, пойдёт без оружия. Не потому, что верит ему — потому, что другого выхода нет.

Он надел пальто, вышел в коридор, спустился по лестнице. Близнецы у фонаря смотрели на него, но не двинулись с места.

— Я иду на встречу, — сказал он им. — Можете не докладывать. Они уже знают.

Он свернул на Литейный, потом на Шпалерную, потом на набережную. И пошёл к Малой Неве — через мост, через пустынные улицы, через тишину, которая сгущалась с каждым шагом, как туман над болотом.

В кармане его пальто лежали чугунный ключ Анастасии Хованской, письмо княгини Шереметевой и скатанная в трубку карта с красными крестами. И больше — ничего. Ни надежды, ни страха, ни веры.

Только холодная, злая решимость.

Он узнает правду.

Даже если она убьёт его.

Глава 4. Ночная прогулка

Малая Нева в ноябре — это не река, а чёрная, маслянистая жижа, которая течёт так медленно, что кажется, будто она стоит на месте, застыла, умерла. Берега её пустынны — ни гуляющих, ни извозчиков, ни даже бродяг, потому что бродяги предпочитают более тёплые места, у труб с горячей водой или у хлебных развалов. Здесь же — только ветер, только холод, только гудки пароходов с Большой Невы, которые доносятся приглушённо, как будто из другого мира, из той жизни, где ещё есть тепло и люди.

Всеволожский шёл по набережной уже сорок минут. Он пересёк Литейный мост, миновал Петроградскую сторону, вышел к Малой Неве там, где она отделяется от Большой, и двинулся вверх по течению — к лесопилке, которую указал человек в маске. Дорога была плохой — булыжник выщерблен, кое-где зияли провалы, в которых стояла вода, смешанная с грязью и конским навозом. Фонарей почти не было, и Всеволожский шёл почти на ощупь, освещая путь карманным фонарём — тем самым, старым, с жестяным отражателем, который он возил с собой ещё с тверских времён. Свет выхватывал из темноты стены заброшенных складов, штабеля гнилых досок, ржавые рельсы, уходящие в никуда.

Лесопилка стояла на самом берегу — огромное, тёмное здание из красного кирпича, с выбитыми окнами и провалившейся крышей, которая местами обрушилась, открывая небо — серое, низкое, с редкими звёздами, которые казались не живыми огнями, а заплатками на саване. Запах здесь стоял такой, что перехватывало дыхание: гнилые опилки, пресная вода, тина, и ещё что-то химическое, удушливое, может быть, креозот, которым пропитывали шпалы.

Всеволожский остановился в двадцати шагах от входа. Прислушался. Тишина. Только вода плещется о сваи, да где-то вдалеке лает собака — не злобно, а тоскливо, как будто она тоже потеряла кого-то и не может найти.

«Они здесь, — подумал он. — Чувствую. Или — нет, и я зря пришёл».

Он полез в карман, достал браунинг. Взвел курок. Человек в маске сказал: «Приходите один. Без оружия». Он пришёл один. Но без оружия — нет. Не потому, что не доверял, а потому, что доверие в его профессии стоило дороже, чем жизнь. Он уже один раз доверился — в деле Соболева — и посадил невиновного. Второй раз не доверится никому.

Браунинг был тяжёлым, холодным, и эта тяжесть успокаивала. Всеволожский сунул его в карман пальто — не в кобуру, а так, чтобы можно было выхватить в одно движение. И пошёл к дверям.

Двери были распахнуты — одна висела на одной петле, другая лежала на земле, втоптанная в грязь. Всеволожский перешагнул порог и оказался внутри.

Темнота здесь была не просто темнотой — она была плотной, вязкой, как дёготь. Фонарь выхватывал куски пространства: ржавые механизмы, груды досок, бетонные столбы, покрытые многолетней копотью. В центре цеха, там, где когда-то стояла пила, зияла пустота — только чёрное пятно на полу, маслянистое, как пролитая кровь.

— Я пришёл, — сказал Всеволожский в пустоту. — Где вы?

Тишина. Потом — шорох. Слева. За штабелем досок. Всеволожский повернулся, направил фонарь.

Никого.

Шорох повторился — справа. Он повернулся — никого.

Третий шорох — сзади. Всеволожский хотел обернуться, но не успел. Удар пришёлся по руке, выбив фонарь. Стекло разбилось, керосин разлился по полу, вспыхнул — на секунду, не больше, — и погас, оставив после себя только запах гари и короткую вспышку, в которой Всеволожский успел увидеть их. Четверо. В чёрных пальто. С лицами, которых он не разглядел.

Второй удар пришёлся в спину — между лопаток, так, что перехватило дыхание. Всеволожский упал на колени, но не выпустил браунинг — успел выхватить, взвести курок, выстрелить. Пуля ушла в темноту, никого не задев — судя по звуку, она впилась в бетонный столб и рассыпалась, взвизгнув металлическим осколком.

Его ударили по руке — браунинг отлетел в сторону, заскрежетал по бетонному полу и затих где-то в углу. Потом ударили по лицу — кулаком, тяжёлым, с кастетом или без, он не понял, но почувствовал вкус крови на губах, солёный, медный. Потом по рёбрам, потом по почкам. Всеволожский свернулся клубком, закрывая голову руками, но они били и били — молча, методично, как палачи, у которых давно не осталось ни жалости, ни злости, только работа.

— Хватит, — сказал голос из темноты. Не тот, который говорил с ним в квартире на Фонтанке. Другой — более низкий, властный, с хрипотцой, как у человека, который много курит и много приказывает.

Удары прекратились.

Всеволожский лежал на полу, на мокрых опилках, чувствуя, как кровь течёт из разбитой брови, заливает глаз, капает на бетон. Он слышал их дыхание — четырёх человек в чёрных пальто — и ещё чьё-то, пятое, которое было дальше. Там, в глубине цеха.

— Поднимите его, — велел голос.

Сильные руки схватили Всеволожского под мышки, поставили на ноги. Он шатался, ноги не слушались, но он стоял. Не падал. Не просил пощады.

Из темноты вышел человек. Он был высоким — выше всех остальных, — в длинном чёрном плаще, с надвинутым на лицо капюшоном. Лица не было видно — только тень. Но Всеволожский знал, что это не тот, кто говорил с ним в квартире. Голос — другой. И аура — другая. Более старая. Более злая. Более опасная.

— Ты пришёл, — сказал человек. — Я не думал, что ты такой дурак.

— Я детектив, — ответил Всеволожский, выплёвывая кровь на пол. — Дураки работают в полиции.

Человек хмыкнул — не то усмехнулся, не то просто выдохнул.

— Мы дали тебе шанс, Всеволожский. Уехать. Забыть. Жить. Ты не воспользовался. Теперь мы даём тебе второй. Последний.

— Что вы хотите? — спросил Всеволожский.

— Чтобы ты прекратил расследование. Чтобы ты забыл про «Тень». Чтобы ты забыл про Анастасию Хованскую. Чтобы ты забыл про Шереметевых. И чтобы ты уехал из Петербурга. Навсегда.

— А если я откажусь?

— Тогда, — человек сделал шаг вперёд, и Всеволожский увидел его лицо — бледное, морщинистое, с глубокими тенями под глазами, с тонкими, бескровными губами, — тогда ты умрёшь. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. И никто не придёт на твои похороны. Потому что некому будет прийти. Твою бывшую жену мы уже достали. Твоего помощника — достанем. Твоего старого друга Белова — заставят замолчать. И ты будешь лежать в сырой земле, и никто не вспомнит твоего имени. Такая работа, Всеволожский. Такие правила.

Всеволожский молчал. Смотрел в глаза этому человеку — серые, холодные, пустые, как зимняя Нева, — и думал о том, что он прав. Правила такие. Или ты убиваешь правду, или правда убивает тебя.

— Я не уеду, — сказал он.

Человек вздохнул — устало, как будто ждал этого ответа и надеялся на другой.

— Тогда живи с этим, — сказал он.

Повернулся и ушёл в темноту. Четверо в чёрных пальто — за ним. Шаги затихли, растворились в шуме ветра и плеске воды.

Всеволожский остался один.

Он постоял, отдышался. Ощупал рёбра — кажется, целы. Повернул голову — шея двигалась, больно, но терпимо. Пошарил рукой по полу, нашёл браунинг, сунул в карман. Потом нашёл фонарь — разбитый, бесполезный, — и отбросил в сторону.

Он вышел из лесопилки, шатаясь, держась за стены, и побрёл к городу.

Дождь усилился. Холод пробирал до костей. В кармане лежал чугунный ключ Анастасии Хованской, письмо княгини Шереметевой, скатанная в трубку карта с красными крестами — и больше ничего. Ни денег, ни документов, ни даже спичек, чтобы закурить.

Он шёл по набережной, мимо пустынных складов, мимо заколоченных домов, мимо фонарей, которые давно погасли, и думал о том, что Надя, наверное, ждёт его с кофе. Будет плакать, когда увидит его лицо. Будет звать врача. Будет клясть его за то, что он не умеет беречь себя.

Он знал: она права. Он не умеет беречь себя. Ни себя, ни других. Он умеет только искать правду — и находить её, когда уже поздно.

Чугунный мост через Малую Неву был старым — перила чугунные, с отлитыми амурами, у которых не хватало крыльев и голов. Всеволожский остановился на середине, посмотрел на воду. Чёрную. Холодную. Быструю.

«Анастасия Хованская, — подумал он. — Ты утопилась здесь? Или тебя утопили? Я узнаю. Я всё узнаю».

Он пошёл дальше.

А сзади, на том берегу, у самого края воды, стояла Тень. Высокая. Чёрная. Прямая. И смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте.

Глава 5. Другое дело

На следующее утро Всеволожский проснулся от того, что не мог открыть левый глаз. Веко распухло, заплыло сине-багровой массой, и сквозь узкую щель пробивался только мутный, рассеянный свет — тот самый, ноябрьский, петербургский, который не греет, а только напоминает о том, что зима близко, а тепла не будет ещё долго. Он лежал на диване в кабинете — Надя отвоевала спальню, и он не спорил, потому что знал: ей нужно восстанавливаться, а ему — привыкать к одиночеству, которое уже не казалось таким привычным, как раньше.

Голова гудела. Рёбра ныли при каждом вдохе. На губе запеклась кровь, и когда Всеволожский провёл по ней языком, он почувствовал солоноватый, металлический привкус — вкус вчерашней драки, вкус поражения, которое он не признавал, но которое сидело в нём глубоко, как заноза, которую нельзя вытащить, не разрезав кожу.

— Вася? — раздался голос из соседней комнаты. Надя, наверное, услышала, что он завозился. — Ты встал?

— Почти, — ответил он, садясь на диване. Простыня сползла, открывая синяки на груди — жёлтые, зелёные, фиолетовые, как карта неведомой страны, в которую он не хотел бы эмигрировать. — Который час?

— Девятый. Фома уже пришёл, ждёт внизу. И там… там какая-то женщина. В шубе. Дорогой. Сказала, что по очень срочному делу.

Всеволожский вздохнул, потёр лицо здоровой рукой. Женщина в дорогой шубе, которая приходит в девять утра, когда нормальные люди ещё пьют кофе и читают газеты, — это или беда, или деньги. Чаще всего — и то, и другое вместе.

— Передай Фоме, чтобы проводил её наверх. И скажи, что я… — он посмотрел на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене, и поморщился. — Скажи, что я выгляжу не лучшим образом, но жив и готов работать.

Надя хмыкнула, но ничего не сказала. Она уже привыкла к его разбитым лицам и мятым костюмам — привыкла ещё в те времена, когда они были женаты, и думала, что после развода это кончится. Не кончилось. И, наверное, уже не кончится никогда.

Фома впустил женщину в кабинет ровно в девять пятнадцать. Всеволожский успел надеть чистую рубашку (белую, крахмальную, которая неприятно терлась о ссадины на спине), застегнуть жилет и причесаться — насколько это было возможно с распухшим лицом. Синяки он не скрывал — всё равно не скроешь, а притворяться, что их нет, было бы глупо.

Женщина вошла, и Всеволожский сразу понял, что ошибся в ней. Он думал — богатая аристократка, из тех, что приезжают к сыщикам в каретах с гербами и требуют, чтобы им подали чай с лимоном. Но эта была другой. Высокая, стройная, с тёмными волосами, уложенными в тяжёлый пучёк на затылке, с глазами цвета зимней Невы — серыми, холодными, но с каким-то внутренним огнём, который она тщательно прятала за маской светской любезности. Шуба была дорогой — соболь, тёмно-коричневый, с серебристой искрой, — но носила её женщина так, как носят рабочую одежду: небрежно, как будто не замечая цены.

— Господин Всеволожский? — спросила она, чуть наклонив голову. Голос у неё был низким, с лёгкой хрипотцой — голос женщины, которая много курит или много плачет. — Меня зовут Елена Сергеевна фон Шток. Я баронесса. Мой брат… мой брат пропал.

— Садитесь, — Всеволожский указал на стул напротив. — И рассказывайте. Подробно. Без пропусков.

Баронесса села, положила руки на стол — перчатки сняла, и Всеволожский увидел её пальцы: длинные, тонкие, без колец, с идеальным маникюром. Только на безымянном правой руки — едва заметный шрам, старый, давно заживший.

— Моего брата зовут Александр Сергеевич фон Шток, — начала она. — Он поручик лейб-гвардии Преображенского полка. Неделю назад он ушёл из дома и не вернулся. Я обратилась в полицию, но они… они не хотят заниматься.

— Почему? — спросил Всеволожский.

— Потому что взрослый мужчина имеет право исчезнуть, если хочет, — горько усмехнулась баронесса. — Так сказал пристав. Добавил, что у моего брата есть долги — карточные, — и что он, наверное, уехал за границу, чтобы скрыться от кредиторов. Но это неправда. Александр не картёжник. Он не пьёт. Он — офицер, господин Всеволожский. Офицер не бросает полк. Не бросает сестру. Не исчезает просто так.

— Вы уверены, что он не мог уехать без предупреждения?

— Абсолютно. — Баронесса выпрямилась, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, но близко к тому. — За день до исчезновения он говорил со мной. Он был взволнован. Сказал, что узнал какую-то тайну. Сказал, что если с ним что-то случится, я должна обратиться к вам.

— Ко мне? — удивился Всеволожский. — Почему ко мне?

— Он назвал ваше имя. Сказал: «Если я пропаду, найди частного детектива Всеволожского. Он один не боится Тени».

Всеволожский замер. Слово «Тень» прозвучало в его кабинете, как выстрел. Он посмотрел на баронессу — она смотрела на него в упор, и в её глазах не было ни игры, ни притворства. Только боль. И надежда.

— Ваш брат, — медленно сказал Всеволожский, — служил вместе с князем Щербатовым?

Баронесса побледнела. Побледнела так, что её лицо стало цвета старого пергамента, и веснушки — несколько штук на переносице, почти незаметные — выступили ярко, как ожоги.

— Откуда вы знаете про Щербатова? — прошептала она.

— Потому что я расследовал его дело, — ответил Всеволожский. — В Твери. Он убил князя Шереметева. Или — заказал убийство. Я до сих пор не знаю точно. Но знаю, что он был членом тайного общества. Того самого, которое называют «Тень».

— Александр говорил о них, — сказала баронесса. — Он говорил, что его заставляют делать страшные вещи. Что он не может отказаться, потому что тогда убьют его — или меня. Он хотел уйти из полка. Подать рапорт. Но командир сказал: «Поздно, поручик. Ты знаешь слишком много».

— Где он был в последний раз? — спросил Всеволожский, беря блокнот.

— В казарме. А потом — поехал на Петроградскую сторону. К кому — не сказал. Но я узнала: он встречался с человеком, который живёт на Малой Невой, у старой лесопилки.

Всеволожский внутренне сжался. Лесопилка. Та самая, где его избили вчера. Значит, не случайно. Значит, нити сходятся там.

— Я возьмусь за это дело, — сказал он, закрывая блокнот. — Но вы должны рассказать мне всё. Всё, что знаете о брате. О его друзьях. О его тайнах. О «Тени». Если утаите хотя бы слово — я ничего не смогу сделать. И ваш брат, если он ещё жив, умрёт.

— Я не утаю, — ответила баронесса, и в её голосе зазвенела сталь. — Я хочу, чтобы он вернулся. И я заплачу любые деньги.

— Дело не в деньгах, — сказал Всеволожский. — Дело в правде.

Он встал, подошёл к окну. На Литейном, как всегда, было людно. Извозчики, чиновники, торговки с корзинами. И двое — в чёрных пальто. Близнецы. Они стояли у фонаря и курили. Они всегда стояли у фонаря и курили.

— Баронесса, — сказал Всеволожский, не оборачиваясь. — Вы знаете, что за вами тоже следят?

— Знаю, — ответила она. — Поэтому и пришла к вам. Больше не к кому.

Всеволожский повернулся, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда будем действовать вместе, — сказал он. — Сначала я найду вашего брата. Потом — уничтожу «Тень». Не обещаю, что останусь жив. Но обещаю, что сделаю всё возможное.

Баронесса встала, протянула руку. Он пожал её — ладонь была холодной, но твёрдой.

— Спасибо, — сказала она. — Я верю вам.

Она вышла. Фома проводил её до дверей, потом вернулся, почесал затылок.

— Василий Петрович, — спросил он, — а это не опасно? Баронесса эта. Может, она сама из них? Заслали, чтобы вы не туда копали?

— Может, — согласился Всеволожский. — Но копать я буду туда, куда надо. Даже если меня засыплет.

Он сел за стол, раскрыл блокнот, написал:

«Александр фон Шток, поручик Преображенского полка. Исчез неделю назад. Связан с Щербатовым. Связан с «Тенью». Последний раз видели на Петроградской стороне, у лесопилки на Малой Неве».

Он подчеркнул слово «лесопилка» дважды, потом закрыл блокнот и посмотрел в окно.

Близнецы всё ещё стояли у фонаря.

Но теперь — их было трое.

Третий стоял чуть поодаль, в длинном чёрном плаще, с надвинутым на лицо капюшоном. Всеволожский узнал его. Тот самый, с лесопилки. Тот, кто дал ему второй шанс.

«Или не второй, — подумал Всеволожский. — А последний».

Он достал браунинг, проверил обойму — шесть патронов, как вчера. Хватит ли? На троих? На десятерых? На всю «Тень»?

Он не знал. Но знал, что отступать некуда.

— Фома, — сказал он. — Принеси-ка мне кофе. Покрепче. И вкрути новую лампочку в прихожей. Скоро у нас будет много работы.

Фома кивнул и вышел.

Всеволожский остался один.

За окном моросил дождь.

И тени стояли у фонаря и ждали.

Глава 6. Тайная комната на Песках

Пески — это не название, а состояние души. Район между Лиговкой и Невой, застроенный доходными домами и складами, где селятся те, кому не хватило места в парадных Петербурга: бедные студенты, проститутки, отставные солдаты, мелкие чиновники, которые проиграли жалованье в карты и теперь снимают углы за десять рублей в месяц. Здесь пахнет капустным супом, дешёвым табаком и ещё чем-то кислым, въедливым, что проникает в поры и остаётся там навсегда, как память о том, что счастье — оно не для всех.

Всеволожский приехал сюда на извозчике, отпустив его за два квартала до нужного дома — не хотел, чтобы кто-то запомнил номер пролётки и маршрут. Близнецы, которых он стряхнул с хвоста ещё на Литейном (хитрый манёвр через дворы и подворотни, которым научил его старый вор, когда они вместе ловили банду с Мойки), могли появиться в любую минуту, и ему нужно было время — час, два, может быть, три, — чтобы осмотреть квартиру Александра фон Штока до того, как её «уберут».

Дом был старым, пятиэтажным, из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и глубокими провалами окон, затянутых грязными тряпками вместо стёкол. Парадной лестницы не было — только чёрный ход, заваленный мусором, с пандусом, по которому когда-то вкатывали бочки с квашеной капустой. Всеволожский поднялся на третий этаж, нашёл дверь с номером 17, постучал. Тишина. Постучал ещё раз — та же тишина.

Он достал отмычки — связку, которой пользовался редко, предпочитая договариваться с жильцами по-хорошему, но сейчас было не до переговоров. Замок поддался на третьей попытке — старый, сувальдный, с бородкой, которая давно сточилась. Дверь открылась, и Всеволожский перешагнул порог.