Терруар раздора: Сталь и виноград

Луи Нильсон

Терруар раздора: Сталь и виноград

Глава 1: Позиция защиты

Пятый поясничный позвонок напоминает о себе тупой, вкрадчивой болью каждые десять минут. Это цена, которую я плачу за идеальную осанку, за этот невидимый корсет, который мой отец затягивал на мне годами, еще до того, как я впервые взяла в руки рапиру. Стой ровно, Стефания. Если ты рухнешь, мир должен запомнить только то, как красиво ты летела вниз. Сейчас я стою в главном зале нашего поместья, превращенном в импровизированный аукционный загон, и чувствую, как мои пятки врастают в паркет. Центр тяжести смещен чуть вперед, на подушечки стоп. Позиция низкой боевой готовности. Если кто-то из присутствующих решит сделать выпад, я буду готова уйти в контратаку, даже если моим единственным оружием останется этот ледяной взгляд и знание того, что у большинства дам в зале туфли из прошлогодней коллекции.

Воздух в зале пахнет пылью, старым деревом и плохо скрываемым злорадством. Это сложный букет с верхними нотами дешевого адреналина и тяжелым шлейфом чужого фиаско. Судебные приставы в своих казенных костюмах выглядят здесь как грибковое поражение на лозе: они методичны, серы и абсолютно равнодушны к эстетике момента. Один из них, с лицом цвета перезревшего баклажана, монотонно зачитывает номера лотов. Он не продает историю моей семьи, он ликвидирует активы.

- Лот номер сорок два. Коллекционное издание "Il Sangue della Terra", урожай 1985 года. Три магнума в оригинальной упаковке.

Я смотрю на эти бутылки и чувствую, как в горле закипает горечь, напоминающая слишком молодой Каберне Совиньон: агрессивная, неотесанная, вяжущая язык. Мой отец называл этот винтаж своим триумфом. В 1985-м лето было бесконечным, виноград набрал столько сахара и силы, что вино получилось почти бессмертным. Сейчас эти магнумы стоят на подиуме, обклеенные позорными инвентарными бирками, и я вижу, как тянутся руки тех, кто еще полгода назад рассыпался в комплиментах на наших приемах.

Маркиза де Вальдес, чье лицо после очередной подтяжки напоминает натянутый барабан, поднимает табличку. Она хочет это вино не для того, чтобы его пить. Она хочет обладать частичкой нашей катастрофы. Для нее это трофей, голова убитого зверя, которую можно повесить в своем погребе. Я фиксирую ее движение. Локоть слишком высоко, кисть дрожит. Она не уверена. Она боится переплатить за наше унижение.

- Пять тысяч, - раздается голос с первого ряда.

Это синьор Бруни. Бывший партнер отца. Человек, чье виноделие всегда напоминало мне промышленное производство уксуса. Он суетлив, его центр тяжести постоянно гуляет, он не умеет твердо стоять на ногах ни в жизни, ни в бизнесе. Я провожаю его взглядом, чувствуя, как мышцы спины каменеют. Мой внутренний критик, обладающий баритоном отца, сухо замечает: "Слишком медленная реакция, Стеф. Ты позволяешь им диктовать темп боя".

Я не позволяю. Я просто выжидаю. В фехтовании есть момент, когда противник думает, что ты выдохлась, и именно в эту секунду его защита становится максимально уязвимой. Но здесь у меня нет рапиры. У меня нет даже права голоса. Я здесь как предмет интерьера, как эта старинная консоль у стены, которую тоже скоро пустят с молотка.

Двери в конце зала распахиваются не просто громко, а как-то окончательно. Сквозняк проносится по рядам, заставляя пламя свечей в канделябрах качнуться. Тишина наступает мгновенно, она падает на зал тяжелым бархатным пологом. Я не оборачиваюсь. Мне не нужно видеть, чтобы понять, кто вошел. Я чувствую это кожей спины, тем самым местом между лопатками, которое всегда первым считывает угрозу.

Леон.

Его шаги тяжелые, размеренные, в них нет суеты. Каждый шаг - это захват территории. Он идет так, будто этот паркет уже принадлежит ему, хотя технически аукцион еще не закончен. Я чувствую, как его присутствие меняет плотность воздуха. Он останавливается в нескольких метрах позади меня, и я ощущаю исходящий от него холод, смешанный с запахом дорогой шерсти и зимнего ветра.

Я заставляю себя не оборачиваться. Мой позвоночник выпрямляется еще на пару миллиметров, достигая предела физиологической возможности. Если я сейчас пошевелюсь, я выдам свою слабость. А Леон - это хищник, который питается слабостью, как благородная плесень питается сахаром в ягодах рислинга, превращая их в нечто ценное, но безвозвратно испорченное.

- Продолжайте, - раздается его голос.

Он не кричит, он говорит почти тихо, но этот звук прорезает гул толпы, как остро заточенный нож прорезает фольгу на горлышке бутылки. У него голос человека, который привык, что тишина - это его естественная среда обитания, а слова - лишь досадная необходимость. В его интонациях нет ни капли тепла, только чистый, дистиллированный расчет.

Аукционист, мгновенно потерявший свою монотонную уверенность, сглатывает и возвращается к лоту.

- Пять тысяч пятьсот от синьора Бруни... Кто-нибудь даст больше?

- Десять тысяч, - бросает Леон, не глядя на аукциониста.

Он не торгуется. Он просто обрывает дистанцию одним мощным выпадом. Бруни дергается, его лицо заливается краской, он открывает рот, но тут же закрывает его под холодным взглядом Леона. Я чувствую, как Леон медленно обходит меня сбоку, входя в мое поле зрения.

Он выглядит так, будто сошел с чертежа идеального антагониста. Его костюм сидит на нем как броня, ни одной лишней складки, ни одного лишнего жеста. Его центр тяжести безупречен - он всегда в равновесии, всегда готов к атаке или защите. Его лицо - маска из гранита, на которой годы цинизма высекли морщины у глаз, но не те, что от смеха, а те, что от долгого наблюдения за чужими ошибками.

Он останавливается рядом со мной, но не смотрит на меня. Он смотрит на подиум, где стоят наши бутылки.

- Переоцененный винтаж, - произносит он так, чтобы слышала только я. - Слишком много танинов, слишком мало души. Как и все в этом доме, Стефания.

Я чувствую, как во мне просыпается та старая, спортивная злость, которая заставляла меня дожимать соперника на дорожке, когда легкие уже горели огнем.

- Вино не виновато в том, что у твоего рецепторного аппарата чувствительность как у асфальтоукладчика, Леон, - отвечаю я, не поворачивая головы. Мой голос звучит ровно, я тщательно контролирую выдох. - Это вино требует терпения. Того, чего у тебя никогда не было. Ты предпочитаешь брать все силой, но терруар не обманешь.

Он слегка поворачивает голову в мою сторону. Его глаза цвета крепкого эспрессо, в них нет ни искры сочувствия.

- Терруар - это просто земля, Стефания. А земля принадлежит тому, кто за нее заплатил. Остальное - маркетинг для бедных романтиков.

- Десять тысяч раз, десять тысяч два... Продано синьору де Марко! - выкрикивает аукционист, и молоток бьет по столу, как выстрел в закрытом пространстве.

Я вижу, как приставы начинают упаковывать магнумы. Это мои воспоминания упаковывают в пузырчатую пленку. Тот вечер, когда отец открыл такую же бутылку на мое восемнадцатилетие. Тот вкус ежевики и старой кожи, который казался мне тогда вкусом вечности и стабильности. Теперь это просто "Лот номер сорок два".

Леон делает шаг вперед, к подиуму. Толпа расступается перед ним, как вода перед форштевнем корабля. В нем есть эта пугающая внутренняя сила, которая заставляет людей чувствовать себя мелкими, незначительными. Я иду за ним, хотя все мое существо кричит о том, что нужно бежать в противоположную сторону. Мои ноги двигаются механически, сохраняя ту самую дистанцию, которую я вымеряла годами тренировок. Два метра. Зона безопасности. Если он сократит ее, мне придется либо атаковать, либо признать поражение.

- А теперь, - говорит Леон, когда пристав протягивает ему одну из бутылок 1985 года, - перейдем к главному блюду.

Он обращается к залу, но его взгляд прикован ко мне. Он наслаждается этим моментом. Он знает, что я чувствую себя товаром, частью этого огромного лота под названием "Наследие семьи Бьянки".

- Лот номер сто один, - объявляет аукционист, и его голос заметно дрожит. - Последняя бутылка "Riserva di Famiglia", 1947 год. Личный запас основателя хозяйства. Единственный экземпляр в мире.

В зале становится так тихо, что слышно, как гудит старая проводка. Это не просто вино. Это святой Грааль нашего рода. Вино, которое мой прадед заложил в год окончания войны, как символ возрождения. Оно пережило заморозки, засухи, смену режимов и банкротство. Оно должно было остаться у меня. Это моя последняя линия обороны.

Я чувствую, как у меня немеют пальцы рук. Я сжимаю их в кулаки, пряча за спиной. Спина болит уже невыносимо, но я не позволяю себе даже малейшего движения. Леон смотрит на бутылку, покрытую благородной пылью десятилетий. На его губах играет едва заметная, почти призрачная усмешка.

- Пятьдесят тысяч, - произносит кто-то из глубины зала. Это представитель какого-то китайского консорциума.

- Сто, - коротко бросает Леон.

- Сто десять.

- Двести.

Он повышает ставки с такой небрежностью, будто речь идет о покупке газеты в киоске. Он не дает соперникам даже шанса на раздумья. Он подавляет их темпом. Это агрессивный стиль фехтования, когда ты не даешь противнику вздохнуть, осыпая его градом ударов, пока он не совершит ошибку.

- Триста тысяч, - голос китайца звучит уже не так уверенно.

- Пятьсот, - Леон даже не оборачивается.

Зал ахает. Пятьсот тысяч за одну бутылку вина - это безумие, даже для такого редкого экземпляра. Но я знаю, что Леон платит не за вино. Он платит за то, чтобы увидеть, как в моих глазах что-то сломается. Он хочет купить мое отчаяние.

Аукционист выдерживает паузу, оглядывая зал. Никто больше не решается поднять табличку. Леон стоит неподвижно, его центр тяжести идеально распределен. Он - воплощение контроля.

- Пятьсот тысяч раз... Пятьсот тысяч два... Пятьсот тысяч три. Продано!

Леон делает знак приставу. Тот аккуратно, почти благоговейно подносит ему бутылку. Леон берет ее одной рукой, за горлышко. Я вижу его длинные, сильные пальцы, которые сжимают темное стекло. Мое сердце бьется где-то в районе горла, оно мешает мне дышать, оно бьется быстро и неритмично, нарушая весь мой внутренний баланс.

Он поворачивается ко мне. Теперь мы стоим лицом к лицу. Дистанция сократилась до метра. Я чувствую жар, исходящий от него, несмотря на его ледяную манеру держаться. Это физиологическая реакция - мое тело распознает в нем смертельную опасность.

- Знаешь, Стефания, - говорит он тихим, вкрадчивым голосом, - твой отец всегда говорил, что это вино - душа вашего дома. Что пока оно в погребе, семья Бьянки непобедима.

Я молчу. Мои губы плотно сжаты. Я не дам ему услышать мой голос, если он будет дрожать. Я анализирую его позу. Он расслаблен, но это расслабленность взведенного курка.

- Красивая легенда, - продолжает он, разглядывая этикетку. - Но легенды плохо продаются в условиях дефицита ликвидности. Ты ведь так гордишься своим происхождением. Своей кровью, которая якобы так же благородна, как этот винтаж.

Он делает шаг ко мне. Теперь между нами меньше полуметра. Я чувствую запах его парфюма - что-то древесное, с нотами горького апельсина и стали. Мои мышцы натянуты как струны, я готова к защите, я жду его следующего слова как выпада.

- Но знаешь, в чем проблема старого вина? - он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в его зрачках свое отражение - маленькую, бледную женщину с неестественно прямой спиной. - Оно часто оказывается прокисшим. Время не щадит ничего, Стефания. Даже твои идеалы.

Я чувствую, как во мне закипает холодная ярость. Это не та ярость, что заставляет кричать, а та, что заставляет клинок находить единственную щель в доспехах противника.

- Это вино пережило людей, которые были гораздо сильнее и умнее тебя, Леон, - произношу я, и мой голос звучит на удивление твердо. - Оно переживет и твое высокомерие. Ты можешь купить бутылку, но ты никогда не поймешь, что внутри. Для тебя это просто актив. Для меня - это жизнь. Ты банкрот в плане чувств, и никакие миллионы на твоих счетах этого не исправят.

Его глаза сужаются. Это попадание. Я вижу, как на мгновение его челюсть сжимается чуть сильнее. Он не привык к сопротивлению, особенно от тех, кого он уже считает своей собственностью.

- Жизнь, говоришь? - он усмехается, и в этой усмешке столько яда, что хватило бы на целый виноградник. - Давай проверим, чего стоит эта твоя жизнь.

Он медленно поднимает руку с бутылкой. Я смотрю на его движение как в замедленной съемке. В фехтовании это называется "подготовка к атаке". Я вижу, как перекатываются мышцы под тонкой тканью его пиджака. Он держит бутылку над полом, прямо на границе между светом из окна и тенью зала.

- Нет, - выдыхаю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Это была ошибка. Мой первый пропущенный удар. Я показала, что мне не все равно. Я выдала свою уязвимость.

Леон улыбается. Это не добрая улыбка, это оскал победителя, который только что нашел слабое место в защите врага.

- Смотри внимательно, Стефания. Смотри, как рушится твоя мифология.

Он разжимает пальцы.

Бутылка падает вечностью. Она летит, вращаясь в воздухе, и я вижу, как солнечный луч ловит пылинки на ее боках. В этот момент я чувствую физическую боль в коленях, будто это меня сбросили с высоты. Мой отец в моей голове кричит: "Держи блок! Не падай!".

Звук разбитого стекла напоминает взрыв. Гулкий, резкий, окончательный. Темно-красная, почти черная жидкость разлетается по паркету, пачкая подол моего платья, брызгая на лакированные туфли Леона. Зал взрывается общим вдохом ужаса и восторга. Это публичная казнь.

Запах ударяет в нос мгновенно. Это не запах прокисшего вина. Это аромат концентрированного лета 1947 года: засахаренная вишня, табак, трюфель, сухие травы и что-то неуловимое, что пахнет самой землей после дождя. Вино было живым. Оно было идеальным.

Я стою неподвижно, чувствуя, как капли вина стекают по моим щиколоткам. У меня такое ощущение, будто мне вскрыли вены. Мой центр тяжести плывет, но я заставляю себя остаться на месте. Я не опущу взгляд на осколки. Я не дам ему этого удовольствия.

Леон смотрит на лужу у своих ног с видом человека, который только что провел удачный эксперимент.

- Надо же, - произносит он, переступая через осколок. - А оно не было прокисшим. Какая жалость. Оказывается, твои легенды имеют под собой почву. Но теперь это просто пятно на паркете, которое придется оттирать горничным.

Он подходит еще ближе, так что я чувствую его дыхание на своем лице. Он выше меня, и мне приходится чуть приподнять подбородок, чтобы не терять зрительный контакт. Это опасная позиция, мой затылок горит от напряжения.

- Твое наследство уничтожено, Стефания. У тебя не осталось ничего, кроме этой прямой спины и долгов твоего отца. Как думаешь, надолго ли тебя хватит?

Я чувствую, как по моей спине пробегает дрожь, но я трансформирую ее в энергию. Я не жертва. Я - фехтовальщица, которая только что пропустила серьезный укол, но бой еще не закончен.

- У меня осталось то, чего ты никогда не сможешь купить, Леон, - шепчу я, и мой голос звучит как шелест стали о сталь. - У меня осталось знание о том, какой ты на самом деле жалкий. Ты потратил полмиллиона только на то, чтобы произвести на меня впечатление. Ты так боишься моей силы, что тебе пришлось разбить бутылку, чтобы почувствовать себя выше. Ты не победитель. Ты просто вандал с чековой книжкой.

Его лицо на мгновение становится абсолютно непроницаемым. Мы стоим в клинче, так плотно, что любое движение одного приведет к падению другого. Его рука внезапно поднимается и касается моей щеки. Его пальцы холодные, как лед, но это касание обжигает меня сильнее, чем если бы он меня ударил. Это нарушение всех границ, это вторжение в мою личную зону комфорта, которую я защищала годами.

- Мы еще не закончили, - говорит он, и в его голосе появляется новая нота, что-то темное и вязкое, как этот разлившейся винтаж. - Это был только первый раунд. И поверь мне, Стефания, к концу боя ты будешь сама умолять меня разбить все, что тебе дорого, лишь бы я на тебя посмотрел.

Он убирает руку и разворачивается, уходя из зала так же стремительно, как и вошел. Его шаги стихают, оставляя после себя тяжелую тишину и невыносимый аромат погибшего вина.

Я стою среди руин своего прошлого, глядя в спину человеку, который только что объявил мне войну на уничтожение. Моя спина все еще прямая, но я чувствую, как внутри меня что-то начинает вибрировать. Это не страх. Это предвкушение.

Я опускаю взгляд на лужу вина. В ней, среди осколков, отражается люстра зала, разбитая на тысячи мелких огней. Я медленно приседаю - не от слабости, а чтобы коснуться пальцами этой пролитой крови моей земли. Вино теплое. Оно кажется живым.

Я подношу пальцы к губам. Вкус терпкий, сложный, с металлическим привкусом. Мой отец был прав - это вино было душой дома. И теперь эта душа на моих губах.

Я поднимаюсь, чувствуя, как боль в позвоночнике отступает, сменяясь холодной решимостью. Леон думает, что он захватил территорию. Он думает, что сломал мой блок. Но он забыл одно правило фехтования: самый опасный противник - это тот, кому больше нечего терять, кроме своей гордости.

Я смотрю на приставов, которые робко начинают приближаться к месту "аварии".

- Оставьте, - говорю я, и мой голос звучит так, что они замирают на месте. - Я сама это уберу.

Это моя битва. Мой паркет. Моя кровь.

Я провожаю взглядом последних гостей, которые расходятся, перешептываясь и оглядываясь на меня. Для них я - обломок былого величия, жалкое зрелище. Но я чувствую, как мой центр тяжести смещается в идеальную точку равновесия. Я больше не защищаюсь.

Я начинаю атаку.

Мысли о долгах, о потерянном имени, о позоре - все это превращается в сухие цифры в моей голове. Я начинаю анализировать активы Леона, его слабые места, его публичный образ. Он хочет игры сил? Он ее получит. Он думает, что он контролирует форму нашего союза, потому что у него есть деньги. Но я буду контролировать содержание. Я превращу его жизнь в такой сложный купаж, что он не сможет сделать ни одного глотка, не чувствуя горечи моего присутствия.

Я выхожу из зала, не оборачиваясь на разбитую бутылку. Завтра здесь будут другие люди, другие проблемы. Но сегодня я впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему живой.

Стефания Бьянки не умеет проигрывать. Она умеет только делать тактический отступ, чтобы подготовить решающий выпад. И Леон де Марко только что сам предоставил мне для этого все условия.

Я иду по длинному коридору поместья, и звук моих каблуков по мрамору звучит как удары метронома. Раз, два. Дистанция. Три, четыре. Защита. Пять. Укол.

Где-то в глубине дома плачет старая экономка, но я не останавливаюсь. Сочувствие - это дефект вкуса, который я больше не могу себе позволить. Теперь только расчет, только холодные танины и безупречная сталь.

Я захожу в кабинет отца, где на столе все еще лежат счета и уведомления о выселении. Я сажусь в его кресло, чувствуя запах старой бумаги и дорогого табака. Я открываю ноутбук.

Первая строчка в моем новом отчете будет не о долгах. Она будет о Леоне.

- Начнем, - шепчу я темноте кабинета.

Мой внутренний критик молчит. Кажется, даже голос отца признал: сейчас на дорожку вышла та, кто не нуждается в советах.

Я смотрю на свои руки. На кончиках пальцев все еще темнеет пятно от вина 1947 года. Это моя метка. Мой контракт с самой собой.

Леон де Марко купил это поместье, но он еще не понял, что вместе с ним он приобрел нечто гораздо более опасное, чем долги. Он приобрел меня. А я - винтаж, который он не сможет проглотить, не захлебнувшись.

Я закрываю глаза и на мгновение позволяю себе почувствовать, как дрожит воздух. Это будет долгий бой. Но в фехтовании побеждает не тот, кто сильнее бьет, а тот, кто лучше чувствует дистанцию. А я чувствую ее как никто другой.

Вечер опускается на виноградники Бьянки, укрывая их сизым туманом. Где-то там, внизу, Леон, вероятно, празднует свою победу. Он еще не знает, что эта победа - лишь начало его самого крупного поражения.

Я открываю глаза и начинаю печатать. Мой выпад уже начался. И на этот раз я не промахнусь.

Спина больше не болит. Я в идеальной позиции.

В позиции атаки.

ГЛАВА 2: Дистанция атаки

Стеклянный лифт ползет вверх по стене небоскреба с такой скоростью, что мои внутренние органы, кажется, остаются где-то на уровне лобби. Это неприятное ощущение в районе диафрагмы - потеря центра тяжести. В фехтовании это означает смерть. Если ты не чувствуешь, где твоя опора, противник сделает с тобой все, что захочет. Я смотрю на свое отражение в зеркальной панели: спина прямая, плечи развернуты, подбородок на той невидимой линии, которая отделяет уверенность от высокомерия. На мне серый пиджак с жесткими плечами - мой доспех. Я выгляжу как человек, у которого есть план, хотя на самом деле у меня есть только долги отца и пустая бутылка из-под вина сорок седьмого года, аромат которой до сих пор стоит в ноздрях, напоминая о том, что величие может превратиться в уксус за одну ночь.

Офис Леона де Марко находится на сорок восьмом этаже. Здесь воздух пахнет не землей и дождем, как в наших виноградниках в Бьянке, а дорогим кондиционированным ничем. Стерильность. Если бы это место было вином, это было бы шабли из плохого года - холодное, пустое, с металлической кислотностью, от которой сводит зубы. Девушка на ресепшене - безупречная, как отполированный бокал - кивает мне и жестом указывает на массивную дверь из темного дерева.

- Господин де Марко примет вас через минуту. Пожалуйста, подождите в кабинете.

Я захожу. Дверь за спиной закрывается с глухим щелчком, который отзывается в моем позвоночнике. Это ловушка. Кабинет огромен, но из-за панорамных окон кажется, что ты висишь в пустоте над городом. Я не сажусь. Сесть - значит занять оборонительную позицию, позволить ему смотреть на себя сверху вниз. Я подхожу к окну и смотрю на крошечные машины внизу. Они похожи на муравьев, которые суетятся, не подозревая, что их мир может быть раздавлен чьей-то подошвой.

Минута превращается в пять. Пять - в десять. Классический прием подавления. Леон заставляет меня мариноваться в собственной тревоге, надеясь, что я начну потеть или поправлять прическу. Но он не знает, что я могу стоять в неподвижности часами. В спорте это называется замиранием перед выпадом. Я анализирую пространство. Его стол - массивная плита из черного мрамора. Никаких лишних бумаг. Никаких личных фотографий. Только тонкий ноутбук и папка, которая, я уверена, содержит опись моего имущества.

Я чувствую его приближение кожей спины еще до того, как слышу шаги. Воздух в комнате меняет плотность. Леон не идет, он перемещается, как тяжелый хищник, который точно знает, что жертве некуда деться. Я не оборачиваюсь. Я жду, когда он подойдет на дистанцию удара.

- Вы пунктуальны, Стефания. Редкое качество для вашей семьи, - его голос звучит низко, с той самой медлительностью, которая всегда меня бесила. В нем нет ни капли тепла, только сухой расчет, как в годовом отчете.

Я медленно поворачиваюсь, сохраняя баланс. Леон стоит у двери, засунув руки в карманы идеально сидящих брюк. На нем нет галстука, верхняя пуговица рубашки расстегнута, но это не делает его вид небрежным. Скорее, это выглядит как угроза: мне не нужно соблюдать правила, чтобы уничтожить тебя.

- Пунктуальность - это вежливость королей и обязанность должников, не так ли? - я слегка склоняю голову. - Мы оба знаем, в какой категории я сейчас нахожусь.

Он не улыбается. Его глаза - цвета пережженного сахара - сканируют меня, задерживаясь на моих руках. Я знаю, что он ищет: дрожь, неуверенность, следы страха. Но мои пальцы спокойны. Мышечная память фехтовальщицы держит кисть так, будто я сжимаю рукоять рапиры.

- Проходите, садитесь, - он проходит к столу, не дожидаясь моего ответа. Его движения экономны. Ни одного лишнего жеста. Он садится и открывает папку, которую я заметила раньше.

Я сажусь напротив него, но не откидываюсь на спинку стула. Мой позвоночник - это натянутая струна.