Палач Империи Варяжский гость Книга 1

Вот старик в ордене Андрея Первозванского — голубая лента через плечо, звезда на груди — стоит на коленях среди обломков битой посуды и осколков хрусталя, в луже красного вина, смешанного с кровью. Из его ушей течёт кровь — чёрная, густая, как дёготь, — и он молится. Губы шевелятся быстро, беззвучно, но Голицын читает по ним: «Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое...» Руки сложены на груди, пальцы дрожат, на каждом пальце — перстни с рубинами, теперь окровавленные и чёрные.

Вот мальчик-камер-паж в голубом мундире с серебряными пуговицами, с треугольной шляпой, которая слетела с головы, — четырнадцать лет, кудрявый блондин с ангельским лицом, покрытым веснушками, — сидит, привалившись к колонне, и смотрит на свои ноги. Обеих нет. От коленей — рваные культи, из которых торчат обломки берцовых костей, белые, как сахар, с острыми краями, режущими воздух при каждом движении. Кровь течёт сначала быстро — толчками, в такт сердцу, — потом медленнее, потому что сердце мальчика уже не может качать кровь с прежней силой. Он сидит неподвижно, глядя на то, что осталось от его ног, и его глаза сухие, потому что шок сильнее боли. В них нет страха — только недоумение, как у ребёнка, который не может решить задачку: «Если отнять две ноги, сколько останется?»

Вот женщина в траурном платье — та самая, с кольцом на обрубке — стоит посреди зала, целая и невредимая. Она улыбается. От уха до уха. У неё во рту блестит стальная проволока — детонатор, который она зажала зубами в последний момент, на всякий случай, если часы не сработают. Но часы сработали. Проволока не понадобилась. Она улыбается, и в её улыбке — торжество, безумие и смерть.

Голицын посмотрел в сторону императорской ложи.

Николай Второй лежал на паркете в десяти шагах. Осколок чугунной вентиляционной решётки — тяжёлый, ржавый, с острыми краями — срезал ему голову выше кадыка, ровно, почти хирургически, на уровне второго шейного позвонка. Голова откатилась на три шага и замерла лицом вверх, глядя в рушащийся потолок пустыми глазами. Из обрубка шеи всё ещё текла кровь — чёрная, густая, как дёготь, медленно, потому что сердце остановилось минуту назад и теперь кровь вытекала только под действием силы тяжести.

Рядом с телом императора лежал граф Фредерик, министр императорского двора. У него не было лица — осколок зеркала снёс кожу, мышцы, нос, губы, оставив только череп с двумя глазами, которые смотрели в разные стороны и моргали. Он был жив. Он пытался кричать, но без губ и щёк крик получался влажным, булькающим, похожим на хрип умирающей собаки.

Голицын смотрел на это и не чувствовал ничего.

Ни жалости. Ни вины. Ни сожаления.

Только холодную, математическую ясность.

«Царь мёртв, — подумал он. — Империя рухнет. Начнётся хаос. Кровь. Гражданская война. Распад. А потом — порядок. Мой порядок. Порядок, который я построю на обломках. Не для людей — для империи. Не для живых — для идеи. Не для счастья — для выживания».

Он попытался встать — и смог. Потому что позвоночник был не сломан, а только треснут. Потому что рёбра были сломаны, но не пробили лёгкие. Потому что подключичная артерия была цела — осколки впились в спину, в плечи, в ноги, но не в шею, не в ключицу, не в живот. Потому что он рассчитал всё правильно.

Он встал на четвереньки, потом на колени, потом на ноги. Левая рука висела плетью — вывихнутое плечо болело адски, но он зафиксировал его ремнём от портупеи, прижав к туловищу. Правая рука работала — он вытащил наган из кобуры, проверил барабан. Все шесть патронов на месте.

Он стоял посреди ада, с вывихнутой рукой, треснутыми позвонками, сломанными рёбрами, лопнувшими барабанными перепонками, с кровью, текущей из ушей и носа, — но он стоял.

«Жив, — подумал он. — Жив. Империя умерла. А я жив. Я построю новую. Из крови, из пепла, из обломков. Я построю её сам».

Он повернулся и пошёл к выходу. Сквозь дым, сквозь кровь, сквозь трупы. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Ноги слушались плохо — треснутые позвонки давали о себе знать, каждое движение отдавалось болью в спине, в пояснице, в ногах. Но он шёл.

Он почти дошёл до двери, когда над ним что-то заскрипело.

Голицын поднял голову.

Потолок рушился. Огромный кусок лепнины с ангелом — тот самый ангел, который час назад трубил в золотую трубу над императорской ложей, выдувая щёки, надувая жилы на шее, — оторвался от перекрытия и летел прямо на него. Ангел улыбался. Беззубым гипсовым ртом, с трещиной на щеке, с отбитым носом, с выщербленным правым крылом. В трубе его не было — только чёрная дыра, похожая на второй рот.

Голицын успел подумать: «Не туда. Я должен был стоять не здесь. Я рассчитал траекторию осколков, но не рассчитал падение лепнины. Просчитался».

Он попытался отскочить — но ноги не слушались. Треснутые позвонки заклинило, спина онемела, и он просто стоял и смотрел, как ангел падает на него.

«Я просчитался, — повторил он про себя, и в этой мысли не было страха — только досада, злость, разочарование. — Я должен был быть жив. Я всё рассчитал. Всё, кроме ангела. Проклятый ангел».

Ангел упал.

Гипсовая туша весом в два пуда ударила Голицына в грудь, сломав оставшиеся рёбра, раздавив грудную клетку, превратив лёгкие в кровавое месиво. Он упал навзничь, ударившись затылком о паркет, и сквозь мутнеющее сознание увидел, как ангел смотрит на него пустыми глазницами и улыбается беззубым ртом.

Кровь хлынула изо рта, из носа, из ушей. Он чувствовал, как она заполняет лёгкие — тёплая, солёная, с привкусом железа, — и понимал, что это конец.

«Просчитался, — подумал он в последний раз. — Просчитался. Смерть от ангела. Иронично. Очень иронично».

И тогда — когда сознание начало меркнуть, когда пульс упал до нуля, когда в ушах зазвенела космическая тишина — заговорила Система.

СИСТЕМА КОНТУР АКТИВИРОВАНА

Обнаружен терминальный урон носителя. Сканирование...

Сердечный ритм — 0 ударов в минуту. Клиническая смерть. Множественные переломы рёбер (10 штук). Разрыв лёгких. Внутреннее кровотечение. Трещины позвонков L2, L3, L4. Вывих правого плеча. Множественные рваные раны спины, плеч, ног. Разрыв барабанных перепонок. Контузия головного мозга средней степени.

Продолжительность жизни до биологической смерти — 47 секунд.

Шанс выживания в текущей реальности — 0,00%.

Инициирован протокол «Резервная копия» версии 3.7. Поиск временной точки для реинкарнации...

Ошибка 988. Код мироздания повреждён. Временная линия 1914–1991 нестабильна. Обнаружено 37 критических разрывов.

Поиск ближайшей стабильной итерации...

Точка найдена: Земли Кривичей, 988 год от Рождества Христова. Весна. Погрешность — три года.

Загрузка сознания в доступный биологический носитель...

Носитель найден: Всеслав, сын Брячеслава, семнадцать лет. Род «Чёрные Вороны». Статус — критический: рубленая рана печени (глубина 4 см), потеря крови, начинающийся сепсис. Носитель умирает.

ВНИМАНИЕ: Носитель несовместим по генетической матрице на 94%. Прогноз выживаемости после переноса — 12%.

Перенос ядра личности... 7%... 34%... 67%... 89%... 97%...

Готово.

Системные строки мерцали зелёным — цветом прицела, цветом гнилой плоти. Голицын видел их сквозь темноту — холодную, глубокую, бесконечную. Видел и понимал, что это не галлюцинация. Не бред умирающего мозга. Это реально.

«Контур? — подумал он. — 988 год? Всеслав? Чёрные Вороны? Что за чушь? Я должен был быть жив. Я всё рассчитал. Часы сработали, женщина не понадобилась. Император мёртв. Империя рухнет. Всё идёт по плану. Всё, кроме ангела. Проклятый ангел. Кто бы мог подумать, что меня убьёт ангел. Гипсовый. С дурацкой трубой».

А потом — в последней вспышке угасающего сознания — он увидел алтарь. Бесконечное белое пространство. И тень, которая ждала.

Тень заговорила. Голосом, похожим на скрежет камня о стекло:

— Ты просчитался, князь. Ты думал, что контролируешь всё. Ты думал, что смерть — это инструмент. Но смерть не инструмент. Смерть — это дверь. И ты в неё вошёл. Добро пожаловать в Контур. Твоя смерть была только началом.

А потом — ничего.

Ни звуков. Ни запахов. Ни боли. Ни страха.

Только переход.

Только перенос.

Только палач, который не рассчитал падение ангела, но получил второй шанс.

Глава 1. Мясо для системы

Берег реки Ловати, в тридцати верстах от города Холм. Земли Кривичей. 988 год, начало апреля.

Ледоход только сошёл — это было слышно даже сквозь шум в ушах: тяжёлые льдины с глухим стуком бились друг о друга, крошились, уходили в чёрную воду. Река несла грязную шугу — белые хлопья пенящегося льда, перемешанного с песком и мусором, — и коряги. Огромные, вывороченные с корнем стволы сосен и берёз, которые где-то там, в верховьях, подмыло водой, и теперь они плыли вниз по течению, цепляясь ветками за прибрежные кусты, выворачивая дёрн.

Земля была чёрная, скользкая, напитавшаяся за зиму водой, с прошлогодней травой, примятой снегом и теперь оттаявшей, превратившейся в тонкий слой преющей органики. Она пахла гнилой листвой — сладковато-кислый запах разложения, который Голицын знал по окопам Русско-японской, только там к этому запаху примешивался кордит и карболка. Пахло пресной водой — речной, с оттенком тины и рыбы. И железом. Кровь — чужая и своя, пропитавшая глину на несколько вершков в глубину, смешавшаяся с талой водой, сделавшая землю липкой и тёплой на ощупь, как мясо.

Температура воздуха — плюс три по Цельсию. Голицын лежал лицом в грязи. Босой. Сапоги сняли разбойники, пока он был без сознания, — ноги мокрые, грязные, пальцы сведены холодом, на подошвах ссадины от корней и камней.

Первый вздох был похож на удар ножом в грудь. Лёгкие наполнились не воздухом — жидкой грязью, холодной, склизкой, с привкусом торфа и чьей-то крови. Горло свело судорогой — рвотный рефлекс, древний, животный, который не может подавить никакая воля, — и он закашлялся так, что позвоночник хрустнул, выплёвывая комки тины с мелкими камешками, с обрывками прошлогодней листвы, с мелкими белыми червячками, которые извивались у него на губах.

Левая рука рефлекторно схватилась за бок — туда, где под рёбрами пульсировала тупая, разрывающая боль. Пальцы нащупали мокрую ткань, прилипшую к телу, и под ней — глубокую рану, из которой сочилось что-то тёплое и липкое. Кровь. Много крови.

Голицын перевернулся на спину — каждое движение давалось через боль, мышцы не слушались, левый бок горел огнём, — и открыл глаза.

Над ним — серое небо, низкое, будто набрякшее свинцом, такое тяжёлое, что кажется: ещё чуть-чуть, и оно рухнет на землю, расплющит всё, размажет по грязи. Облака не движутся — стоят на месте, плотные, как вата, с просветами, похожими на рваные раны. Ниже — берёзы с кривыми ветками, покрытыми ещё не распустившимися почками — маленькими, сморщенными, похожими на засохшие бородавки. Кора белая, с чёрными трещинами, отслаивается лентами. Ещё ниже — чьё-то лицо.

СИСТЕМА КОНТУР АКТИВИРОВАНА

Идентификация завершена. Носитель: Всеслав, сын Брячеслава, из рода «Чёрные Вороны». Возраст — семнадцать лет. Статус — последний выживший.

Физическое состояние: критическое. Здоровье — 37/100. Рубленая рана печени (глубина ~4 см, риск внутреннего кровотечения, начинающийся сепсис). Потеря крови — умеренная. Истощение — тяжёлое. Обморожение стоп — лёгкое.

Задание «Выжить» добавлено в журнал квестов.

— Тридцать семь процентов, — прошептал Голицын, и голос его был хриплым, как у умирающего. — Сепсис. Чёрт.

Он попытался сесть и не смог — боль в боку резанула так, что в глазах потемнело. Пальцы снова вцепились в рану, нащупывая под тканью рваные края, присохшую корку крови.

— Не сдох? — удивился голос сверху.

Над Голицыным стоял мужчина лет тридцати, с рыжей бородой, нечёсаной, свалявшейся, с вплетёнными в неё травинками. Волосы тусклые, с проплешинами. Глаза маленькие, свиные, глубоко посаженные, с красными белками — у пьяницы или человека, который давно не спал. На щеке — старый шрам, белый, выпуклый, от скулы до подбородка, стянувший угол рта вверх.

На рыжем — кожаная безрукавка поверх овчинного полушубка. Шапка с оторванным ухом. Сапоги — и Голицын заметил, что на нём самом сапог нет, только мокрые портянки, размотавшиеся, грязные. Его сапоги — добротные, яловые, с железными подковами — стояли у дерева в двух шагах. Сняли. Пока он был без сознания, стащили.

В руке рыжий держал нож — широкий, с зазубринами на обухе, лезвие покрыто чёрными пятнами. Засапожник.

— А я думал, добивать не придётся, — рыжий ухмыльнулся, обнажив щербатые жёлтые зубы. — Уж больно ты, княжич, живучим оказался. Твоих-то всех побили, а ты всё дышишь. Ну, погоди...

Он навалился сверху. Колено — на грудь Голицыну, тяжелое, жилистое. Вес — килограммов восемьдесят. Рёбра скрипнули, воздух вылетел из лёгких с присвистом. Нож пошёл в горло — широким замахом, по дуге, как топором рубят дрова.

Медленно. Для Голицына — бесконечно медленно.

Он не думал. Он делал то, чему учили в Пажеском корпусе. Правая рука ушла в землю — пальцы рванули горсть мокрой глины. Холодной, липкой, с червями. Рывком — прямо в лицо рыжему.

Глаза — главная цель. Ослепи — и ты жив.

Глина шлёпнулась с мокрым чавкающим звуком, размазалась по щекам, по векам, забилась в рот, в нос. Рыжий взвизгнул — по-бабьи, пронзительно, — отшатнулся, потерял равновесие. Нож чиркнул по уху Голицына — больно, горячо, как удар раскалённой проволокой. Кровь хлынула на шею. Но не смертельно: только кожа рассечена, хрящ цел.

Рыжий упал навзничь, выпустив нож из руки — лезвие ушло в грязь по рукоять. Он тёр лицо рукавом, отплёвывался, матерился.

Голицын перекатился. Левая рука — на боку, потому что каждый резкий удар отдавался в рану, разрывая что-то внутри, — правая нашарила под боком камень. Гранитный обломок, весом килограмма два, с острым краем. Холодный, шершавый, с мелкими вкраплениями слюды.

Он поднялся на колено. Рыжий всё ещё тёр лицо, не видя ничего вокруг.

Правой рукой Голицын схватил рыжего за ворот кожаной безрукавки — рванул на себя, заставляя наклониться. Левой — с размаху опустил камень на затылок.

Хруст.

Громкий, отвратительный, как ломание сырой морковки, только громче и с влажным оттенком — треснула затылочная кость. Камень ушёл вниз глубже, чем должен был, провалился в мягкое, в тёплое. Тёплые брызги на лицо — кровь, тёмная, венозная, смешанная с серым веществом, с мелкими осколками кости.

Рыжий обмяк. Потом подкосились колени. Потом тело стало тяжёлым, мешком повисло на руке Голицына. Выдохнул — долго, с присвистом, с бульканьем, — и упал набок, лицом в грязь.

СИСТЕМА КОНТУР | КАРМА +5

Убийство разбойника (самозащита).

Голицын сел на корточки, тяжело дыша. Левую руку он держал на боку, прижимая к ране, потому что каждый вздох отдавался пульсирующей болью. Кровь проступила сквозь ткань, закапала на землю.

— Остальные, — прошептал он, оглядываясь. — Где остальные?

Рыжий выронил нож, когда упал. Лезвие торчало из грязи в двух шагах, рукоятью вверх — та самая, широкая, с зазубринами, покрытая чёрными пятнами старой крови.

Голицын потянулся к нему — и в этот момент из-за дерева выскочил второй.

Русый, лет двадцати пяти, с редкой бородёнкой, жидкой, как пакля, с длинным лицом и запавшими щеками. Одет бедно — рваный зипун, дырявые порты, лапти. В руках — дубина: берёзовый ствол сантиметров пяти в диаметре, с обмотанным сыромятным ремнём концом для хвата. На дубине — тёмные пятна, запёкшаяся кровь.

Русый не кричал. Он просто рванул вперёд, занося дубину для удара — сбоку, в висок.

Голицын нырнул под удар — не в сторону, а внутрь, сокращая дистанцию. Дубина просвистела над затылком, Голицын кожей почувствовал поток воздуха — холодный, влажный, с запахом сырой коры.

Пальцами выхватил из грязи нож рыжего. Схватил за рукоять — мокрую, скользкую от крови и глины, — и, не вставая с колена, метнул в русака.

Короткое движение — не замах, а хлёсткий бросок кистью, которому его учили в охранном отделении, когда он проходил курс метания ножа. Расстояние — три шага. Промахнуться невозможно.

Нож вошёл в шею русака — с левой стороны, чуть выше ключицы, туда, где сонная артерия проходит ближе всего к поверхности. Лезвие ушло по рукоять — Голицын услышал влажный чавкающий звук, похожий на то, как нож входит в сырое мясо, и хруст — позвонок? Трахея? Не важно. Главное — попал.

Русый охнул — удивлённо, как будто ему наступили на ногу, — выронил дубину, схватился за шею обеими руками. Кровь хлынула между пальцами — тёмная, пульсирующая, фонтаном, с каждым ударом сердца. Он попытался что-то сказать, но изо рта пошла только кровавая пена. Глаза его расширились, стали круглыми, белки налились кровью. Он сделал шаг — пошатнулся — и рухнул лицом вперёд, в грязь, дёрнулся несколько раз и затих.

Голицын отвернулся, прижимая руку к боку. Боль в ране усилилась — метательный рывок потревожил что-то внутри, и теперь из-под повязки сочилась свежая кровь, алая, смешанная с сукровицей.

СИСТЕМА КОНТУР | КАРМА +5

Убийство разбойника (самозащита). Здоровье — 35/100. Кровопотеря усилилась.

— Тридцать пять, — прохрипел Голицын. — Отлично.

Он услышал шаги за спиной — хруст сухой ветки, шорох мокрой листвы. Третий. Тот, кого он не заметил — лежал в кустах, притворяясь мёртвым, или просто выжидал, или по нужде отходил. Но теперь, когда двое его подельников валялись в грязи, третий появился.

Молодой, лет двадцати, чернявый, с длинными спутанными волосами, падающими на глаза. Без шапки, без кольчуги — только рваная рубаха и порты. В руках — копьё. Самодельное: древко из молодой берёзы, наконечник из обломка косы, примотанный сыромятным ремнём. Наконечник ржавый, с зазубринами.

Чернявый не кричал. Он видел, как Голицын убил двоих, и понял, что перед ним не обычный мальчишка. Он взял копьё на изготовку — выставил вперёд, чуть опустив, чтобы колоть снизу вверх, в живот. Медленно пошёл вперёд — скользящим шагом, приставляя ногу к ноге.

Голицын оценил дистанцию. Три метра. Много для ножа (ножа у него не было — он метнул единственный), мало для копья. Нужно сокращать разрыв.

Он отступил на шаг, за ствол сосны. Чернявый двинулся следом, огибая дерево. Копьё всё так же было направлено в живот.

Левую руку Голицын держал на боку — боль стала невыносимой, каждое движение отдавалось в печени острой, режущей вспышкой. Но он знал: если сейчас не убьёт третьего, умрёт сам.

Чернявый сделал выпад — резкий, короткий, без замаха. Наконечник пошёл вперёд.

Голицын не отшатнулся. Он шагнул внутрь — в мёртвую зону. Правая рука перехватила древко у самого наконечника — пальцы сжали берёзовую кору, шершавую, влажную. Левая, оторвавшись от бока, — в лицо чернявому, не удар, а отвлекающий манёвр: растопыренные пальцы, метящие в глаза.

Чернявый моргнул — рефлекторно. Откинул голову назад, ослабляя хват.

Голицын рванул древко на себя, одновременно подсекая ногой правую ногу чернявого — подсечка из самбо, короткая, резкая, с разворотом корпуса. Босиком — ступни скользнули по мокрой земле, но он удержал равновесие, а чернявый полетел вперёд, выпустил копьё.

Теперь они стояли лицом к лицу, без оружия. Чернявый был выше на голову, тяжелее килограммов на пятнадцать. Но Голицын знал приёмы, которых не знал этот лесной разбойник.

Он использовал «скрутку» — приём, которому научился в камере смертников, допрашивая пойманного эсера-борца. Руки легли на голову чернявого — левая на темя, правая под подбородок. Круговое движение — резкое, как поворот ключа в замке. Левой рукой толкнуть вниз и назад, правой — вверх и в сторону. Одновременно. Вложить не силу — её у Голицына сейчас не было, тело Всеслава весило пятьдесят пять килограммов, — а технику. Рывок — не мышцами, а суставами, костями, всем корпусом.

Хрустнуло. Тоньше, чем у рыжего, суше, чище — сломался не череп, а шейные позвонки. Второй, третий, четвёртый. Чернявый обмяк мгновенно — без агонии, без конвульсий, просто выключился, как свеча. Тело рухнуло вперёд, уткнувшись лицом в грязь.

Голицын пошатнулся, схватился за бок. Из-под повязки снова пошла кровь — тёмная, почти чёрная. Боль была такой, что перед глазами поплыли чёрные пятна.

СИСТЕМА КОНТУР | КАРМА +5

Убийство разбойника (самозащита). Здоровье — 32/100. ВНИМАНИЕ: риск сепсиса повышен. Начинающееся заражение раны.

— Риск сепсиса, — прочитал Голицын. — Значит, жить буду. Пока.

Он присел на корточки, прижимая руку к боку, и огляделся. Трое убитых. Надо осмотреться.

Голицын поднялся — ноги тряслись, босые ступни скользили по мокрой грязи, — и пошёл осматривать место побоища.

Телеги. Три телеги, разбросанные вдоль дороги. Первая — перевёрнутая, с разбитыми оглоблями. Под ней — тело старика в сером тулупе, с седой бородой, залитой кровью. Вторая — целая, но лошади нет. Одна лошадь лежала в десяти шагах с перерезанным горлом — бандиты отвязали их от повозок, собирались забрать себе, но когда Голицын очнулся и начал убивать,остальные две лошади испугались и убежали. Голицын видел их следы — глубокие, уходящие в лес, в сторону Холма.

Третья телега — самая дальняя, у самой воды. И рядом с ней — два трупа разбойников.

Голицын подошёл ближе.

Первый лежал на животе, с мечом в спине. Меч вошёл между рёбер, под левую лопатку, и вышел из груди — прямо в сердце. Удар был нанесён снизу вверх, с большой силой и с точностью, которую не ждёшь от семнадцатилетнего мальчишки. Рукоять меча — и Голицын узнал её. Чёрное дерево, резной ворон с расправленными крыльями. Родовой знак Чёрных Воронов. Меч Всеслава.

Второй разбойник лежал метрах в пяти, привалившись к берёзе. Голова свесилась на грудь, руки безвольно лежали на коленях. На шее — глубокая рваная рана, от левого уха до правого, почти отделившая голову от туловища. Крови было много — целая лужа под ним.

Голицын представил эту сцену. Всеслав — семнадцатилетний мальчишка, тощий, бледный, — выхватывает меч, когда на обоз нападают пятеро. Убивает первого — точным ударом в спину. Второй замечает его, бежит с ножом — Всеслав уклоняется, перехватывает руку, режет горло. Двое готовы. Остаются трое. Но третий — рыжий, тот, которого Голицын убил камнем, — налетает сбоку. Всеслав парирует, но не успевает увернуться от четвёртого — того, с дубиной. А пятый — чернявый с копьём — колет его в бок, снизу, под рёбра, в печень. Секира или меч — не важно. Главное — рана смертельная. Всеслав падает, теряя сознание. Разбойники думают, что он мёртв, и отворачиваются. А через некоторое время приходит Голицын.