Грешные каникулы

— А теперь? Назови его, — его голос стал хриплым.

— Кадило… — всхлипнула она, теряя контроль. — Маттео, пожалуйста, это кадильница… Мне горячо…

— Да. Это дым твоих грехов, Стелла, — он убрал кадило, но вместо него Стелла почувствовала, как её бедер коснулись его собственные, сухие, тонкие пальцы. Без перчаток, без предметов. Он ворвался в её подготовленную, изнывающую глубину резко и глубоко, заставляя её громко, святотатственно закричать под куполом заброшенного храма.

Стелла крутилась бедрами на ледяном алтаре, ведомая его жесткими толчками, пока вишневая повязка на глазах стремительно мокла от её слез. Она угадала всё, она прошла его безумный тест, и теперь Маттео отдавал ей заслуженную, оглушительную награду.

Когда всё закончилось, он сорвал повязку с её глаз. Стелла зажмурилась от лунного света, тяжело дыша. Маттео стоял над ней, его рубашка была мокрой от пота, а на губах блуждала торжествующая улыбка.

— Третий урок окончен, Стелла. Ты научилась чувствовать. Жди четвертый конверт.

Он вынул из кармана брюк узкий, невероятно тонко свернутый сверток и протянул ей. Стелла, всё еще тяжело дыша и дрожа от пережитого экстаза, приняла его. Пальцы нащупали прохладную, струящуюся ткань.

Она развернула сверток — ткань послушно и бесшумно раскрылась в её руках. Это было новое платье. Длинное, из чистейшего невесомого шелка глубокого черного цвета, с длинными строгими рукавами. Маттео продумал всё: её прежний наряд был безнадежно испорчен, и он приготовил замену, которая укутывала её тело, словно вторая кожа, но при этом выглядела безупречно целомудренно.

Стелла поднялась с алтаря. Шелк скользнул по её обнаженным плечам, груди и бедрам, мгновенно скрывая следы недавнего порока. Платье село идеально, мягко очерчивая фигуру, но надежно пряча под своей струящейся длиной всё то безумие, которое только что творилось в заброшенном храме.

Маттео молча наблюдал за тем, как она одевается, и в его взгляде больше не было холода — только глубокое, темное удовлетворение художника, который только что закончил шедевр.

Маттео не дал ей сразу уйти. Прежде чем она успела сделать шаг к выходу, он мягко, но властно взял её за талию, прижимая к своему боку, и неторопливо повел вдоль полуразрушенных каменных стен. Его ладонь сквозь новое, невесомое шелковое платье ощущалась обжигающе теплой.

Мужчина поднял руку, указывая наверх, туда, где лунный свет падал на растрескавшуюся штукатурку старинной апсиды.

— Смотри, тебе понравится, — тихо, почти завороженно произнес он, и в его голосе снова зазвучал тот самый страстный ценитель искусства, которым Стелла восхищалась с первой их встречи. — Видишь эти фрески? У государства нет денег их реставрировать, к сожалению... Здесь, под слоем вековой пыли, скрыты шедевры поздней эпохи Возрождения. Как знать, Стелла, может, мы последнее поколение, которое видит эти сокровища. Скоро сырость и время окончательно сотрут их. Наслаждайся. Пей эту ускользающую красоту каждой клеточкой.

Стелла подняла голову, глядя на едва различимые в полумраке лики святых и ангелов, чьи краски безвозвратно блекли и осыпались. Контраст между святотатством, которое они только что совершили на алтаре, и этой угасающей, вечной красотой древнего Рима заставил её сердце сжаться от щемящего, почти болезненного восторга. Маттео был прав: в этом городе порок и искусство всегда шли рука об руку.

Они стояли в полумраке, окутанные сизым дымом угасающего ладана, и смотрели на осыпающиеся лики святых.

— Посмотри на эту мадонну слева, Стелла, — негромко продолжил Маттео, и его пальцы на её талии едва заметно сжались. — Видишь, как мастер положил тени вокруг глаз? Это не каноническая скорбь, это чистая, земная тоска по тому, что уже невозможно вернуть. Настоящее искусство рождается на грани между святостью и падением. Истинный творец всегда немного грешник, иначе его полотна останутся безжизненными.

Стелла слушала его затаив дыхание. В этот момент весь её страх, стыд и внутреннее сопротивление окончательно растворились. Перед ней снова стоял не безжалостный кукловод, а глубокий, тонко чувствующий человек, способный разглядеть душу в куске потрескавшейся штукатурки.

Поддавшись внезапному порыву, она мягко склонила голову, положив её на его крепкое предплечье. Шелк её нового платья коснулся его руки. Она смотрела вверх — сначала на фрески, а потом на его строгий, точеный профиль в лунном свете, проникаясь к нему удивительно нежными, почти трепетными чувствами. Это не было просто слепым вожделением. Маттео понимал красоту так глубоко и остро, как никто другой в её жизни. Он не просто разрушал её границы — он открывал для неё совершенно новый мир, где порок становился частью великого искусства.

Маттео почувствовал это движение. Он не отстранился, лишь слегка повернул голову, и его губы на мгновение коснулись её макушки.

— Ну а теперь пора, дитя мое, — тихо сказал он. — Рим не ждет.

Гл