Грешные каникулы

Первым делом он, даже не глядя на Стеллу, коротко кивнул бармену и поднял два пальца. Через минуту перед ним вырос стакан с янтарным виски. Только после этого Маттео повернул голову, в упор посмотрел на ее вспыхнувшее лицо и мягко, с ленивой усмешкой спросил:

— Ну, как дела?

Стелла рассмеялась — дико, нервно, почти истерично. Этот обыденный, светский вопрос в их ситуации звучал как верх абсурда.

— Как дела?! Падре, вы серьезно меня об этом спрашиваете? После всего?!

— А почему бы и нет? — Маттео сделал глоток виски, наблюдая за ней из-под густых ресниц. Затем он перевел взгляд на ее бокал. — И вообще, Стелла, ты все делаешь неправильно. Даже неббиоло ты пьешь не так. Искусствовед, а не знаешь, что итальянское вино не терпит суеты. Ты судорожно цепляешься за бокал, словно это спасательный круг. Расслабь пальцы. Позволь теплу вина сначала согреть твои губы, вдохни его аромат, и только потом делай крошечный глоток. Вино, как и страсть, нужно пить медленно, смакуя каждую каплю.

Стелла послушно сделала глоток, чувствуя, как алкоголь приятно обжигает горло, немного притупляя панику. Она посмотрела ему прямо в глаза и, набравшись смелости, тихо произнесла:

— А как же твое наказание, падре? Назначая его мне, ты ведь и сам согрешил. Разве тебе не положена епитимья?

Маттео на секунду замер, а затем на его губах заиграла дерзкая, абсолютно греховная улыбка. Он наклонился к самому ее уху, обжигая дыханием:

— Меня Бог накажет, Стелла. Обязательно. Но пока он меня не трогает — значит, я еще недостаточно грешен в Его глазах. Надо наверстать. Пойдем.

Он резко поднялся, бросил на стол несколько купюр и подал ей руку. Его ладонь была требовательной и неоспоримой. Стелла, словно загипнотизированная, вложила свои пальцы в его руку.

Маттео уверенно вывел ее из шумного бара на улицу, но вместо того, чтобы пойти к оживленной площади, он резко свернул в сторону и увлек ее за кирпичную стену, разделяющую узкие улочки. Это был глухой, темный проулок — узкая каменная щель между старыми домами, куда почти не проникал свет фонарей. Отсюда был отлично виден залитый огнями Трастевере, и всего в нескольких метрах мимо них, смеясь и разговаривая, ходили толпы людей. Оживленный римский вечер шумел совсем рядом.

Маттео прижал Стеллу спиной к прохладной шероховатой стене. Его фиалковые глаза в полумраке казались почти черными. Не говоря ни слова, он залез в карман брюк и достал оттуда что-то темное. Стелла завороженно смотрела, как он медленно, с тихим характерным шуршанием натягивает на правую руку тонкую, облегающую черную латексную перчатку. Эстетика этого жеста — стерильная, властная и пугающая — заставила сердце Стеллы зайтись в бешеном ритме.

— А теперь, — прошептал Маттео, делая шаг вплотную и полностью блокируя ее своим телом от редких прохожих, — падре должен проверить, насколько прилежно ты выполнила его первое задание.

Его левая рука легла ей на талию, фиксируя на месте, а правая, в черном глянцевом латексе, медленно и бесстыдно скользнула вниз, подхватывая подол вишневого платья. Тонкий материал пополз вверх по ее бедрам.

Стелла всхлипнула, когда прохладный глянец латекса коснулся ее обнаженной, пылающей кожи. Маттео действовал неторопливо, со знанием дела, его пальцы уверенно поднимались все выше, лаская ее в самой интимной глубине под платьем. Стелла зажмурилась, до боли прикусив губу, чтобы не застонать на весь проулок. Мимо них, буквально в паре шагов за углом стены, звенели бокалы и раздавался беззаботный смех прохожих, что делало это запретное, порочное прикосновение святого отца невыносимо, умопомрачительно сладким.

— Только не кричи, — обжигающе горячий шепот Маттео ворвался в ее сознание вместе с новой волной безумного, невыносимого наслаждения. Его губы едва касались мочки ее уха, пока пальцы в черном латексе продолжали безжалостно и точно исследовать ее влажную глубину. — Только не кричи, Стелла… а то Господь услышит!

Этот вкрадчивый, порочный голос заставил Стеллу судорожно выдохнуть. Она до боли впилась пальцами в его крепкие плечи, сминая ткань черной рубашки, и запрокинула голову, упираясь затылком в безразличную прохладу кирпичной стены. Воздуха катастрофически не хватало. Словно в издевку, из бара за углом долетел громкий взрыв мужского смеха и звон разбитого бокала — мир жил своей обычной, беззаботной жизнью всего в двух метрах от них.

— М-маттео… пожалуйста… — умоляюще всхлипнула она, чувствуя, как внутри натягивается звенящая, готовая вот-вот лопнуть струна. Назвать его сейчас «падре» казалось немыслимым, святотатственным.

— Тс-с-с, — Маттео чуть усилил нажим, и Стелла едва не вскрикнула, вовремя прикусив собственное плечо, чтобы заглушить рвущийся наружу стон. Его фиалковые глаза в полумраке проулка горели торжеством и диким, первобытным голодом. — Послушная девочка. Ты ведь не хочешь, чтобы наши святые каникулы закончились в первом же полицейском участке Рима? Смакуй это, Стелла. Пей этот грех медленно. Как неббиоло.

Он не торопился, растягивая ее сладкую пытку, заставляя балансировать на самом краю обрыва. Каждое движение латексной перчатки отзывалось внутри Стеллы электрическим разрядом, выжигая остатки рассудка и приличий, пока римский вечер за стеной продолжал шуметь своей праздной толпой.

Ее тело мелко, непрерывно сотрясало от накатившего наслаждения — острого, оглушительного, лишающего последних сил. Стелла была пьяна от этой близости: от его резкого, кружащего голову запаха цитрусов и ладана, от безжалостных, точных движений его пальцев в глянцевом латексе. Вся ее напускная гордость и сопротивление окончательно сломались. Она просто повисла на Маттео, напрочь ослабев, и лишь едва слышно, прерывисто стонала, утыкаясь ему в шею.

Маттео среагировал мгновенно. Ловя каждый ее беззащитный звук, он прикрывал ей рот быстрыми, глубокими и горячими поцелуями, забирая эти стоны себе, вжимая ее податливое тело в каменную стену.

Ноги Стелле больше не служили — они крупно, неудержимо дрожали, отказываясь держать ее вес, и если бы не сильная, мускулистая рука падре, намертво перехватившая ее за талию и практически удерживающая на весу, она бы просто рухнула на эту римскую брусчатку. За стеной проулка все так же смеялся и шумел Трастевере, но для Стеллы мир сузился до размеров этой темной ниши и мужчины, который только что переписал все ее представления о грехе.

Она застонала — громко, отчаянно, теряя всякий контроль над собой. Но этот стон тут же утонул в его губах: Маттео резко, по-хищному перехватил ее рот, глубоко прикусил ее язык и жестко погасил звук, не дав ему вырваться за пределы проулка.

Сквозь плотную ткань вишневого платья Стелла отчетливо чувствовала его собственное, бешеное возбуждение, но падре даже не думал переходить к большему. Он не вынимал пальцев из нее, удерживая ее на весу и давая ей возможность самой крутиться бедрами на его ладони, подстраиваться под жесткий латекс и доводить себя до того пика, который был ей нужен.

Слезы — от избытка чувств, шока и невыносимого, острого наслаждения — хлынули из ее глаз, смачивая их яростный утренний поцелуй. Стелла окончательно растаяла в его сильных руках, в этих удушающих, горячих поцелуях. В голове стучала единственная мысль: ничего лучше с ней в жизни еще не было.

Когда все закончилось, Маттео медленно вынул пальцы. С тихим щелчком он снял испачканную перчатку, спрятал ее в карман и заботливо, почти нежно утер мокрые щеки Стеллы. Затем он положил широкую, уже теплую ладонь ей на щеку, заставляя поднять голову, и пристально поглядел прямо в глаза. В его фиалковом взгляде сейчас не было насмешки — только темная, глубокая глубина.

— Пойдем, — тихо сказал он, поправляя подол ее платья. — Тебе нужно выпить.

Но Стелла замотала головой. Возвращаться к людям, на яркий, безжалостный свет в баре «San Calisto», под прицел чужих глаз, ей казалось сейчас невозможным. Она вся дрожала, а на лице наверняка читалось все ее порочное падение.

Маттео понял ее без слов. Он молча приобнял ее за плечи, согревая своим теплом, и повел прочь от шумных заведений. Они вышли к Тибру. Отыскав тихое место на старинном мосту, они перелезли через невысокое ограждение и сели прямо на каменный парапет. Мужчина достал из куртки недопитую бутылку вина, которую прихватил с собой, и протянул Стелле. Она сделала несколько жадных глотков прямо из горлышка, чувствуя, как терпкий виноградный сок возвращает ее к жизни.

— А как же твое «ты неправильно пьешь»? — Стелла слабо усмехнулась, болтая обнаженными ногами над темной гладью реки и искоса поглядывая на его безупречный профиль.

Маттео повернулся к ней, и на его губах снова заиграла та самая легкая, загадочная улыбка, которая так шла его греховной натуре.

— Иногда неправильное и есть самое правильное, Стелла. Именно так рождается истинное искусство, — он отобрал у нее бутылку, сделал глоток и обвел рукой засыпающий город. — Забудь про правила. Пей этот вечер, пей Рим, пей теплый ветер. Почувствуй его!

Глава 4: Театр жарких теней

После ночи на мосту Стелла проспала без задних ног до самого полудня. Рим за окном плавился от привычного зноя, но внутри нее что-то безвозвратно изменилось. Чувство вины, которое должно было сожрать ее с потрохами, уступило место глухому, пульсирующему ожиданию. Она поймала себя на том, что каждые пять минут проверяет экран телефона, хотя Маттео так и не оставил ей своего номера.

Ответ пришел не на телефон.

В два часа дня в дверь ее гостиничного номера постучали. Коридор был пуст, но на ручке двери висел аккуратный пакет из плотной крафтовой бумаги. Внутри Стелла обнаружила две вещи: тяжелый шелковый платок угольно-черного цвета и уже знакомый конверт с багровым сургучным крестом.

Пальцы взломали воск с тихим триумфальным треском.

«Задание второе. Чистота помыслов. Сегодня в четыре часа дня ты придешь на площадь Святого Петра в Ватикане. Надень закрытое строгое платье, как подобает примерной паломнице. Твои глаза должны быть завязаны этим черным платком. Ты встанешь у центрального обелиска и будешь ждать. Не снимай повязку, что бы ни происходило. Доверься моим рукам. Твой исповедник проверит твое послушание в самом сердце святыни».

У Стеллы пересохло во рту. Ватикан? Площадь Святого Петра? Самое проходное, заполненное паломниками и туристами место в мире, где за порядком следит не только жандармерия, но и швейцарская гвардия! Маттео окончательно лишился рассудка, раз решил играть в свои порочные игры прямо под окнами Папы Римского.

И тем не менее, в 15:50 Стелла уже стояла у подножия колоссального египетского обелиска, разрывающего пополам безупречный овал площади. На ней было глухое темно-серое платье ниже колен с длинными рукавами — скромнее некуда.

Вокруг гудела многоязычная толпа: экскурсоводы кричали в мегафоны, шуршали затворы камер, молились монахини. Сердце Стеллы колотилось где-то в районе горла. Дрожащими руками она развернула черный шелковый платок, в два оборота обвязала его вокруг головы и затянула тугой узел на затылке.

Мир мгновенно погрузился в плотную, жаркую темноту.

Лишившись зрения, Стелла почувствовала, как все остальные чувства обострились до предела. Римское солнце пекло обнаженную макушку, подошвы туфель улавливали легкую вибрацию раскаленных плит площади, а звуки толпы превратились в сплошной, накатывающий волнами океанский шум.

Прошло пять минут. Затем десять. Никто не подходил. Мимо шелестели чужие шаги, кто-то удивленно пришепетывал на итальянском, глядя на странную девушку с завязанными глазами, но Стелла упрямо стояла, сжав кулаки. На лбу выступили мелкие капли пота. Ей казалось, что над ней просто издеваются.

Вдруг толпа вокруг нее словно расступилась, звуки приглушились, и до боли знакомый, суховатый аромат ладана и горького сицилийского апельсина коснулся ее лица.

Чьи-то сильные, сухие пальцы мягко, но властно легли на ее запястье. Стелла вздрогнула, собираясь вскрикнуть, но к ее уху тут же прижались горячие губы.

— Назад ни шагу, дитя мое, — раздался вкрадчивый, бархатный шепот падре Маттео. Судя по шелесту тяжелой ткани, сегодня он снова был в своей строгой сутане. — Игра началась. Иди за мной. Если снимешь повязку — ты проиграла.

Он потянул ее за собой. Стелла шла вслепую, полностью доверив свою жизнь и безопасность человеку, который планомерно разрушал ее душу. Они миновали несколько кордонов — Стелла слышала, как Маттео коротко бросал кому-то авторитетное «С нами Бог»или «Эта синьорина со мной»на безупречном итальянском, и их беспрепятственно пропускали туда, куда обычным туристам ход был закрыт.

Они долго шли по прохладным каменным коридорам, где шаги гулко отдавались от стен, пока наконец Маттео не остановил ее. Стелла услышала тяжелый скрип старинной деревянной двери. Ее аккуратно втолкнули внутрь, и дверь за их спинами захлопнулась, отсекая все звуки внешнего мира.

Здесь пахло вековой пылью, старыми книгами и воском.

— Где мы? — тихо, испуганно спросила Стелла, протягивая руки вперед в темноту.

— В архивах Ватикана, — Маттео подошел к ней со спины, его руки легли ей на плечи, слегка сжимая их. — В зале, куда не ступает нога обычного смертного. Здесь хранятся отчеты об инквизиции и списки запрещенных книг. Самое место для нас, не находишь?

Он медленно потянул за концы шелкового платка, и повязка соскользнула с ее глаз.

Стелла зажмурилась от слабого света, а когда открыла глаза, у нее перехватило дыхание. Они находились в узком, бесконечно высоком помещении, стены которого от пола до потолка были забиты массивными кожаными фолиантами с золотым тиснением. Но самое страшное и будоражащее было в другом.

Маттео стоял перед ней в полном облачении священника. Черная сутана, белоснежная колоратка, массивный серебряный крест на груди. Его фиалковые глаза смотрели на нее с такой нечеловеческой, гипнотической страстью, что у Стеллы подкосились ноги.

— Задание второе, Стелла, — Маттео сделал шаг вперед, прижимая ее к одному из стеллажей со старинными книгами. — Чистота помыслов. Ты должна доказать мне, что способна отрешиться от всего мира и думать только о своем исповеднике. Даже там, где за каждым твоим вздохом наблюдают святые угодники со старых фресок.

Он протянул руку и коснулся воротника ее строгого серого платья, медленно расстегивая первую, самую верхнюю пуговицу...

Тонкая ткань платья с тихим шорохом разошлась под его пальцами, обнажая ключицы и бледную кожу у основания шеи. Маттео действовал без спешки, с пугающей, почти хирургической аккуратностью, расстегивая пуговицу за пуговицей. Его серебряный крест на массивной цепочке качнулся и коснулся её обнаженной груди — холодный металл обжёг кожу, заставив Стеллу судорожно вздохнуть и до боли вцепиться пальцами в края дубового стеллажа.

— Маттео, здесь же могут ходить… — прерывисто прошептала она, косясь на высокую дверь. Мысль о том, что за стенами этого зала находится Ватикан, парализовала и одновременно разгоняла кровь по венам с бешеной скоростью.

— Сюда никто не войдет без моего ведома, дитя мое, — его фиалковые глаза потемнели, отражая тусклый свет редких ламп. Он наклонился так близко, что его колоратка коснулась её подбородка. — Ты должна научиться послушанию. Слышать только мой голос. Чувствовать только мои руки. Мир вокруг перестал существовать, Стелла. Есть только твой грех и твой исповедник.

Его ладонь — теплая, сухая, без перчаток — скользнула под ткань платья, уверенно ложась на её округлое бедро. На этот раз Стелла была в белье, но тонкое кружево не стало для падре преградой. Он мягко сдвинул его в сторону, пробираясь пальцами к самому горячему, пульсирующему центру её существа.

Стелла закусила губу до вкуса крови. Воздух в архиве казался густым, как старый церковный воск. Каждое мимолетное прикосновение Маттео в этой строгой, святой обстановке ощущалось святотатством космического масштаба. Она затылком чувствовала корешки вековых фолиантов, которые хранили тайны инквизиции, а прямо перед ней стоял мужчина в сутане, который планомерно, движение за движением, лишал её остатков разума.

— Смотри на меня, — приказал он бархатным рокотом, когда его пальцы начали медленно и глубоко исследовать её влажную глубину. — Не закрывай глаза, Стелла. Смотри своему греху прямо в лицо.

Она послушно распахнула глаза, полные слез от невыносимого, острого вожделения. Маттео не отрывал от нее гипнотического, фиалкового взгляда. В нем не было раскаяния, только абсолютная, хищная власть художника над своей моделью. Он заставлял её двигаться в такт его ладони, приподниматься на цыпочках, когда глубина становилась слишком мучительной, и ловить губами его встречные, жадные поцелуи, которые гасили её беззвучные крики.

Когда волна оглушительного экстаза наконец накрыла её, сотрясая всё тело мелкой дрожью, Маттео просто держал её, намертво прижав к стеллажу, не давая упасть на каменный пол. Его собственное дыхание было тяжелым и рваным, а колоратка на шее заметно пульсировала от бешеного ритма сердца.

Он медленно отстранился, приводя в порядок её одежду и заботливо застегивая пуговицы обратно, скрывая следы их безумия.

— Урок второй окончен, — тихо произнес он, целуя её в висок. — Ты справилась, Стелла. Но впереди еще три задания, и каждое из них потребует от тебя куда большего мужества. Жди конверта.

Он ушел, оставив ее одну среди молчаливых, уходящих под потолок стеллажей Ватиканского архива. Тяжелый щелчок закрывшейся двери прозвучал как выстрел, оборвавший затянувшееся наваждение.

Стелла еще несколько минут стояла неподвижно, прижавшись спиной к прохладному дереву и пытаясь заставить свои дрожащие колени удерживать собственный вес. Воздух вокруг всё еще был пропитан его присутствием — тонким, сводящим с ума шлейфом ладана и горького апельсина. Платье было застегнуто на все пуговицы, кружево белья возвращено на место, но кожа под тканью горела так, словно Маттео выжег на ней невидимое клеймо своего абсолютного владения.

Она медленно опустила взгляд на свои пальцы. Они всё еще помнили жесткую, дорогую ткань его сутаны и то, как бешено бился пульс на его шее, прямо над белоснежной полоской колоратки.

В голове воцарилась звенящая, пугающая пустота. Никаких мыслей об искусстве, никаких планов на оставшиеся каникулы. Падре Маттео планомерно, шаг за шагом, уничтожал в ней прежнюю Стеллу — правильную, предсказуемую, осторожную. И самое страшное было в том, что ей это нравилось. Она не просто подчинялась его правилам — она жаждала следующего черного конверта с багровой печатью.

Она сделала глубокий вдох, заставила себя оторваться от стеллажа и неуверенным шагом направилась к выходу, понимая: экватор её двухнедельного безумия пройден. Впереди оставалось три задания, и каждое из них обещало стать еще более изощренным шагом в бездну.

Гл