Грешные каникулы

Ева Дамиано

Грешные каникулы

Пролог: Запретный штрих

Рим в августе напоминал изысканный греховный десерт, который оставили плавиться под безжалостным полуденным солнцем. Воздух между вековыми охристыми фасадами зданий был настолько густым, тягучим и горячим, что его, казалось, можно было резать ножом. Туристы оккупировали фонтаны, спасаясь ледяной водой, но Стелла искала иного спасения. Она нашла его в уединенном, полузабытом путеводителями частном музее неподалеку от площади Навона.

Внутри царила блаженная прохлада старого камня. Шаги Стеллы гулко отдавались от мраморных плит, а её легкое, невесомое шелковое платье цвета спелой вишни едва слышно шуршало при каждом движении, беззастенчиво подчеркивая каждый изгиб её бедер и высокую грудь. Густые темные кудри, которые она безуспешно пыталась собрать на затылке, непослушными прядями падали на обнаженные плечи.

Она замерла в самом дальнем, тупиковом зале перед небольшим полотном эпохи позднего Возрождения. На картине, скрытой в полумраке ниши, был изображен мифологический сюжет искушения: нимфа, полуобнаженная, с тяжелыми бедрами и затуманенным взором, заносила кисть спелого винограда над губами спящего сатира. В каждом мазке угадывалась безумная, почти осязаемая эротика.

— Обратите внимание на левую руку нимфы, — раздался вдруг из-за её спины негромкий, бархатный баритон.

Стелла внутренне вздрогнула. Голос прозвучал так близко, почти у самого её уха, обволакивая вкрадчивой, гипнотической уверенностью. По коже мгновенно побежали колючие, сладкие мурашки.

— Она не просто держит виноград, — продолжил незнакомец. В его интонациях сквозила утонченная, едва уловимая насмешка, смешанная с глубоким знанием предмета. — Её пальцы сжимают лозу так, словно она затягивает шелковую удавку на его шее. Художник хотел показать, что истинное наслаждение всегда граничит с добровольным рабством. Искушение искусством — самое опасное, потому что оно лишает нас воли еще до того, как мы осознаем свой грех.

До Стеллы долетел его аромат — сложная, порочная смесь дорогого парфюма с нотами горького сицилийского цитруса, обожженной кожи и... едва заметного, сухого шлейфа церковного ладана. Этот запах кружил голову сильнее, чем крепленое итальянское вино.

Она медленно, затаив дыхание, повернулась через плечо.

Мужчина, стоявший перед ней, был безумен в своей красоте. Высокий, безупречно стройный, с широким разворотом плеч, которые подчеркивала простая черная рубашка из дорогого хлопка с небрежно подвернутыми рукавами. Но главное — его лицо. Иссиня-черные, мягкие волосы были слегка растрепаны, падая на лоб, а на Стеллу смотрели невероятные, гипнотические фиалковые глаза. Окаймленные длинными, густыми ресницами, они светились умом, лукавством и манящим хищным интересом. На его чувственных губах играла легкая, ослепительная улыбка, которая разом перечеркивала всю строгую эстетику его черного силуэта.

— Вы так пристально изучаете этот грех на холсте, синьорина, — он сделал едва заметный шаг вперед, сокращая их личное пространство до критических нескольких сантиметров. Стелла кожей почувствовала исходящее от него живое, магнетическое тепло. — Словно примеряете его на себя!

— Я всего лишь изучаю технику светотени, — попыталась вернуть себе самообладание Стелла, хотя её собственный голос показался ей тихим и предательски хриплым. Тёмные глаза девушки блеснули вызовом. — В искусствоведении это называется контрастом.

— О, контрасты — это моя любимая тема, — мужчина тихо рассмеялся, и этот звук отозвался вибрацией где-то внизу её живота. Он скользнул откровенным взглядом по её пухлым губам, открытой шее и спустился к тонким бретелькам вишневого платья. — Но согласитесь, в душном зале созерцать чужую страсть — это преступление против римского лета. Здесь слишком сухо. Нам обоим срочно нужно джелато.

Он грациозно, словно приглашая её на танец, повел рукой в сторону выхода.

— Позвольте мне спасти вас от удушья, синьорина Стелла. Я знаю одно место за углом, где мороженым можно причастить к жизни даже самую строгую исследовательницу искусства.

Стелла даже не подумала спросить, откуда он знает её имя — возможно, успел рассмотреть бейдж на её сумочке, а возможно, в этом городе он действительно обладал какой-то сверхъестественной властью. Она лишь сделала шаг вслед за его черной рубашкой, понимая, что её двухнедельные каникулы только что стали гораздо интереснее...

Глава 1: Урокиджелато

Римское солнце за пределами прохладного музея обрушилось на Стеллу ослепительным золотым щитом. Город вибрировал от гула моторов, криков уличных торговцев и звенящего, сухого зноя. Но теперь этот зной казался Стелле продолжением того внутреннего пожара, который зажег в ней незнакомец.

Он шел рядом — высокий, уверенный, его плечо то и дело мимолетно, будто случайно, касалось её плеча. Прохожие итальянки оборачивались ему вслед, провожая взглядами иссиня-черные волосы и точеный профиль, но его фиалковые глаза были устремлены только на Стеллу. На его губах блуждала всё та же легкая, обольстительная улыбка.

— В Риме есть три главных правила выживания в августе, синьорина Стелла, — весело заговорил он, сворачивая в узкий, узловатый переулок, где тень от старых домов приносила хоть какое-то спасение. — Первое — никогда не ходить по солнечной стороне улицы. Второе — не доверять водителям скутеров. И третье, самое важное — никогда не есть джелато на ходу, если вы не умеете делать это красиво.

— И вы, конечно же, эксперт во всех трех пунктах, синьор?.. — Стелла иронично вскинула брови, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более независимо. Хотя внутри всё трепетало от его опасной, дразнящей близости. Она намеренно поставила паузу, ожидая, что он назовет, наконец, свое имя.

— Я коренной римлянин, — мужчина обернулся к ней, и в его глазах под длинными ресницами блеснули лукавые искорки. — Это обязывает меня быть экспертом в удовольствиях. Собственно, мое имя тоже довольно-таки классическое, синьорина... попробуете угадать за порцией прохладных удовольствий? Мы пришли.

Они остановились у крошечной, утопающей в зелени плюща джелатерии. Пожилой итальянец за стойкой, увидев его, расплылся в широкой улыбке и приветливо кивнул, словно они были знакомы тысячу лет. Загадочный спутник Стеллы сделал заказ на итальянском — его язык звучал как безупречная, тягучая музыка — и через минуту протянул Стелле пузатый хрустящий рожок с двумя огромными шариками: белоснежным лимонным сорбетом и нежно-зеленой фисташкой.

— Прошу, — он взял себе точно такой же. — А теперь — урок первый. Искусство укрощения таяния.

Они сели на невысокий каменный парапет старинного заброшенного фонтана. Воздух был настолько горячим, что джелато начало мгновенно плавиться, превращаясь в блестящие сладкие капли, готовые вот-вот потечь по пальцам Стеллы.

— Не вздумайте кусать, — приказным, но невероятно мягким тоном остановил её Маттео, перехватывая её запястье. Его пальцы были сухими и обжигающе теплыми. Стелла затаила дыхание. — Лимонный сорбет сверху — это капризная субстанция. Смотрите на меня. Нужно поймать каплю на самом краю, пока она не изменила форму рожка. Округлите губы… вот так. И проведите языком снизу вверх. Медленно.

Он продемонстрировал это сам. Стелла сглотнула, завороженно наблюдая за его чувственными губами. Его утонченный флирт балансировал на грани невинной шутки и откровенной прелюдии. В его исполнении банальное поедание мороженого выглядело как священнодействие, замешанное на чистом пороке.

— Теперь вы, — он внимательно, не отрывая взгляда от её лица, смотрел, как Стелла подалась вперед и коснулась языком прохладного, с кислинкой, сорбета.

— Ну как? — тихо спросил он, и его голос опустился до едва слышного шепота.

— Освежает, — выдохнула она, чувствуя, как под его фиалковым взглядом её щеки заливает румянец, совершенно не связанный с римской жарой.

— Джелато — как правильный роман, Стелла, — он наклонился чуть ближе, так, что она снова уловила его сводящий с ума аромат цитрусов, кожи и ладана. — Сначала легкая прохлада, потом взрыв вкуса, а в конце — сладкая, неизбежная катастрофа, когда оно начинает таять слишком быстро. Главное — успеть насладиться моментом, пока он не утек сквозь пальцы!

— А ваше имя, — завороженно прошептала она, забывая дышать.

— Скажу, когда будет самый лучший момент, — ответил он с такой улыбкой, что она забыла и свое имя тоже.

Римский вечер спустился на город внезапно, окрасив небо в багрово-розовые тона. Они долго гуляли, споря об архитектуре Бернини и Борромини, и Стелла была поражена тем, насколько этот парень в простой черной рубашке был умен и утончен. Он цитировал древних философов так легко, словно вчера пил с ними вино, но при этом в его манерах оставалась дикая, свободная энергия хищника, который забавляется со своей жертвой.

Всё закончилось в его квартире. Стелла даже толком не запомнила дорогу — помнила только тяжелую старинную деревянную дверь, прохладу высоких потолков и то, как он прижал её к стене прямо в прихожей, прерывая её очередную фразу об искусстве глубоким, требовательным и невероятно горячим поцелуем.

Его руки, сильные и уверенные, мгновенно нашли молнию на её вишневом платье. Шелк соскользнул к её ногам. В полумраке его спальни, под тяжелыми шторами, защищавшими от ночного города, он брал её так, словно пытался выжечь на её коже свое имя. В его ласках не было скромности — только властное, умопомрачительное обожание её тела и тихий, прерывистый шепот на итальянском, от которого у нее кружилась голова.

— А вот теперь, миа синьорина, можешь кричать и шептать мое имя, — милостиво разрешил он, когда она уже была готова сгореть от наслаждения. — Маттео...

— Маттео! — послушно выкрикнула она, чувствуя, как это имя тает на языке, словно самое умопомрачительное джелатто на свете: — Маттео...

Стелла плавилась в его руках быстрее, чем лимонный сорбет под безжалостным полуденным солнцем. В полумраке чужой спальни, где тяжелые бархатные шторы отсекали их от остального Рима, Маттео казался не человеком, а стихией — темным, неодолимым потоком. Его сильные, длинные пальцы с безупречными ногтями и серебряным перстнем, который холодил её кожу при каждом прикосновении, уверенно и властно очерчивали её бедра, сминая податливый шелк вишневого платья.

Чистый, концентрированный экстаз лишал Стеллу последних остатков воли. Каждый раз, когда его губы касались её шеи, а фиалковые глаза темнели от сладкого голода, она забывала, как дышать. Его прерывистый, хриплый шепот на итальянском вибрировал, превращаясь в запретные заклинания, от которых сладко кружилась голова. Он брал её так, словно имел на неё неотъемлемое право, заставляя Стеллу выгибаться навстречу его безупречному телу и кусать губы, хрипло выкрикивая его имя снова и снова...

Утро встретило Стеллу звенящей, почти осязаемой тишиной и узкой, ослепительной полоской золотого римского света, пробивающейся сквозь плотную ткань портьер. Пылинки лениво кружились в этом луче, подчеркивая покой огромной спальни.

Она сладко потянулась в безразмерной постели, запутавшись в прохладных простынях из дорогого египетского хлопка. Стелла зажмурилась, блаженно улыбаясь и заново переживая каждую секунду прошедшей ночи. Мышцы приятно поднывали, а кожа всё еще хранила тонкий, чарующий аромат его парфюма — этот сводящий с ума штрих горького цитруса, дорогой кожи и... ладана.

Стелла медленно повернула голову, предвкушая, как сейчас встретится взглядом с его невероятными фиалковыми глазами, как запустит пальцы в его растрепанные иссиня-черные волосы. Она уже приготовила дерзкую утреннюю фразу, но… слова застряли в горле.

Подушка рядом с ней была пуста. Её белоснежная наволочка сохранила лишь небольшую вмятину от его головы, но когда Стелла робко коснулась ткани ладонью, та оказалась совершенно холодной. Казалось, Маттео ушел давно, еще до рассвета.

Вся утренняя нега мгновенно испарилась, сменившись липким чувством тревоги. Стелла резко села в постели, судорожно прижимая к груди скомканную простыню. Ворох её собственного вишневого платья сиротливо лежал на полу у кровати.

— Маттео?.. — позвала она, и её голос прозвучал предательски тихо, растворившись в высоких сводах чужой квартиры.

Она прислушалась, надеясь уловить шум воды в ванной или звон кофейной чашки на кухне. Ничего. Ей никто не ответил.

Стелла перевела взгляд на прикроватную тумбочку из темного дерева. Ей отчаянно хотелось увидеть там клочок бумаги с небрежным почерком, визитку, номер телефона — хоть какую-то зацепку, доказывающую, что эта ночь ей не приснилась. Но тумбочка была пуста. На ней стоял лишь наполовину пустой стакан из-под воды со следами подтаявшего льда.

Воздух в комнате казался застывшим, и только легкий, едва уловимый шлейф церковного ладана медленно растворялся в утренних солнечных лучах, словно призрак. Прекрасный незнакомец, подаривший ей самую безумную, порочную и правильную ночь в её жизни, исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь холодную постель и горькое послевкусие обмана.

Глава 2: Исповедальня

Три дня Стелла пыталась стереть из памяти фиалковый взгляд и ощущение горячих пальцев на своих бедрах. Она упрямо стирала ноги о римскую брусчатку, осматривала Колизей, часами пропадала на вилле Боргезе, забивая голову именами архитекторов и датами. Но всё было бесполезно. Стоило ей закрыть глаза, как сквозь шум итальянской столицы прорывался его бархатный баритон: «Искушение искусством — самое опасное...»

Она чувствовала себя круглой дурой. Провинциальной туристкой, которую обвел вокруг пальца красивый местный парень, получивший свое и растворившийся в утреннем тумане.

К полудню четвертого дня жара снова стала невыносимой. Воздух плавился, как жидкое стекло. Пытаясь скрыться от удушливого зноя, Стелла свернула в тихий, неприметный переулок и оказалась перед массивными резными дверями базилики Санта-Мария-делла-Паче. От старого камня веяло спасительным холодом. Не раздумывая, она толкнула тяжелую створку и шагнула внутрь.

Внутри собора царил величественный полумрак. Высокие готические своды уходили в темноту, а сквозь огромные витражные окна падали косые, широкие лучи солнца, окрашивая каменный пол в багровые, синие и золотые тона. Пахло воском, старым деревом и... тем самым сухим, горьковатым ладаном. Стелла судорожно вздохнула. Этот запах мгновенно отозвался фантомной дрожью внизу живота.

Она медленно пошла по главному нефу, завороженно глядя вверх. Здесь не было туристов. Только пара пожилых синьор в черных платках тихо шептались на задних скамьях.

Стелла приблизилась к алтарю, где горели десятки тонких свечей. В их неровном, трепещущем пламени очертился высокий мужской силуэт. Мужчина стоял спиной к ней, склонив голову перед огромным распятием. На нем была строгая, глухая черная сутана до самого пола, подчеркивающая безупречную прямую осанку и широкий разворот плеч.

В этот момент он шевельнулся, собираясь повернуться. Стелла замерла, её сердце пропустило удар, а затем забилось набатом прямо в горле.

Этого просто не могло быть. Это была галлюцинация, порожденная римским солнцем и её собственной одержимостью.

Мужчина повернулся к залу. Полоса яркого света из верхнего витража скользнула по его лицу, и Стелла едва не вскрикнула, зажав рот ладонью.

Иссиня-черные волосы, аккуратно зачесанные назад. Точеные, аристократичные скулы. И глаза — невероятные, гипнотические, цвета цветущей фиалки, окаймленные неестественно длинными ресницами. Белый жесткий воротничок — колоратка — плотно облегал его горло, контрастируя со строгой чернотой ткани. На груди на массивной серебряной цепочке покоился тяжелый крест.

Маттео. Её идеальный, порочный ночной любовник. Мужчина, который целовал каждый сантиметр её тела, заставляя умолять о пощаде.

Он был священником.

Маттео медленно шел вдоль алтарной линии, его сутана едва слышно шуршала по мрамору. Он выглядел как само воплощение святости, если бы не одно «но». Его взгляд. Когда его фиалковые глаза скрестились со взглядом Стеллы, в них не было ни капли удивления или раскаяния. В них вспыхнул тот самый знакомый, хищный, торжествующий огонь. На его чувственных губах на долю секунды появилась едва заметная, греховная усмешка, которую он тут же скрыл за маской благочестия.

Стелла чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. В голове набатом стучала одна мысль: «Я переспала со святым отцом. Я сошла с ума». Шатаясь, словно в бреду, она попятилась назад, ища опору, и наткнулась спиной на деревянную стенку темной кабины — исповедальни.

Дверца исповедальни была приоткрыта. Стелла, ведомая чистым паническим инстинктом, юркнула внутрь и плотно прикрыла за собой дверь, погружаясь в густую, пахнущую деревом темноту. Ей нужно было спрятаться, перевести дыхание, понять, что делать дальше.

Она опустилась на колени перед деревянной решетчатой перегородкой, тяжело и прерывисто дыша. Сердце готово было пробить ребра.

Вдруг с той стороны перегородки, в соседней кабине, раздался тихий шорох одежды. Кто-то вошел туда и сел на скамью. Стелла замерла, боясь даже вздохнуть. Через узкие щели деревянной решетки она увидела, как в соседней нише зажегся слабый, тусклый свет, очертивший знакомый профиль.

Маттео сидел по ту сторону экрана. Так близко, что сквозь решетку долетал жар его тела.

— Я слушаю вас, дитя мое, — раздался из темноты его бархатный, обволакивающий баритон. Теперь в нем звучала напускная, профессиональная мягкость, от которой у Стеллы по коже побежали колючие мурашки. — В каком грехе вы хотите признаться перед Богом?

Стелла сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Злость, обида и умопомрачительное, запретное влечение смешались в один взрывоопасный коктейль. Она подалась вперед, вплотную к решетке, и прошептала:

— Я хочу признаться в том, падре... что мой самый страшный грех три дня назад носил черную хлопковую рубашку, у него был запах цитрусов и он и не оставил даже номера телефона после того, как довел меня до безумия.

В исповедальне повисла тяжелая, звенящая тишина. Стелла видела, как Маттео на той стороне медленно повернул голову к решетке. Его фиалковые глаза оказались в нескольких сантиметрах от её глаз, разделенные лишь деревянной сеткой.

— О, — тихо, без тени раскаяния выдохнул он, и в его голосе снова зазвучала та самая порочная, бархатная насмешка. — Значит, урок укрощения джелато не прошел даром, синьорина Стелла. Рад, что вы оценили контрасты Рима.

— Но вы священник! — Стелла едва сдерживала голос, переходя на яростный, прерывистый шепот. Она вцепилась пальцами в деревянные планки решетки. — Вы обманули меня. Всё, что произошло в той квартире... это был циничный, грязный обман!

— Обман? — Маттео подался ближе. Сквозь ячейки экрана Стелла видела, как опасно блеснули его фиалковые глаза. — Ни одного лживого слова не сошло с моих уст, Стелла. Разве я говорил, что я юрист или художник? Нет. Я лишь сказал, что я коренной римлянин и эксперт в удовольствиях. А то, что случилось между нами… это была чистая, первозданная правда. И ты горела в моих руках так, словно сама молила об этом пламени.

— Замолчите, — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подступает жаркая волна стыда пополам с неистовым, сводящим с ума вожделением. — Вы святотатец.

— Я человек, Стелла. Со своими слабостями и своими... талантами, — его голос опустился до едва различимого, бархатного рокота, от которого у нее задрожали колени. — Но ты права. Грех совершен, и за него нужно платить. Обычной епитимьи вроде десятка молитв здесь будет мало. Твоя кара будет куда изощреннее.

Маттео на мгновение отстранился. Стелла услышала шорох ткани, а затем тихий щелчок. Из узкого зазора под решеткой, куда обычно прихожане просовывали записки, показался узкий, прямоугольный конверт из плотной черной бумаги. На нем сургучом был отпечатан тяжелый оттиск креста.

— Что это? — Стелла недоверчиво уставилась на конверт.

— Твое искупление, — Маттео снова приблизился к сетке, и его дыхание коснулось её губ сквозь дерево. — Внутри пять заданий. Пять безумных вызовов, которые ты выполнишь здесь, в Риме, под моим чутким руководством. Каждое задание — это шаг по лезвию ножа между твоим приличием и твоими самыми потаенными фантазиями. У тебя есть полторы недели.

Стелла опешила, глядя то на черный конверт, то на строгий силуэт падре Маттео.

— А если я откажусь? Если я просто уйду, заберу вещи и улечу обратно?

Маттео тихо, вкрадчиво рассмеялся. Этот смех прошил её насквозь, заставив сжаться всё внутри.

— Ты не уйдешь, Стелла. Искусствоведы слишком любопытны, а грешники — слишком падки на продолжение игры. Ты ведь хочешь узнать, как далеко готов зайти святой отец, который уже нарушил ради тебя обет? Вскрывай конверт. Твое первое задание начинается сегодня вечером. В месте, где контрасты Рима видны лучше всего.

Стелла опустила взгляд на черный конверт. Плотная бумага казалась обжигающе тяжелой, а багровый сургучный оттиск с крестом выглядел как настоящая печать дьявола, заключившего с ней сделку. Ее пальцы дрожали, когда она подцепила край конверта. Раздался сухой, трескучий звук ломающегося воска.

Внутри оказалась лишь одна карточка из дорогого картона. На ней безупречным, каллиграфическим почерком с острыми росчерками было выведено всего несколько строк на английском:

«Задание первое. Вечер в Трастевере. Бар "San Calisto". Надень свое вишневое платье, но оставь белье в комнате отеля. Сядь за угловой столик у окна. Закажи бокал неббиоло и жди. Твой исповедник будет наблюдать».

У Стеллы перехватило дыхание. Она перечитала строчки трижды, отказываясь верить собственным глазам. Жаркая волна стыда и одновременного, дикого, пульсирующего возбуждения ударила в голову.

— Вы с ума сошли… — выдохнула она в темноту решетки. — Это… это чистое безумие. Я не стану этого делать! Вы не имеете права приказывать мне!

— Я не приказываю, Стелла, — бархатный голос Маттео за сеткой прозвучал пугающе спокойно и мягко. — Я лишь предлагаю тебе сбросить маску правильной девочки, которой ты так отчаянно пытаешься казаться. В ту ночь ты отдалась мне без остатка потому, что твоё тело жаждало этой свободы. Так почему ты бежишь от нее сейчас?

— Потому что вы священник! — Стелла почти перешла на крик, но вовремя прикусила язык, вспомнив, где находится. — Вы должны наставлять на праведный путь, а не… не заставлять меня ходить по барам без белья!

— Чтобы понять, что такое свет, нужно до конца изучить темноту, дитя мое, — в его интонациях снова скользнула та самая порочная, сводящая с ума усмешка. — Твой первый урок начнется ровно в девять вечера. Если ты не придешь — игра окончена, и ты больше никогда меня не увидишь. Но если ты явишься… ты узнаешь, насколько сладким может быть истинное послушание.

С той стороны решетки раздался легкий шорох сутаны. Маттео поднялся со скамьи. Стелла увидела сквозь щели деревянного экрана, как его высокий черный силуэт на мгновение загородил тусклый свет, а затем дверь соседней кабины тихо скрипнула.

Он ушел.

Стелла осталась одна в душной, полутемной исповедальне. Она судорожно сжимала в руке черную карточку, а сердце колотилось в груди как сумасшедшее. На часах было четыре дня. У нее оставалось всего пять часов на то, чтобы принять самое опасное решение в своей жизни.

Глава 3: Не кричи, Господь услышит!

Стелла была там ровно в девять вечера. Разумеется, она пришла. Все пять часов до назначенного времени ее рассудок отчаянно бунтовал, но тело, помнящее умопомрачительные ласки падре, сделало выбор за нее.

Она сидела за угловым столиком у самого окна в шумном, прокуренном баре «San Calisto». В Трастевере бурлил веселый, хмельной итальянский вечер, с улицы доносился смех и звон бокалов, но Стелла не видела и не слышала ничего вокруг. Она неимоверно нервничала. Каждый раз, когда падал легкий сквозняк от входной двери, шелк вишневого платья шевелился, и Стелла с замиранием сердца ощущала непривычную, дразнящую прохладу без белья. Эта нагота под тонкой тканью казалась ей вызывающей, почти осязаемой для окружающих. Руки девушки дрожали, когда она сжимала ножку бокала с темным, терпким неббиоло.

Внезапно, сквозь гул бара, чья-то большая, горячая ладонь уверенно легла ей прямо между лопаток. Стелла вздрогнула, но не успела даже обернуться — ладонь медленно, с легким нажимом провела вниз, очерчивая изгиб позвоночника к самой пояснице. Мгновенно долетел знакомый до головокружения аромат: горький цитрус, дорогая кожа и сухой шлейф ладана.

Маттео наклонился и мимолетно, едва касаясь губами, поцеловал ее в затылок, в самую макушку, заставив ее кудри дрогнуть. Откинув полы легкой куртки, он спокойно сел рядом на деревянный стул, будто так и надо, будто они были обычной римской парой на свидании. На нем снова была простая черная хлопковая рубашка с подвернутыми рукавами — никакой сутаны, никакой жесткой колоратки. Только фиалковые глаза горели прежним, опасным блеском.