Живущая во снах

— Боже, Дашка, как вкусно. Ну как ты это делаешь?

— Это бабушкин рецепт. Я тебе уже не раз говорила. Ты сто раз просила и сто раз забывала записать.

–- Потому что я журналист, а не кулинар, — вздохнула Ксения с улыбкой. — В моей профессии главное — слова, а не пропорции. Словами жонглировать умею, а с мукой увы, гармония не складывается.

— Да, ты у нас мастер заговаривать зубы, — ухмыльнулась Даша. — Пойдём-ка лучше взглянем на щенков? Бедные пушистики, наверное, мечтают о минутке покоя.

Щенки оказались именно такими, как описывал Лёша: четырьмя пушистыми рыжими колобками на неестественно коротких лапах, с огромными локаторами-ушками и куцыми, энергично виляющими хвостиками, которые и впрямь приводили в движение всю заднюю половину туловища. Ксения взяла одного на руки — самого мелкого, с белой звёздочкой на лбу, — и он тут же лизнул её в подбородок шершавым, тёплым языком, а потом вздохнул и уснул, свернувшись калачиком в её ладонях.

— Я хочу этого, — немедленно и категорично заявил подбежавший Лёша.

— Ты хочешь всех, — заметил муж, опускаясь на корточки рядом и почесывая самого бойкого щенка за ухом.

— Нет, вот этого. Который спит. Он спит, как я. Значит, мы похожи.

Полина в это время сидела на корточках перед другим щенком и с серьёзным видом вела переговоры:

— Ты будешь мой, и мы будем тебя называть Пышка. Понял? Пыш-ка. Пото-му что ты пу-шис-тый.

— Пышка — не имя для мальчика, — авторитетно заявил Лёша, не отрывая взгляда от своего избранника.

— А он не мальчик, — отрезала Полина.

— Откуда ты знаешь?

— Потому, что она лозовая. — Показывая пальчиком на шнурочек висевший на шее щенка, а у мальчиков синяя. — Я знаю. Я умная.

Ксения вздохнула и посмотрела на мужа в поисках поддержки. Тот, подперев щёку кулаком, стоял у перил, и с умилением наблюдал за детьми. Он пожал плечами с видом полной капитуляции:

— Я в эти споры не лезу. Меньше знаешь — крепче спишь. Решайте сами, дамы.

— Мы возьмём мальчика, — приняла окончательное решение Ксения, гладя спящий рыжий комочек. — Но не сегодня. Через месяц, не раньше. Он должен ещё побыть с мамой, окрепнуть.

— Целый месяц? — Лёша поднял глаза, полные такого вселенского ужаса, будто ему объявили конец света и каникулы одновременно.

— Целый месяц, — твёрдо повторила Ксения. — За это время ты докажешь, что готов взять за него ответственность.

— Я докажу! Вот увидишь!

— Посмотрим, — улыбнулась она, возвращая щенка в корзинку к братьям и сёстре.

Они попили чай ещё раз, уже в саду, под старой яблоней, усыпанной завязью. Даша завернула остатки пирога с собой, и Ксения пообещала, что в следующий раз приедет не с пустыми руками.

— Ты не умеешь готовить, — ласково напомнила Даша.

— Я привезу вино и сыр. Красное, сухое, то самое. Уж в винах-то я разбираюсь, это вам не щенков выбирать!

— Идёт. Тогда жду вас через месяц. Хорошей вам прогулке в парке. Люблю тебя!

***

Парк встретил их запахом жареных каштанов и сладкой ваты — аромат плыл над аллеями, смешиваясь с детским визгом, переливчатым смехом и далёкой музыкой каруселей. Это был старый парк — не тот кислотный, пластиковый, что в реальности, а настоящий, словно выплывший из далёкого детства: с расписными лошадками, чьи гривы поблёскивали позолотой, с цепочной каруселью, что поднимала в самое небо, кружа так плавно, будто облака сами несли тебя ввысь, и с тиром в тени раскидистого клёна.

Лёша потребовал американские горки сразу, как только увидел их из-за деревьев: красные вагоны, петляющие между соснами, манили высотой и скоростью. Полина захотела на лошадок, причём непременно на белую с розовой гривой. Пришлось разделиться, и Ксению это устраивало: ей досталась карусель и дочкина ладошка в своей руке.

— Я с Лёшей, на экстремальный фронт, — сказал муж, беря сына за плечо. — А вы, дамы, на лошадок. Только без глупостей.

— Ну что ты, какие глупости? — Ксения лукаво улыбнулась.

— Максимум — три круга галопом и один — с закрытыми глазами. Это моя фишка, — передразнила Ксения. И он хмыкнув, поцеловал её в висок.

Ксения уселась на карусель, придерживая Полину, которая счастливо визжала на каждом круге, обнимая лошадку за пластиковую шею. А сама Ксения смотрела в сторону горок и видела, как муж стоит в очереди, держа Лёшу за руку, и что-то ему объясняет, показывая в высокое, чистое небо. Солнце светило ему в спину, и на одно короткое, пронзительное мгновение ее пронзила мысль, что это скоро все закончиться. Сердце сжалось, а потом отпустило.

Сейчас, они были рядом, настоящими, живыми, осязаемыми, говорили с ней, смеялись. И она решила просто быть благодарной.

После карусели они купили мороженое в киоске, раскрашенном под пряничный домик. Ксения взяла пломбир в вафельном стаканчике — белый, сливочный, с ледяными кристалликами, которые таяли на языке и отдавали ванилью. Муж взял фисташковое в рожке и кормил её со своей ложки, когда она доела своё. Лёша, разумеется, взял шоколадное и вымазался с ног до головы, превратившись в далматина. Полина выбрала клубничное, съела ровно один розовый шарик, а вафельный стаканчик скормила уткам.

Утки в пруду выглядели очень довольными: пухлые, с гладкими пёрышками, они плавали кругами и поглядывали на людей с дружелюбным любопытством. Бабушка с соседней скамейки кидала им хлеб, а они подплывали, чуть ли не кивая в благодарность, но ели не спеша.

— Не торопятся, — улыбнулся муж.

— Зато теперь точно торопятся, — рассмеялась Ксения, увидев, как утки устремились к месту, куда Полина бросила остатки рожка. — Значит, сегодня у них банкет.

Утки крякали, дети хохотали, а Ксения вдруг поймала себя на мысли — ясной и острой, как бритва, — что она не помнит, когда в последний раз была так счастлива в реальной жизни. Не «когда в последний раз снилось», а просто — была. В реальности такого не случалось вовсе. Ни разу. Эта мысль могла бы её ранить, но сейчас — нет. Не здесь во сне. Тут она просто жила.

Обедали они в маленьком кафе на берегу пруда. Заказали пиццу с тонким, хрустящим тестом и большим количеством сыра, супчик из детского меню для Полины и салат из рукколы с помидорами черри, который Леша обозвал «травой для кроликов» и есть отказался наотрез. Зато пиццы умял три огромных куска и попросил добавки. Муж подливал Ксении ледяной домашний лимонад, от которого у неё на губах оставалась лёгкая кислинка, и рассказывал, как в прошлом году они с Андреем пытались починить забор, но что-то пошло не так, и они в итоге разобрали еще и половину веранды.

— Ты мог бы просто вызвать мастера, как все нормальные люди, — заметила Ксения, облизывая пальцы.

— А какой в этом кайф? — искренне изумился он. — Мастер пришёл бы, всё починил. Скука смертная.

— В том, что забор и веранда остались бы целы.

— Зато теперь у нас есть история, — его глаза смеялись, тёплые, зелёные, с золотыми крапинками.

Ксения посмотрела на него, на рассыпавшиеся по лбу волосы, на морщинки-лучики у глаз, и снова почувствовала то самое тепло, что разливается от груди к кончикам пальцев, и сердце, полное до краёв, которое, кажется, не помещается в грудной клетке. Как тесно ей было с этим счастьем.

***

Домой вернулись к вечеру, когда солнце уже золотило верхушки деревьев и воздух стал гуще, прохладнее. Дети устали до полной капитуляции: Лёша уснул в машине, привалившись головой к сестре, а Полина, которую разбудили при парковке, немедленно закапризничала и потребовала мультики и «ещё один стаканчик моложеного, мам, ну позалуйста».

Ужинали быстро и просто: паста с куриным филе и сливочным соусом, которую Ксения приготовила на скорую руку, прямо в шёлковом халате, пока муж мыл детей в ванной и слушал Лёшину расширенную лекцию о том, почему корги лучше всех собак в мире.

Потом уложили детей спать: Полина потребовала сказку про щенка, который потерялся, но нашёл дом. Ксения придумывала на ходу, уютно устроившись на краю её кровати, — про корги, которого по настоянию сына назвали Гамлетом, и который долго бродил по свету, пока не понял: дом — это не стены, не конура и не место на карте. Дом — это люди, которые тебя ждут, даже когда ты ещё не пришёл.

— Как мы, — сонно пробормотал Лёша, зарываясь носом в подушку. — Ксения нежно поцеловала его в лоб.

Полина уснула ещё быстрее, зажав в кулачке край любимого одеяла. Ксения поправила ей разметавшиеся по подушке волосики, выключила розовый ночник в виде зайца и на цыпочках вышла, притворив за собой дверь с тихим, мягким щелчком.

На кухне горела всего одна свеча — её неровное, живое пламя отбрасывало пляшущие тени на стены и делало комнату таинственной, почти незнакомой.

Муж сидел за столом, перед ним стоял бокал красного вина, а рядом — второй, наполненный на треть и явно предназначенный для неё. Он смотрел на неё сквозь пламя свечи, и тени делали его лицо то моложе, то старше, то совсем мальчишеским, но всегда — бесконечно, ошеломляюще любимым.

— Уснули? — спросил он, и голос его звучал ниже обычного, интимнее.

— Как убитые. Я еле сбежала от Лёши, он даже во сне что-то бормотал про корги.

— Значит, мы свободны до утра.

Ксения села напротив, взяла бокал. Вино было терпким, тяжёлым, с глубоким вишнёвым привкусом и долгим согревающим послевкусием, именно такое, какое она обожала. Они молчали несколько минут, просто глядя друг на друга поверх пламени, и в этом молчании было больше слов, чем в любом диалоге.

— Ты сегодня очень много смеялась, — сказал он наконец, ставя бокал на стол и продолжая смотреть на неё тем самым взглядом: пристальным, изучающим, наполненным. — Я люблю, когда ты смеёшься.

— Ты сегодня много на меня смотрел, — ответила она, чувствуя, как от вина щёки начинают теплеть.

Он усмехнулся краешком губ, дав понять что понял намёк, поднёс бокал к губам, сделал глоток. Потом поставил его и медленно, обстоятельно обошёл стол.

Встал за её спиной, положил горячие, тяжёлые ладони на плечи и начал массировать — мягко, глубоко, большими пальцами разминая тугие узлы, о существовании которых она даже не подозревала.

— У тебя всегда напряжена шея, — сказал он тихо, почти ей в ухо. Голос его вибрировал где-то у затылка, и по телу пробежала тёплая волна. — Я должен делать это чаще.

Он наклонился ниже, поцеловал её в макушку — нежно, едва касаясь губами. Потом в висок. Потом в уголок губ. Ксения закрыла глаза и откинула голову ему на грудь, слыша, как гулко и ровно бьётся под рубашкой его сердце. Вино тёплой волной бродило в крови, свеча мерцала, отбрасывая на стены их слившиеся тени, и весь мир сузился до этой кухни, до его рук, до его дыхания у её уха.

— Идём, — выдохнул он, и она не спросила куда.

Призрачный лунный свет наполнял спальню, он пробивался сквозь тонкие шторы и ложился на смятую постель серебряными, переливчатыми дорожками.

Ксения стояла к нему спиной, ощущая, как его пальцы медленно скользят вдоль пояса её атласного халата, неспешно развязывая узел. Ткань мягко шелестела, послушно соскальзывая вниз. Его взгляд невольно задержался на ажурном узоре нижнего белья, которое отливало жемчужным цветом на фоне смуглой, чуть мерцающей кожи.

Он задержал дыхание, заворожённый этим чувственным зрелищем: лёгкое, почти невесомое кружево едва касалось кожи, создавая иллюзию защиты, но настолько тонкую, что она лишь подчёркивала наготу.

— Можно я сам? — спросил он шёпотом, касаясь губами её затылка.

Он провёл пальцами вдоль края кружева, будто изучая границу между тканью и кожей. Затем мягко завёл их под невесомую ткань, скользнул по изгибу упругих ягодиц — медленно, дразняще. Она затаила дыхание, и чуть качнулась ему навстречу, трусики послушно соскользнули, и с тихим шелестом упали к ногам невесомой лужицей.

Ксения не пряталась, не скрещивала рук на груди. Здесь, в этом теле, она не чувствовала стыда. Она чувствовала себя красивой. Желанной. Настоящей.

Он разделся сам — быстро, без кокетства, потому что слишком хотел прижаться к ней, скорее, немедленно. И когда они остались обнажёнными, стоя лицом к лицу в столбе лунного света, он провёл ладонью от её ключицы вниз, по животу, и она выдохнула — протяжно, с тихим стоном, который копился весь день.

— Ты прекрасна, — сказал он, и в голосе звенела та самая искренность, от которой у неё обычно подкашивались колени.

— Я знаю, — прошептала она, глядя ему в глаза снизу вверх. — Но повтори еще раз. Пожалуйста.

Он повторял — губами, пальцами, ладонями, взглядом. Они опустились на прохладные, пахнущие свежестью простыни, и время перестало для неё существовать. Не было ни завтра, ни вчера, ни того мира, что остался за порогом этого сна. Было только тепло его кожи — смуглой, гладкой, нагретой, и запах — его запах кедровый, древесный, с едва уловимыми нотками лимона.

Его руки скользили по её спине, задерживаясь на изгибе талии, её пальцы зарывались в его волосы, сжимались на плечах, слегка царапали кожу. Поцелуи, то медленные, глубокие, тягучие, с прикусами, то вдруг жадные, почти отчаянные.

Он провёл губами вдоль её шеи, задержался у пульса, чувствуя, как тот бьётся всё чаще под его губами.

— Я тебя люблю, — сказал он, когда она была уже на самой грани, когда дыхание сбилось и мир поплыл. — Ты слышишь? Люблю. Люблю так, что больно.

Она тихо всхлипнула, выгнулась навстречу, прижимаясь к нему всем телом.

— Докажи, — выдохнула она, обхватывая его ногами и притягивая ближе. — Докажи, пожалуйста. Ещё...

Он замер на мгновение, глядя ей в глаза — в них плескалось что-то первобытное, необузданное, полное желания и доверия.

И он доказывал — снова и снова. Его губы спустились ниже, к груди, а руки скользили вдоль тела, запоминая каждый изгиб. Она стонала, путалась пальцами в его волосах, то притягивала ближе, то слегка отталкивала, будто не могла решить, хочет ли замедлить этот вихрь ощущений или наоборот — ускорить его.

— Не останавливайся — прерывисто выдохнула она. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Не остановлюсь, — глухо отозвался он, сжимая её бёдра. — Ты моя. Моя...

Она забыла, как дышать. Всё её тело стало одной сплошной, звенящей искрой, готовой вспыхнуть и осыпаться пеплом. Каждая клеточка дрожала от напряжения, от предвкушения, от этой сладкой, мучительной границы между «ещё» и «уже».

Её пальцы впились в его плечи, спина выгнулась дугой, дыхание оборвалось на долгие мгновения, а затем пришло рваными, прерывистыми вдохами. В самый пик, в ту секунду, когда всё внутри сжалось в сладкой судороге и мир взорвался ослепительными вспышками, — раздался звонок.

Резкий. Металлический. Ненавистный до зубовного скрежета.

Трель будильника разорвала тишину спальни, как нож — шёлк.

Ксения распахнула глаза. Мир, ещё секунду назад полный тепла и близости, вдруг стал чужим и холодным.

Она лежала не двигаясь, боясь пошевелиться, и чувствовала, как тепло уходит из тела — медленно, неумолимо, словно кровь отливает в ледяные конечности. Как исчезают его руки, его дыхание, его запах. Как растворяется в воздухе лунный свет, оставляя лишь серую взвесь будничного утра. Как пустеет постель, физически, тактильно.

— Нет, — прошептала она и голос сорвался. — Нет... нет, нет...

Но утро уже наступило. Реальное, холодное, равнодушное, со своим неумолимым расписанием, которое не считалось ни с чьими снами.

А он остался там, в субботней ночи, с недопитой лаской, с её именем на губах.

Кролик Шмяк завозился в клетке, загремел кормушкой требуя завтрак. За стеной зашумела вода в кране: мама включила чайник и завела свою утреннюю пластинку, привычно ворча на всё подряд. «Кран скрипит, как несмазанная телега. Чайник еле греется. Опять чашка на столе...» — доносилось сквозь стену, словно без этих ежедневных причитаний утро не считалось начавшимся.

Ксения зажмурилась до боли, до белых вспышек под веками.

Но этот сон уже ушёл. Исчез, как исчезает вода в сухой песок.

И не вернётся. Никогда.

Она села на кровати и посмотрела на свои руки. Бледные руки из реальной жизни, с тонкими пальцами и коротко остриженными ногтями. Без изящного обручального кольца.

— Ничего, — сказала она себе вслух, сглатывая комок, стоящий в горле, и голос прозвучал глухо. — Ничего. Это не последняя ночь.

Но внутри, под рёбрами, в том месте, где только что жило огромное, переполнявшее её счастье, сейчас была только пустота. И эта пустота, словно голодный зверь, выла и требовала того, что невозможно удержать. Той семейной жизни. Тех детей. Того мужчины с тёплыми руками и драконом на лопатке. Того чувства, что ты на своём месте, что тебя ждут, что ты нужна.

Шмяк снова загремел кормушкой.

— Сейчас, тиран, — прошептала Ксения, спуская ноги на холодный пол. — Сейчас, уже иду.

3. Обрывки прошлого

Она быстро справилась. Потому что привыкла.

Двадцать лет таких пробуждений — двадцать лет, как её каждое утро вышвыривают из рая в эту комнату с треснутым потолком и обоями, помнящими ещё Советский Союз. Первое время, в раннем детстве, она просыпалась и плакала навзрыд, уткнувшись в подушку, чтобы не услышала мама. Не могла объяснить, ни маме, ни себе самой почему ей так больно. Почему минуту назад она была в замке, летала над облаками вместе с людьми, которых любила больше жизни, а теперь её, словно преступницу, заперли в сером мире, где даже мультики по телевизору идут по расписанию.

Потом она научилась не плакать. Научилась выныривать из сна, как водолаз, поднимающийся с глубины без декомпрессии, — резко, на грани кессонной болезни. Хватать ртом спёртый воздух реальности и идти дальше. В школу, в универ, на работу. Жить.

Она никогда не знала, почему это происходит именно с ней.

В детстве ей казалось, что так у всех. Что все дети по ночам живут другими, тайными жизнями, а днём просто забывают или делают вид, что забыли. Так было проще думать, что ты не одна такая. Но однажды, когда ей было лет девять, отец тогда уже ушёл из семьи, переехал в другой город и звонил только поздравить с днем рождения. Он вдруг набрал её номер ночью. Не маме, а именно ей. Голос был чужим, тревожным, совсем не таким, каким она его помнила.

«Ксюша, — спросил он осторожно, словно ступая по тонкому льду, тебе снятся необычные сны? Ну, очень яркие? Где ты не одна? Где всё как по-настоящему?»

Она испугалась. Не потому, что сны были страшными, нет, они никогда не были страшными, а потому, что отец никогда в жизни не интересовался её снами. И голос у него был такой, будто он спрашивал не просто о личном, а о чём-то запретном. О чём-то, о чём нельзя говорить вслух.

«Нет, — соврала она, прижимая трубку к уху и чувствуя, как колотится сердце. — Обычные. Как у всех».

Он помолчал, и в трубке было слышно, как он тяжело и неровно дышит. «Хорошо, — сказал он наконец. — Если что-то изменится, сразу звони мне. В любое время. Я приеду».

Она не позвонила. Ни разу. А через год, когда мама в очередной раз отчитывала её за «Вечно витаешь в облаках. Сидишь, как сонная муха! Посуда себя не помоет!» и за то, что она «Не слушается и огрызается на мать!», Ксения не выдержала. Взорвалась. Выложила всё разом — про сны, про другие миры, про то, что она там не одна, а с людьми, которые ей дороже всех на свете. Про то, что во сне ей лучше, чем здесь, в этой душной квартире, и однажды она уснёт и никогда не проснётся.

Мама побелела так, что Ксения испугалась за её сердце.

Через неделю, Ксению положили в больницу. Какую-то детскую, с белыми до тошноты стенами и тётей в белом халате, которая задавала странные, скользкие вопросы и записывала ответы в толстую тетрадь.

«— Ты слышишь голоса в голове? — спрашивала тётя, глядя на Ксению поверх очков.— Нет, — пожала плечами Ксения. — Только ваши и медсестёр. А что, надо какие-то другие слышать?

— Тебе кажется, что кто-то управляет твоими мыслями? Что кто-то хочет тебе навредить?

— Управляет мыслями? — Ксения нахмурилась, пытаясь понять. — Как в фильмах про роботов? Нет, никто не управляет. Я сама решаю, что делать.

— Ты хочешь причинить себе вред? Ты думаешь о смерти?

— Фу, нет! — девочка невольно передёрнула плечами. — Зачем вы такое спрашиваете? Я просто хочу домой, к маме. Хочу смотреть мультики.

— Почему ты тогда не разговариваешь и не играешь с ребятами?— Потому что — Ксения на мгновение замялась, потом тихо добавила: — Потому что мне было грустно. И всё казалось каким-то неправильным.

— Понятно, — тётя что-то записывала в тетрадь и чуть смягчив тон продолжала. — А с кем ты обычно делишься грустью? С мамой? С подружками?

— Ни с кем, у меня нет здесь друзей— Ксения опустила глаза.

— А где есть? — Не унималась тетя.

— Во сне. — Произнесла Ксюша совсем шёпотом».

Ответы записывались, подшивались, анализировались.

Она плохо помнит то время. Как будто-то всё это было не с ней. Словно кто-то взял и вырезал кусок плёнки из фильма её жизни тупыми ножницами, оставив только обрывки: запах лекарств, горький и тошнотворно-сладкий одновременно. Капельница с прозрачной жидкостью, булькающей в такт секундной стрелке. Мамины красные, воспалённые глаза, которая плакала каждый раз, когда приходила, и от этого Ксении было ещё хуже, чем от капельницы.

В какойто момент, с внезапной ясностью, какой бывает только на краю отчаяния, она осознала: нужно замолчать. Навсегда. Ксения быстро научилась говорить то, что от неё ждали. Это оказалось до боли просто. Ведь она всю жизнь угадывала чужие ожидания. В этом был её дар и её проклятие.

«— Я всё выдумала, — твёрдо сказала Ксения врачу, глядя ей в глаза на очередном обходе. — Просто я мечтала стать писателем, я решила ну, сочинить про сны. Думала, если придумаю про другие миры, со мной будут дружить. А так — мне снятся мультики, школа, иногда соседский кот. Обычные сны. Я здорова, и мне правда лучше».

Её выписали. Мама больше никогда не спрашивала про сны — ни единого раза. И Ксения больше никогда ни кому про них не рассказывала.

Она научилась справляться с утренней пустотой, потому что иначе — снова белые стены, снова капельница, снова мамины заплаканные глаза. Потому что сны — это единственное, что у неё есть. Единственная отдушина, единственная настоящая жизнь. И она никому не позволит их отнять. Ни врачам, ни маме, ни даже самой себе.

***

Сегодня пятница. Сегодня по расписанию нужно мыть голову.

Ритуалы. Они держали её жизнь, как обручи держат рассохшуюся бочку. Без них она рассыпалась бы в ту же секунду, как открывала глаза. Четверг — значит хвостик. Пятница — мытьё головы. Суббота — отдых и кино. Воскресенье — уборка, смена постельного белья и разбор скопившихся за неделю рабочих заметок.

Она встала, налила Шмяку свежей воды в поилку и насыпала корма с горкой. Тиран сегодня был особенно громогласен. Он грозно фыркал и, кажется, готовил очередной переворот. Закончив с утренними хлопотами, она ушла в душ. Горячая, почти обжигающая вода стекала по спине, по плечам, по бёдрам, смывая остатки ночной субботы. Его пальцы. Его губы. Его шёпот у самого уха: «Ты прекрасна. Я люблю тебя. Ты моя». Под теплой струёй она закрыла глаза и позволила себе всего три секунды, чтобы вспомнить каждое его прикосновение.

Потом резко очнулась.

— Хватит, — сказала она вслух, глядя на своё расплывчатое в запотевшем зеркале отражение. — Его больше нет и никогда не будет. Сегодня будет новая ночь. Справишься.

Она вытерлась жёстким полотенцем, тщательно просушила волосы, слегка прихватив их заколкой у виска чтоб они не лезли в лицо и не раздражали кожу. Надела чистые джинсы и очередной чёрный мешковатый свитер, спасительный в своей бесформенности.

Мама уже гремела на кухне. Она взбивала яйца так яростно, словно пыталась пробудить бурю в стакане — и заодно всех соседей.

— Ты сегодня рано, — заметила она, подозрительно прищурившись, словно ранний подъём дочери был симптомом опасной болезни.

— Я не рано, я по расписанию, — спокойно поправила Ксения, и с достоинством плюхнулась на табурет.

—Ты завтракать будешь? Или опять доширак на работе? — мама поджала губы и упёрла руки в бока.

— Мам, это не доширак, это экспресс-рацион современного человека. Просто экономия времени.

— Это называется «жрёшь химию» — и губишь свой желудок.

— Ладно, я позавтракаю. Пахнет очень вкусно! — Ксения глубоко вдохнула аппетитный аромат и вдруг осознала, что очень голодна.

— У меня первое занятие в девять, — сообщила мама, ловко раскладывая по тарелкам пышный омлет с помидорами. — Дети сегодня цветы сажают в горшочки. Надо зайти еще купить перчатки и пакетики с семенами не забыть. — Она говорила это почти машинально, будто сама с собой, по привычке проговаривая вслух свои мысли.

Ксения взяла вилку, аккуратно поддела кусочек омлета, подхватила ломтик помидора и с искренним удовольствием отправила в рот. Вкусно. По-домашнему, тепло, правильно.