Живущая во снах

Ксения машинально нащупала под свитером тонкую серебряную цепочку. Иконка была на месте — маленькая, с потускневшим ликом святого. Она носила её столько, сколько себя помнила, и всегда была уверена, что это мамин подарок.

— Странно, — прошептала она, вытаскивая иконку из-под свитера и разглядывая её так, будто видела впервые. — Я всю жизнь думала, что это ты мне подарила. Почему я не помню того дня? Восемь лет — это ведь не грудной возраст, я должна была запомнить.

— Ну, у тебя была высокая температура, почти тридцать девять, — мама пожала плечами, но в голосе её не было уверенности. — Хотя да, было ещё кое-что странное. Ты проспала тогда почти сутки. Когда я всё-таки решилась тебя разбудить, то ты была абсолютно здорова. Ни температуры, ни слабости, как будто-то и не болела вовсе. Зуб тебя больше не беспокоил, и ты сияла как солнышко. Ты вообще в детстве быстро поправлялась, но не настолько же.

Ксения замолчала, глядя на иконку. В голове, где-то на самой границе сознания, зашевелилось что-то тёмное, непонятное, словно память пыталась пробиться сквозь толстый слой ваты, но не могла.

— Пообещай, что хотя бы подумаешь насчёт поездки, — мама долила ещё вина и протянула ей рюмку. — Не отказывайся сразу. Это всё-таки твоя кровь. И, может быть, она хочет сказать тебе что-то важное. Что-то, о чём нельзя по телефону.

Ксения чокнулась с мамой. Хрусталь снова запел тонко, протяжно. Звук повис в воздухе, как серебряная нить между прошлым и будущим.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я подумаю. Обещаю.

Они выпили. Ксения отодвинула тарелку, есть совершенно расхотелось. Внутри росло странное, тревожное чувство, похожее на то, что бывает перед грозой, когда небо ещё чистое, но воздух уже звенит от напряжения.

— Мам, — сказала она, чувствуя, как вино развязывает язык, — раз уж у нас вечер откровений можно спросить?

— Спрашивай.

— Почему ты тормозишь с Виктором? Я же вижу. И не только я, весь двор уже судачит. Если ты думаешь, что я буду против или осужу, то зря. Я наоборот только за. Я даже рада за тебя.

Мама открыла рот от изумления. Она хоть и привыкла к дочерней прямолинейности, но не ожидала, что Ксения знает и сама начнёт разговор о её личной жизни.

— С Виктором? — переспросила она с интонацией, которая должна была изображать непонимание, но вышло фальшиво. — О чём ты?

— Мам, ну хватит уже, — Ксения мягко улыбнулась. — Мне тётя Вера вчера всё рассказала, во всех подробностях: и про цветы, и про то, как он тебе пальто подаёт, и как в кино звал. Видно же, что он тебе небезразличен. Вон, с телефоном не расстаёшься, улыбаешься, когда никто не видит. Я за тебя рада, честно.

Мама покраснела — густо, по-девичьи. Ксения и не помнила, чтобы мама вообще умела краснеть.

— Может, хватит уже играть в шпионов? — продолжила Ксения. — Пригласи его в гости. Я обещаю вести себя прилично и держать язык за зубами.

Мама вдруг отставила рюмку, пододвинула свой табурет вплотную к Ксении и крепко, порывисто обняла её. От неё пахло вином и сладковатым восточным ароматом, теми самыми духами, которые она доставала лишь по праздникам, и которые всегда напоминали Ксении детство.

— Знаешь, — сказала она тихо, всё ещё прижимая дочь к себе, — я сама не ожидала, что у нас может что-то получиться. Мне казалось, что в моём возрасте, после стольких лет одиночества, уже всё — поезд ушёл, конечная станция, выходите из вагона. Но он настойчивый... Спасибо тебе. За то, что не осуждаешь.

— Он тебе правда нравится?

Мама помолчала, и Ксения почувствовала, как её плечи чуть расслабились.

— Он не Ален Делон, — сказала она наконец с тихим смешком. — Но говорит красиво. И слушать умеет. С ним как-то надёжно. А мне в моём возрасте только это и нужно. Рядом с ним я снова чувствую себя женщиной.

— Ну вот и решили. Сходите наконец-то в кино, как нормальные люди. И хватит прятаться.

— Я так устала сегодня, — вдруг сказала мама, отстраняясь и вытирая глаза. — И ты устала. Давай спать? Завтра трудный день, если ты решишься ехать.

— Если честно, я пока ничего не решила. Голова не соображает. День был совершенно не по плану. Я тоже пойду спать.

— Тогда я разбужу тебя в семь, — мама поднялась, собирая посуду. — Поезд в 10:20, если надумаешь. И не переживай, съездим вместе.

— Хорошо.

Мама снова обняла её, уже в дверях, и поцеловала в макушку.

— Спокойной ночи, доченька. Я рада, что мы поговорили. И что бы ты ни решила насчёт бабушки, знай: я тебя поддержу.

Ксения ушла в свою комнату, плотно прикрыла дверь и легла в постель, хотя было ещё только девять вечера. Но ритуал был нарушен, фильм смотреть не хотелось, всё равно уже ничего не исправить. День, который начинался с субботней идиллии и закончился вестью о бабушке, выбил её из колеи.

Она долго лежала без сна, глядя в тёмный потолок разглядывая паутину трещин. Мысли лезли в голову, как тараканы на тёплой кухне. Крутила в пальцах серебряную иконку на тонкой цепочке, и та холодила кожу. Думала об отце, таком чужом, далёком человеке, который вдруг всплыл из небытия. О бабушке, которую она совсем не помнила. О том, что у неё нет на них обиды, ни на того, ни на на другого. Это даже не равнодушие. Её всё устраивало и так. Но почему она не может вспомнить тот день? Почему память словно отрезана тупым ножом?

Закрыв глаза, Ксения почувствовала, как её накрывает волна воспоминаний и противоречивых эмоций. Перед внутренним взором возникли образы: зелёные глаза с золотыми крапинками — далёкие, но всё ещё живые в памяти; губы Коли, такие настойчивые и чужие; и наконец — мамины руки, обнимающие её с неожиданной, почти забытой нежностью.

«Поехать или нет?». — Думала она, проваливаясь наконец в сон.

Она не решила сейчас. Но где-то глубоко внутри, под рёбрами, уже зрело странное, тревожное чувство — предчувствие того, что эта поездка изменит всё. Или, возможно, вернёт то, что она потеряла много лет назад и даже не помнила, что теряла.

Сон подхватил её мягко, почти нежно, унося в темноту, и на самой границе между явью и забытьём ей почудилось, что кто-то шепчет её имя. Далёкий, сухой, надтреснутый, старческий голос, но властный. Бабушкин? Или просто ветер шуршит за окном, в голых ветках тополей?

Она не поняла.

И не хотела понимать. Пока что.