Живущая во снах

Но сегодня, хотелось чего-то запретного, острого, приправленного глютаматом. Пусть даже это «вкусненькое» привезут в пластиковых контейнерах.

Дома она, словно тень, прошмыгнула мимо мамы, которая, уютно устроившись в кресле, смотрела очередной бесконечный сериал — мыльную оперу про измены, коварные интриги и богатых негодяев, страдающих от собственной вседозволенности.

Мама даже не обернулась, увлеченная экранными страстями, только буркнула в пространство:

— Еда на плите. Суп с фрикадельками и гречка с котлетой. Всё горячее, всё с материнской заботой.

— Я уже заказала доставку, — коротко ответила Ксения, стягивая опостылевший свитер.

— Ну и зря, — вздохнула мама, не отрываясь от экрана, где героиня как раз заламывала руки.

— В этих твоих доставках одна химия. А у меня куриный супчик, свежий, полезный, как ты в детстве любила.

— Спасибо, мам, в другой раз, — бросила Ксения, ускоряя шаг в сторону своей комнаты, словно за ней гнались.

— Как знаешь, — вздохнула мама, не отрываясь от экрана.

Когда курьер принес заказ, Ксения сервировала ужин по-своему: себе — дымящуюся порцию риса с овощами в ароматном соусе, а Шмяку — свежее сено и горстку гранулированного корма.

Но план был нарушен в считанные секунды: кролик, мельком взглянув на свою миску, повел носом и переключился на хозяйскую тарелку. Он поднялся на задние лапки и уставился на Ксению влажными глазами, полными безмолвной, вселенской мольбы. Ксения не выдержала и рассмеялась — первый раз за день искренне.

Она достала ему сочный, хрустящий ломтик моркови из своей порции. Шмяк, издав победное урчание, утащил добычу под диван и принялся за трапезу, время от времени издавая довольное похрустывание. Ужин продолжился в тишине и гармонии.

В 20:00, ровно по расписанию, Ксения включила телевизор. На экране замелькали до боли знакомые титры: «Москва слезам не верит». Она давно сбилась со счета, сколько раз смотрела этот фильм — счетчик перевалил за четвертый, а может, и за пятый десяток.

Этот месяц был официально объявлен месяцем «Москвы», в следующем, наверное, будет «Кин-дза-дза» или «Любовь и голуби».

У неё давно сложилась собственная система кинотерапии, жесткий календарь, где каждому месяцу соответствовала одна проверенная картина, не способная причинить боль или разочаровать.

Она знала картину наизусть: могла предугадать следующую реплику за секунду до того, как актёр открывал рот, угадывала паузы с точностью хронометра, чувствовала интонации так, будто сама репетировала эти диалоги годами.

— « Не учи меня жить, лучше помоги материально!» — бодро отчеканила Людмила в сцене в общежитии, и Ксения невольно улыбнулась, словно встретила старую приятельницу.

Это был ее вечерний ритуал, ее спасительная капсула спокойствия. Как старый, вязанный бабушкой плед, который можно накинуть на плечи после дня, набитого людьми, пустыми разговорами и бесконечными задачами.

Мама заглянула в комнату, окинула взглядом экран и привычно вздохнула, сложив руки на груди:

— Ты бы хоть что-то новое для разнообразия посмотрела. Весь месяц одно и то же, как заезженная пластинка. Есть же столько интересного кино, сериалов.

— А мне нравится предсказуемость, — не отрываясь от экрана, ответила Ксения, подтягивая колени к груди. — И безопасность. Никаких сюрпризов, никакой драмы за пределами сценария.

— Да ну? — усмехнулась мама, качая головой.

— И в чем же интерес такого... однообразия?

— Я знаю, чем всё закончится, и это успокаивает. — Ксения чуть повернула голову.

Мама покачала головой, но спорить не стала.

— Ну, смотри. Лишь бы тебе нравилось в твоем добровольном заточении, — пробормотала она и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Перед уходом Ксения заметила, как мама снова бросила взгляд на экран телефона и едва заметно, по-девичьи порозовела. Определенно, Виктор. Но спрашивать Ксения опять не стала.

Она откинулась на подушку, плотнее укуталась в плед и снова сосредоточилась на экране. В этом фильме всё было на своих местах — и герои, и слова, и даже паузы. В отличие от реальной жизни, где паузы часто затягивались, а слова не находились. И пусть она ещё не досмотрела картину до конца — главное было не это, а ощущение стабильности, которое дарил каждый знакомый кадр.

В 21:00 фильм еще не кончился, но она выключила телевизор на середине фразы. Часа погружения в чужую реальность хватило, чтобы полностью разгрузить голову от шума и рабочих скриптов. Завтра она продолжит с того же места.

— Спокойной ночи, Шмяк.— прошептала она в сторону клетки.

Кролик уже спал, свернувшись рыжим пушистым клубком в углу. Даже он, маленький пушистый тиран, жил по строгому расписанию.

Ксения легла в постель, погасила ночник и закрыла глаза. Комнату окутала бархатная темнота. И впервые за весь бесконечно длинный, наполненный фальшью и чужими голосами день она улыбнулась по-настоящему — свободно и радостно.

Потому что впереди была лучшая часть ее жизни. Ночь. У ночи не было расписания. Не было мамы с ее вечными вздохами и наставлениями. Не было душного офиса и чат-ботов, требующих слащавой лжи. Не было Коли с его влюбленными, ищущими глазами.

Ночью оставалась только она и бесконечный, непредсказуемый, дивный мир, где нет границ для фантазии. Там она могла быть кем угодно. Там она дышала полной грудью. Там она обретала саму себя.

— Ну давай, — прошептала Ксения в мягкую, обволакивающую темноту.

— Удиви меня сегодня.

Темнота ответила глубоким, убаюкивающим вздохом. Веки сомкнулись, и Ксения поплыла — не в сон, а в промежуточное состояние между мирами, где время течет по иным законам, а затаенные мечты обретают плоть и кровь. Где-то вдалеке, на самой границе слышимости, зазвучал такой родной, до боли любимый, чуть хрипловатый голос, от которого сладко защемило сердце. И она шагнула ему навстречу.

2. Недопитое счастье

Утро началось не с будильника.

Ксения даже не сразу поняла, что уже не спит — настолько плавным, невесомым был переход из небытия в явь. Первым, что дошло до её сознания, стало прикосновение: чьи-то тёплые, мягкие губы медленно, почти благоговейно целовали её плечо, поднимаясь от ключицы к шее. По коже побежали мурашки, и она улыбнулась, ещё не открывая глаз.

— Доброе утро, соня, — прозвучал низкий, чуть хрипловатый голос, тот самый, от которого внутри у неё всегда что-то сладко обрывалось и летело вниз, будто в детстве на качелях.

— Ммм, — только и смогла протянуть она, зарываясь лицом в подушку и глубоко вдыхая её аромат. Она замерла на доли секунды, прислушивалась к запахам, позволяя им пробудить в памяти самые тёплые воспоминания.

Подушка пахла лавандой, нежным, обволакивающим ароматом, который мягко убаюкивал и снимал напряжение. Но за этой лавандовой вуалью пряталось то, что заставляло её сердце биться чуть чаще. Его запах. Он окутывал, как тёплый плед: древесные ноты, глубокие и благородные, напоминали о нагретой на солнце коре старого кедра, а поверх них, тонкий, свежий акцент солнечного, летнего лимона. Из глубины комнаты, словно эхо утренних ритуалов, пробивался аромат свежесваренного кофе, мягкий, с шоколадным оттенком.

Это был запах дома, места, где тебя понимают без слов. Запах человека, с которым можно молчать, смеяться, плакать — и оставаться абсолютно, безоговорочно собой.

— Дети уже встали, — продолжил он, и в голосе послышалась улыбка — та, которую всегда можно было услышать раньше, чем увидеть. — Лёшка героически пытается накормить Полину йогуртом. Я бы сказал, что у него получается просто виртуозно, но врать тебе не стану: половина йогурта уже на столе, а половина — на его свежей футболке.

Ксения наконец распахнула глаза и повернулась к нему всем телом, вскинув руки вверх. Он лежал рядом, опираясь на локоть, — свежий, бодрый, с аккуратно зачёсанными тёмными волосами, в которых у висков серебрилась ранняя, благородная седина.

Ни следа сна на лице, зато в глазах плясали искорки смеха и такого неприкрытого обожания, что она на мгновение задохнулась. Его взгляд обрамляли длинные густые ресницы, подчёркивая загадочность, столь свойственную мужчинам восточного типа. Зелёные глаза с золотистыми крапинками вокруг зрачка дополняли образ. Этот взгляд казался ей дверью в какойто особенный, только для неё существующий мир.

— То есть ты уже успел поднять всех, сварить кофе, приготовить завтрак и предотвратить международный скандал в виде пролитого йогурта? — Ксения потянулась, словно кошка, чувствуя, как хрустят позвонки, как по мышцам разливается приятная истома.

— Ну, международный скандал пока на паузе, — подмигнул он и кончиками пальцев убрал упавшую ей на лицо прядь волос. — Зато на кухне тебя ждут кофе с оладьями и авокадо. И, если поторопишься, бонус: предмет современного искусства кисти Полины. Она нарисовала наше семейное древо и, кажется, снабдила каждого из нас крыльями.

— Крыльями? — Ксения рассмеялась — легко, переливчато, как умела только здесь. — Звучит многообещающе. Мы что, ангелы?

— Именно. По версии нашего младшего искусствоведа, мы ангелы-хранители. Я лично не удивлён. — Он потянул за край ее сорочки, скользя рукой по бедру. — Покажи-ка мне свои крылышки ангелочек. — Длинная белая сорочка из тончайшего шёлка цвета слоновой кости, небрежно собралась на бёдрах, открывая красивые, точеные ноги.

— Льстец. — Она подалась вперёд и быстро чмокнула его в тёплую, чуть колючую щёку. — Но это лучший способ проснуться, я тебя прощаю.

— Всегда к твоим услугам, — он поднялся первым, и она в который раз залюбовалась его фигурой: широкие плечи, загорелая спина, рельефные мышцы под кожей и на левой лопатке могучий восточный дракон, с изящно изогнутым телом и гривой, вытатуированный тонкими тёмными линиями. Он обошел кровать и протянул ей руку.

— Идём? Кофе остывает, а Полина требует полного состава зрителей для презентации.

Ксения вложила ладонь в его руку — горячую, сухую, надёжную — и легко поднялась с постели. Утро начиналось именно так, как она всегда мечтала втайне от самой себя: с его улыбки, взрыва детского смеха из соседней комнаты и с ощущением, что все шестерёнки мира наконец-то встали на свои места.

Здесь, в этом мире, она носила другое имя. Но думала о себе как о Ксении — это была её тайная контрабанда, ниточка, что связывала этот мир с тем, другим. Она давно научилась не вмешиваться в логику сна волевым усилием, хотя могла бы. Однажды она случайно переписала целый эпизод сна, просто нахмурившись, и с тех пор знала о своей странной власти. Но пользовалась ею редко, почти никогда. Ей нравилось думать, что всё происходит по-настоящему, независимо от неё. Что эта жизнь — не сценарий чат-бота, а живая, полная красок и неожиданностей реальность.

Она подошла к старинному зеркалу, в чуть мутноватой овальной раме, помнившей, казалось, ещё прабабушкины балы. Оттуда на неё смотрела женщина, которую она узнала не сразу и с которой знакомилась заново только в этом сне. Тонкая, гибкая, с рыже-каштановыми волосами ниже плеч, уложенными мягкими волнами. Кожа — цвета топлёного молока, с едва заметным золотистым подтоном. Лицо скуластое, с тонким носом и полными, чётко очерченными губами, которым не нужна была помада. Лишь глаза, ясные, светло-голубые с тёмным ободком — единственное, что во всех мирах оставалось с нею.

— Неплохо, — сказала Ксения вслух, поворачиваясь боком. Грудь была чуть меньше, чем в её «родном» теле, зато талия ещё тоньше, а изгиб бёдер мягче. — Я бы даже сказала, очень неплохо.

— Ты сегодня особенно красивая, — сказал он, подходя сзади и обнимая её за плечи. Его тёплые ладони мягко скользнули вдоль её рук, задержавшись на локтях, а дыхание едва ощутимо коснулось виска.

Их отражения в зеркале сложились в картинку, достойную обложки журнала, и у Ксении сладко сжалось сердце. Она невольно залюбовалась этой парой: его высокая фигура за её спиной, тёмные волосы, небрежно зачесанные назад, её — в лёгкой шёлковой сорочке, с распущенными локонами, падающими на плечи. В этом отражении было что-то волшебное, нереальное.

— Я и вчера была красивая, — тихо ответила она, слегка склонив голову к плечу и прижимаясь щекой к его руке. В голосе прозвучала лёгкая игривость, но за ней угадывалась затаённая потребность в его словах, в его внимании.

— Я знаю, — улыбнулся он, чуть крепче сжимая объятия. — Мне просто нравится тебе об этом напоминать. Нравится видеть, как загораются твои глаза, когда я это говорю. Нравится ловить тот миг, когда ты чуть заметно краснеешь, даже если стараешься этого не показывать.

Она на мгновение замерла, впитывая эти слова, а затем тихо, почти шёпотом, призналась:

— И правильно делаешь.

Его пальцы осторожно коснулись её подбородка, мягко поворачивая её лицо к себе. В зеркале их взгляды встретились — в его глазах плясали тёплые искорки, в её — читалась безмолвная благодарность и нежность, которую не нужно было облекать в слова.

***

Ксения накинула атласный прохладный халат и ведомая запахом кофе, вышла из спальни.

Кухня встретила их солнцем, шумом и хаосом. Лёша — семилетний вихрастый мальчишка с её глазами и его упрямыми ямочками на щеках — сидел на стуле по-турецки, потому что нормально сидеть ему, кажется, было физически невозможно. Перед ним стоял стаканчик с йогуртом, который он пытался скормить сестре, и тарелка с почти уничтоженными оладьями. Полина, трёхлетняя копия отца, с задорными косичками и бантиками, восседала на своём стульчике с видом королевы и, размахивая ложкой, дирижировала процессом:

— Лёса, дай дай мне ещё! Лёса, не ту ложечку! Лёса, я хочу касную!

— У нас нет красной ложки, — с завидным терпением, явно унаследованным от отца, объяснял Лёша. — Есть синяя. И зелёная.

— Тода пусть папа купит. — Полинка с дрожащими губами, крутила головой в поисках папы и встретившись с ним взглядом жалостливо залепетала:

— Папа, купи касную ложку! Босую - плибосую! Я не хочу синюю! — Её глаза уже наполнялись слезами.

— Папа купит, обязательно купит — раздался успокаивающий голос мужа, который как раз обходил её с горячей кофеваркой в руках и ловко лавировал между детскими стульями. Он поставил кофеварку на стол, нежно поцеловал дочку в макушку, и слегка пощекотал под подбородком, отчего она звонко рассмеялась. Затем взял синюю ложку и «превратив» её в микрофон, подмигнул и театрально поклонился:

— Внимание, внимание! Синяя ложка объявляет конкурс красоты! Кто хочет самую красивую ложку?

Полина засопела, всем своим видом выражая крайнюю степень негодования, но ложку взяла.

Ксения опустилась на стул и оглядела стол. Перед ней уже стояла тарелка с пышными румяными оладьями, с золотистой хрустящей корочкой и манящими пузырьками масла. Рядом хрустальная вазочка, полная вишнёвого, тягучего варенья, с целыми ягодками, что поблёскивали в густом рубиновом сиропе. Половинка авокадо посыпанное чёрной солью. И кофе — ароматный, чёрный как ночь, в её любимой белой фарфоровой кружке без единой потертости. Здесь вообще всё было идеальным, даже посуда.

— Мам, мама смотли! — Полина подняла над головой лист бумаги, разрисованный фломастерами так яростно, что края чуть порвались.

— Это наше делево! Мы все летим!

Ксения склонилась над рисунком. На корявых ветвях генеалогического древа, она подозревала, что это именно древо, сидели четыре фигурки с разноцветными крыльями: большие папа и мама, поменьше — мальчик и девочка.

— Это просто шедевр, — искренне выдохнула Ксения. — Крылья — это лучшее, что я видела за последние сто лет. — Она распахнула глаза шире, прижала ладони к щекам.

— Какие же они красивые, эти крылья! У меня — розовые с блёстками, у папы — синие, как небо А твои с братом — жёлтые и оранжевые, будто солнышко! Ты сама придумала такие цвета?

Полина закивала, сияя от гордости, и потянулась к маме, чтобы обнять её за шею. Ксения прижала дочку к себе, поцеловала в висок и прошептала:

— Ты у меня настоящая художница.

— Мам, а тётя Даша написала, что у неё родились щенки, — встрял Лёша, чуть подпрыгивая на стуле и стараясь привлечь к себе внимание. — Мы ведь поедем смотреть? Сегодня? Ты обещала! — он отодвинул злополучный йогурт и поглядел на неё огромными, круглыми глазами, в которых уже пылал пожар предвкушения.

— Поедем, — кивнула Ксения, откусывая оладью. — Сразу после завтрака.

— А можно я выберу? Себе. Одного.

— Можно. — Ксения улыбнулась, протянула руку и ласково взъерошила ему волосы: — Но у меня есть условие, и ты его знаешь. Щенок — это не плюшевая игрушка. Его нужно будет кормить, гулять с ним в любую погоду, даже в дождь. И убирать за ним. Ты готов убирать?

— Я буду! Клянусь!

— Ты говорил то же самое про кролика, а в итоге он переехал к бабушке — напомнила Ксения и тут же осеклась, услышав это слово. Кролик. Откуда-то из глубин подсознания всплыл пушистый рыжий комок. Шмяк. Но здесь, в этом мире если и был какой-то кролик, то совершенно другой. Чужой.

— Кролик был ску-учный, — безапелляционно заявил Лёша. — Он только спал и ел. А корги — это совсем другое. У них попы виляют! И они лают громко, и бегают быстро, и могут охранять дом!

Он вскочил со стула, изобразил, как виляет хвостом, и залаял, смешно подпрыгивая:

— Гав-гав! Смотри, мам, вот такой будет наш корги!

Ксения поперхнулась кофе и закашлялась.

— Что-что у них виляет? — переспросила она, вытирая губы салфеткой.

— Попы! — с видом мирового эксперта повторил Лёша. — Я в интернете смотрел. У корги нет хвостов, поэтому у них виляет вся попа. Это наука.

За её спиной раздался низкий, рокочущий смех мужа. Ксения закрыла лицо ладонью, чувствуя, как плечи трясутся от хохота.

— Боже, — проговорила она сквозь пальцы. — Зачем я разрешила тебе это всё смотреть.

— Затем, — ответил муж, садясь напротив с кружкой кофе и всё ещё усмехаясь, — чтобы он просвещал нас, тёмных родителей, в вопросах собачьей анатомии. Сын растёт интеллектуалом.

Полина, до этого молча наблюдавшая за происходящим с широко раскрытыми глазами, попыталась вылезти из стульчика.

— Я тоже колги! У меня тоже попа виляет! — с восторгом объявила она и звонко гавкнула:

— Гав! — потом ещё раз, уже увереннее: — Гав-гав!

— Я больше не могу. — Ксения, не выдержав, рассмеялась в голос, откинулась на спинку стула и вытерла выступившие от смеха слёзы.

— Можешь. Ты сильная женщина. — Муж наклонился к ней через стол, и ободряюще похлопал её по руке.

— Всё, теперь у нас дома будет не одна собака, а три. — Муж, наблюдая за этой суматохой, покачал головой, и расплылся в улыбке.

Он поднял кружку, словно провозглашая тост:— Что ж, похоже, решение принято единогласно. Семья голосует за щенка. Осталось только выбрать самого виляющего.

— Ура! — хором закричали дети.

Ксения посмотрела на их сияющие лица, на мужа, который подмигнул ей с понимающей улыбкой, и почувствовала, как внутри разливается тепло.

После завтрака Ксения привела себя в порядок быстро и без обычной суеты: умылась ледяной, пахнущей ромашкой водой, уложила волосы, надела узкие джинсы и тонкий кашемировый свитер небесноголубого цвета, под которым не было ничего, — здесь можно было не прятать грудь под мешковатой тканью и не сутулиться.

Муж, проходя мимо, замер в дверях. Вздёрнув брови, он посмотрел на неё, тем самым долгим взглядом, от которого у неё всегда сладко, томительно ныло где-то внутри.

— Не смотри так, — сказала она, не оборачиваясь и поправляя волосы у зеркала. Её пальцы слегка дрогнули, и она поспешила спрятать это движение, проведя ладонью по прядям ещё раз.

— Даша нас уже ждёт.

— Мы никуда не опаздываем, — мягко ответил он, бесшумно приближаясь сзади.

Она почувствовала его тепло ещё до того, как он обнял её — будто воздух вокруг стал гуще, насыщеннее, наполнился знакомым запахом его одеколона с нотами кедра и цитруса. Он осторожно положил ладони на её талию, чуть сжал, а затем медленно провёл вверх вдоль позвоночника, вызывая лёгкую дрожь. Уткнувшись носом в макушку, он тихо добавил:

— У нас суббота. А по субботам можно смотреть как угодно и сколько угодно.

Ксения закрыла глаза, позволяя себе на мгновение раствориться в этом прикосновении. Её дыхание чуть сбилось, а губы невольно тронула улыбка — не показная, а настоящая, мягкая, предназначенная только ему.

— Суббота, — повторила она шёпотом, пробуя слово на вкус, словно оно было чем-то драгоценным.

Он слегка повернул её к себе, осторожно взял за подбородок и заставил посмотреть в глаза. В его взгляде читалось столько нежности, что у неё перехватило дыхание.

— Знаешь, что ещё лучше субботы? — спросил он, чуть понизив голос. — То, что она наша. Вся целиком.

Он обнял её крепче, поцеловал в висок и тихо произнёс:— И все остальные дни тоже.

***

Дом Даши стоял в конце зелёной, утопающей в кустах сирени улицы, где деревья смыкали кроны над головой, образуя лиственный тоннель. Белый, с изумрудно-зелёной крышей и просторной верандой, на которой вечно пахло чабрецом, мятой и старым, нагретым солнцем деревом. Ксения любила этот дом почти так же отчаянно, как свой собственный.

Даша с мужем встретила их на крыльце. Андрей — муж Даши, высокий худощавый мужчина средних лет, с короткой ухоженной бородой и очках — стоял, скрестив руки, и слегка улыбался. Было в нём чтото профессорское, он явно предпочитал работать головой, а не руками.

Она напротив, вся светилась: румяная, круглолицая, с задорными ямочками и в цветастом переднике, припорошённом мукой. Пахло от неё корицей и яблоками, и Ксения сразу поняла: сегодня будет пирог.

— Ну наконец-то! — Даша сграбастала её в объятия с такой силой, что у Ксении хрустнули рёбра. — Я уже испекла пирог. С яблоками, как ты любишь. И с корицей.

— Ты знаешь, как достучаться до моего сердца, — улыбнулась Ксения, обнимая подругу в ответ.

— Знаю, конечно. Что еще нужно для счастья — пирог, хороший кофе и чтобы никто не ныл.

— Ныл — это про меня? — раздался голос мужа Ксении, который уже помогал детям выгружаться из машины.

— Нет, ты у нас герой. Ты не ноешь, ты философствуешь. А она ноет, — Даша ткнула пальцем в Ксению, особенно по утрам, если надо рано вставать. Я её знаю.

Дети с гиканьем умчались в сад, к вольеру, откуда уже доносились взволнованный лай, топот маленьких лап и невероятно счастливый визг. Дети явно добрались до щенков. Мужчины переглянулись. И кивнув на сад, отец семейства с искренним беспокойством произнёс:

— Пойду, проконтролирую, чтобы потомство не передушило щенков от избытка чувств.

— Я с тобой, — подхватился Андрей, рассеянно на ходу поправляя очки. — Заодно обсудим, почему этот чёртов газон на заднем дворе растёт быстрее, чем я его стригу. У тебя же есть электрокосилка? Можешь одолжить?

— О, у меня не просто косилка, а чудо инженерной мысли, роторная, с регулируемой высотой скашивания. — Их голоса, удаляясь, слились в привычный мужской разговор, и Ксения с Дашей остались на веранде одни.

Чай был заварен в прозрачном стеклянном чайнике — с мятой, кружочками лимона и тонкими, почти прозрачными лепестками имбиря, которые медленно кружились в кипятке, как медузы. Пахло так, что хотелось не глотать, а просто вдыхать этот пар, сидеть и дышать бесконечно. Пирог лежал на деревянной доске, присыпанный облаком сахарной пудры, и от него шёл тонкий, головокружительный пар. Ксения отрезала себе щедрый кусок и зажмурилась от удовольствия прежде, чем его попробовать.

— Ты сегодня какая-то другая, — сказала Даша, разливая чай по широким, устойчивым чашкам с подсолнухами.

— В каком смысле другая? Похудела? Поправилась? Состарилась на пару веков? — Ксения слизнула сахарную пудру с пальца.

— Спокойнее, что ли. Обычно ты вечно куда-то мысленно бежишь, даже когда сидишь на месте. А сегодня... сидишь, как большая довольная кошка на солнце. Мурлыкать не пробовала?

Ксения задумалась на мгновение. Даша была права, чертовски права. Обычно она в этом мире всё время ощущала лёгкое, необъяснимое беспокойство — не страх проснуться, нет, а чувство, будто нужно успеть всё и сразу: наговориться, наобниматься, насмотреться, пока время не утекло сквозь пальцы. Но сегодня — нет. Сегодня она просто жила, дышала этим воздухом, этой сиренью, этим смехом.

— Может, потому что суббота, — сказала она вместо сложных объяснений.

— Может, — Даша пододвинула к ней второй кусок, не спрашивая. — Ешь. Ты слишком худая для женщины, у которой муж так смотрит.

— Как — так? — Ксения вскинула глаза.

— Как на последнюю шоколадку в мире. Как на сокровище, которое он нашёл и теперь боится, что украдут. Даже не знаю, завидно мне или умилительно.

Ксения засмеялась и откусила пирог. Яблоки внутри оказались чуть кисловаты, с терпкой, вяжущей ноткой, корица окутала язык мягкой пряностью, а рассыпчатое, но при этом удивительно нежное тесто таяло на языке. Она прикрыла глаза от удовольствия.