Чародейка зимнего леса

— Это травник из королевства Арагон, — пояснил Дарен. — Я купил его у одного книжника в портовом городе. Он сказал, что это копия, но очень точная. Там описаны растения и минералы, которые встречаются только в жарких странах. Язык тебе, скорее всего, незнаком, но я видел, как ты рисуешь свои записи. Ты поймёшь по картинкам. А если захочешь, я помогу тебе разобрать некоторые слова. Я немного знаю этот язык.

Мирра провела ладонью по странице. Бумага была плотной, чуть шероховатой, приятной на ощупь. От неё пахло пылью дальних странствий, старой кожей и чем-то пряным, незнакомым. Она перевернула страницу и увидела детальный рисунок кактуса в разрезе, а рядом — схему извлечения из него влаги. Её разум алхимика мгновенно заработал, впитывая новую информацию. Новые ингредиенты. Новые методы. Это была дверь в совершенно неизведанную область знания. Она подняла на Дарена сияющие, полные благодарности глаза.

— Дарен, это… это бесценно, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, что ты мне подарил.

— Представляю, — мягко ответил он и снова запустил руку в свой бездонный мешок. — Но я хочу подарить тебе не только инструменты для ума. Я хочу подарить тебе то, что будет радовать твоё сердце.

На свет появилась шкатулка. Небольшая, размером с два кулака, но выполненная из дерева столь тёмного и плотного, что оно казалось камнем. Крышка шкатулки была покрыта тончайшей резьбой, изображавшей переплетённые листья и цветы, а в центре сиял перламутровый медальон, переливающийся зелёным и розовым. Дарен открыл шкатулку, и Мирра прижала ладони к щекам, чтобы не вскрикнуть. Внутри, на чёрном бархатном ложе, лежали драгоценности. Но не грубые, варварские золотые украшения, какие она иногда видела на жёнах деревенских старост. Это были творения истинных художников. Серьги в виде крошечных золотых веточек с подвесками из гранёного горного хрусталя, который сверкал чище алмаза. Кулон на тонкой серебряной цепочке — тёмно-синий сапфир в оправе из белого металла, напоминающий каплю застывшего ночного неба. И браслет — удивительное плетение из множества тонких колечек, в которое были вплетены искрящиеся камешки, похожие на застывшие капли росы.

— Это из разных мест, — тихо комментировал Дарен, бережно доставая каждую вещь. — Серьги — из германских земель. Местные мастера славятся работой с горным хрусталём. Сапфир — с далёкого Цейлона, купец говорил, что этот камень приносит мир в душу. А браслет… браслет я выменял у одного кочевника в Великой Степи. Он сказал, что камни собраны в лунную ночь на берегу солёного озера, и они хранят в себе свет луны. Я не знаю, правда ли это, но когда я увидел их, я подумал о тебе. Хотя тогда я ещё не знал тебя.

Он замолчал, и в его глазах отразилась та же мысль, что поразила Мирру. Он покупал эти украшения где-то там, за тысячи вёрст отсюда, не зная, кому и когда их подарит. Он нёс их через пустыни и горы, через бури и войны, следуя какому-то смутному, необъяснимому зову. И теперь, в этом заброшенном доме посреди Великого леса, они нашли свою хозяйку. Это было похоже на чудо. На магию высшего порядка, неподвластную ни алхимии, ни заклинаниям. На магию судьбы.

— Позволь, я помогу тебе, — сказал Дарен, беря в руки сапфировый кулон.

Мирра послушно подставила шею, убрав волосы. Его пальцы, тёплые и немного шершавые, коснулись её кожи, застёгивая цепочку. Он делал это медленно, сосредоточенно, и от его близости у Мирры сладко замирало сердце. Когда кулон лёг в ямочку на её шее, Дарен отступил на шаг и посмотрел на неё. Сапфир сиял глубокой, небесной синевой, и казалось, что это не камень, а кусочек вечернего неба, который она носит у самого сердца.

— Теперь ты похожа на королеву, — прошептал Дарен с таким благоговением в голосе, что Мирра покраснела.

— Я не королева, — ответила она, смеясь. — Я просто чародейка. Чародейка, у которой теперь есть венецианский флакон, арагонский травник и сапфир с Цейлона. Кто бы мог подумать, что в моём лесу появятся такие сокровища.

— Это не сокровища, — серьёзно сказал Дарен, снова беря её за руки. — Сокровище — это ты. А это просто вещи. Но мне хотелось, чтобы ты знала: мир огромен и прекрасен, и в нём есть место не только для страха и боли, но и для красоты. Я хотел показать тебе этот мир. Подарить его тебе.

— Ты уже подарил мне больше, чем думаешь, — сказала Мирра, и её голос дрогнул. — Ты подарил мне веру в людей.

Дарен обнял её, крепко и бережно, и они стояли так посреди комнаты, полной утреннего света и диковинных предметов, рассыпанных по столу. Старый заяц обнюхивал арагонский травник, белки устроили возню вокруг сверкающего браслета, а за окнами шумел весенний лес, наполненный пением птиц и ароматом цветущей черёмухи.

Остаток дня прошёл, как в сладком сне. Мирра, словно ребёнок, не могла наиграться с подарками. Она осторожно перенесла венецианский флакон в Святилище Стихий и поместила его на самое почётное место, на полку перед дуплом дуба. Туда, где она держала самые важные и сильные свои составы. Она решила, что именно в этом флаконе будет храниться чистейшая, прошедшая многократную дистилляцию эссенция «Серебряного огня». Теперь эта сила обрела сосуд, достойный её величия. Арагонский травник она положила на свой рабочий стол, предварительно застелив его чистой холстиной, и до самого вечера не могла от него оторваться. Она сидела, склонившись над страницами, и её губы беззвучно шевелились, пытаясь разобрать незнакомые названия. Она узнавала растения по рисункам, делала пометки угольком на полях, сравнивала с тем, что знала сама. Дарен, сидя у печи и починяя свою старую сумку, смотрел на неё с тихой, счастливой улыбкой. Ему нравилось видеть её такой — увлечённой, поглощённой своим искусством. Он понимал, что подарил ей не просто книгу. Он подарил ей путь в новые, неизведанные миры.

Вечером, когда солнце окрасило небо в оранжевые и лиловые тона, Мирра вышла на крыльцо. На ней были серьги с горным хрусталём, и они тихо позвякивали при каждом движении, ловя последние лучи заката. Сапфировый кулон лежал на груди, и его тёмная синева казалась кусочком наступающих сумерек. Дарен вышел следом и встал рядом, обняв её за плечи.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— Я думаю о том, как странно устроен мир, — ответила Мирра. — Ещё год назад я была изгоем. Меня прогнали камнями, как прокажённую. Я жила здесь одна, и единственными моими друзьями были белки и старый заяц. Я думала, что так будет всегда. Что моя жизнь — это служение лесу и алхимии, и больше в ней ничего не будет. А теперь у меня есть ты. Ты, который пришёл из далёких королевств и принёс мне частицу каждого из них. И теперь мой маленький дом вмещает в себя весь мир. Итальянское стекло, испанскую науку, цейлонские камни… Это ли не алхимия? Превращение одиночества в полноту.

Дарен прижался щекой к её волосам.

— Я думаю, это самая великая алхимия, какую только можно представить, — сказал он. — И её совершила ты. Не над металлами и не над травами, а надо мной. Ты превратила бродягу в оседлого человека. Ты превратила беглеца в того, кто хочет остаться. И за это я не расплачусь с тобой никакими товарами из дальних стран.

Мирра повернулась к нему, и в её глазах цвета лесного мха отразились первые вечерние звёзды.

— Ты уже расплатился, — прошептала она. — Тем, что ты здесь. Тем, что ты смотришь на меня так, как никто никогда не смотрел. Тем, что ты не боишься меня и моей силы.

— Я не боюсь, — твёрдо сказал он. — Я восхищаюсь. И я хочу, чтобы ты помнила: что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне.

Ветер прошелестел в ветвях старого дуба, и листья его зашептали что-то успокаивающее. Лес затихал, готовясь ко сну. Мирра и Дарен стояли на крыльце, и между ними, на ладони Мирры, лежал браслет с лунными камнями, который она так и не надела, а просто держала, ощущая их прохладную, живую тяжесть. Она думала о том, что в её жизни началась совершенно новая глава. Глава, в которой есть не только наука и магия, но и любовь. И эта любовь, подобно философскому камню, превращала всё вокруг в золото.

Глава пятая. Магия огня и льда

Лето в Великом лесу выдалось жарким и душным, какого не помнили даже самые старые деревья, шептавшиеся об этом скрипучими голосами своих стволов. Солнце палило нещадно, и мох на крыше дома Мирры высох и потрескался, а земля вокруг родника покрылась сетью глубоких трещин. Ручей, снабжавший их водой, обмелел настолько, что превратился в тонкий, едва журчащий ручеёк. Лес притих, измученный зноем. Птицы умолкали уже к полудню, прячась в густой тени. Белки лежали на чердаке, распластавшись на прохладных досках, и даже старый заяц, обычно невозмутимый, тяжело дышал, высунув язык.

Мирра и Дарен приспособились к этой новой реальности. Они вставали теперь с первыми лучами солнца, чтобы успеть сделать всю тяжёлую работу до наступления полуденного пекла. Дарен углубил колодец у родника, а Мирра использовала свои знания, чтобы создать охлаждающие эссенции. Она смешивала экстракт мяты, собранной на затенённых склонах, с микроскопической долей «Серебряного огня», и получала удивительный состав — жидкость, которая при испарении забирала тепло, создавая вокруг себя оазис прохлады. Она пропитывала этим составом полоски ткани и развешивала их в доме, и внутри старого сруба становилось почти свежо, как в погребе. Дарен не переставал удивляться её изобретательности и всё чаще задумывался о том, насколько глубоко простирается её дар.

Но сама Мирра чувствовала, что эта жара — не просто каприз погоды. Что-то неуловимо изменилось в воздухе. Он был не просто горячим, он был напряжённым, наэлектризованным, словно перед грозой. Только грозы не было уже много недель. Лес ждал. Ждал дождя, ждал перемены, и в этом ожидании чувствовалась какая-то скрытая угроза. В Святилище Стихий, куда Мирра теперь часто уходила работать, огонь в очаге вёл себя необычно. Он то взвивался высокими, почти белыми языками, то опадал, становясь синеватым, хотя она не меняла дров. «Изумрудная суть», хранившаяся в дупле дуба, начала слабо фосфоресцировать по ночам, словно предупреждая о чём-то. А «Теневая кровь», тяжёлая и обычно инертная, пошла рябью, когда Мирра в последний раз проверяла её сосуд.

— Что-то надвигается, — сказала она однажды вечером, сидя с Дареном на крыльце. Солнце уже село, но прохлада не приходила. Воздух был густым и липким, как сироп. — Я чувствую это. Стихии неспокойны.

Дарен взял её за руку. Он научился доверять её чутью так же, как доверял собственным глазам.

— Я тоже это чувствую, — признался он. — Я много путешествовал и привык к переменам погоды. Но здесь что-то иное. Это похоже на то, что бывает перед землетрясением в южных горах. Земля словно затаила дыхание.

Они ещё долго сидели в молчании, глядя на небо, на котором не было ни облачка, только бесконечная, равнодушная россыпь звёзд. И ночь не принесла облегчения.

Беда пришла неожиданно, как это всегда и бывает. На рассвете Мирру разбудил странный запах. Она села на постели, втягивая носом воздух. Пахло гарью. Но не так, как пахнет печной дым или потушенный очаг. Это был едкий, острый запах горящей смолы и сухой хвои. Дарен проснулся мгновение спустя, разбуженный её движением.

— Пожар, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение.

Они выбежали на крыльцо и замерли, поражённые открывшимся зрелищем. На востоке, там, где лес поднимался на невысокий, поросший соснами холм, небо окрасилось в зловещий багровый цвет. Огромный столб чёрного дыма поднимался к облакам, и даже с такого расстояния было видно, как мечутся в его клубах искры. Сухой лес, измученный жарой, вспыхнул, как порох. Языки пламени перепрыгивали с кроны на крону, пожирая деревья с невероятной скоростью. В воздухе стоял гул — низкий, утробный, сотканный из треска лопающейся коры и воя разгорающегося ветра. Птицы тучами взмывали в небо, гонимые паникой. По земле, не разбирая дороги, бежали звери. Мирра видела, как мимо их дома пронеслась семья оленей, как лиса, не обращая внимания на зайцев, мчалась прочь от огня.

— Оно идёт сюда, — сказала Мирра побелевшими губами. — Ветер дует в нашу сторону.

Дарен бросился в дом, крикнув на ходу, чтобы она собирала самое необходимое. Но Мирра не могла сдвинуться с места. Она смотрела на приближающуюся стену огня, и в её душе поднимался не страх, а какой-то иной, глубинный отклик. Она чувствовала этот пожар не как слепую стихию, а как живое существо. Гневное, голодное, но живое. И с этим существом можно было говорить. Она умела говорить с водой, с землёй, с деревьями. Почему она никогда не пыталась говорить с огнём? Потому что боялась его? Потому что считала, что огонь — это чистое разрушение, недоступное пониманию? Сейчас этот страх мог стоить жизни всему, что она любила.

Она сошла с крыльца и направилась навстречу дыму.

— Мирра! — закричал Дарен, выбегая из дома с мешком в руках. — Ты куда?! Надо уходить!

— Уходи, — ответила она, не оборачиваясь. — Уводи зверей. Я попробую его остановить.

— Ты с ума сошла! Это же огонь! Он сожжёт тебя!

Но Мирра уже не слушала. Она шла вперёд, туда, где за деревьями уже мелькали оранжевые сполохи, и жар становился невыносимым. Она вспоминала всё, что знала об алхимии стихий. Огонь — это не просто тепло и пламя. Это превращение. Это освобождение энергии, заключённой в материи. Это ярость, да, но это и очищение. Это начало и конец. Огонь, как и вода, как и земля, имеет свой дух, свою летучую душу. И если она смогла извлечь «Серебряный огонь» из воды, то, возможно, она сможет извлечь что-то и из этого бушующего пламени. Не для того, чтобы подчинить его, а для того, чтобы понять. А поняв — успокоить.

Она остановилась на небольшой поляне, метрах в ста от наступающего пожара. Жар здесь был уже таким, что трава под ногами дымилась, а воздух обжигал горло. Но Мирра не повернула назад. Она закрыла глаза и простёрла руки вперёд, раскрытыми ладонями к огню. Это был жест не повеления, а приветствия. Она начала шептать. Слова приходили к ней сами, как это всегда бывало. Она не придумывала их, она их слышала. Она говорила с огнём на его собственном языке — языке треска, гула и жара. Она признавала его силу. Она не просила пощады. Она говорила ему, что видит его. Видит его голод, его ярость, его древнюю, неутолимую жажду пожирать и превращать. Она говорила, что понимает его. И она просила его не остановиться, но замедлиться. Дать время. Дать жизнь.

Пламя взревело, словно отвечая ей. Огненный смерч взвился над верхушками сосен, и на поляну обрушился удушающий жар. Но Мирра стояла. Она представляла себе воду. Не ту воду, что льётся с неба, а ту, что спит глубоко под землёй, в тёмных, холодных жилах. Она воззвала к этой воде, к её ледяному, терпеливому покою. Она, не прерывая разговора с огнём, начала другой разговор — с глубинной, скрытой влагой. Она просила землю отдать свою прохладу, подняться испариной, выступить росой. Это была магия не огня и не воды по отдельности. Это было балансирование между двумя безднами. Это была магия огня и льда, соединённая в одной хрупкой человеческой душе.

Пот заливал ей лицо и мгновенно испарялся. Волосы затрещали, кончики их начали скручиваться от жара. Но она не отступала. Она тянулась к огню своей душой, пытаясь ухватить его квинтэссенцию так же, как когда-то ухватила квинтэссенцию снега. И вдруг она почувствовала это. Там, в сердце ревущего пламени, билось нечто. Не просто тепло. Чистая, первозданная энергия превращения. Алый, пульсирующий сгусток чистой мощи, который был для огня тем же, чем «Серебряный огонь» был для воды. Первозданный принцип горения. Она коснулась его своим сознанием, и в тот же миг её захлестнула волна невероятной, опьяняющей силы. Она почувствовала, что может всё. Может сжечь весь лес до последней травинки. Может обратить в пепел целые города. Эта сила была прекрасна и ужасна, и она звала её, манила раствориться в ней, стать ею.

Но Мирра вспомнила Дарена. Вспомнила белок, спящих на чердаке. Вспомнила старого зайца, который так доверял ей. И она не позволила этой силе поглотить себя. Вместо этого она сделала то, на что не была способна ни одна стихия в отдельности. Она соединила их. Она сплела нить чистой огненной квинтэссенции с нитью ледяной, глубинной воды, которую тянула из-под земли. Две противоположности, два извечных врага встретились в её ладонях. И от этой встречи родилось нечто третье.

С неба, которое ещё минуту назад было безоблачным, вдруг хлынул дождь. Но это был не обычный дождь. Он был холодным, как лёд, и в то же время светящимся, пронизанным золотистыми искрами. Каждая капля, падая на землю, шипела, словно заключая в себе и воду, и огонь одновременно. Дождь обрушился на горящий лес сплошной стеной, и там, где он касался пламени, не было пара, не было шипения. Было лишь тихое, почти благоговейное угасание. Огонь не боролся. Он принимал этот дождь как дар, как долгожданное утоление жажды. Он ложился, сворачивался, уступал. Чёрный дым начал редеть, превращаясь в белёсый туман. Гул пожара стихал, сменяясь тишиной, в которой слышен был только ровный, успокаивающий шум ливня.

Мирра стояла в центре поляны, раскинув руки, и по её щекам текли слёзы. Она не знала, сколько времени прошло. Мгновение или вечность. Но когда она открыла глаза, пожара больше не было. Был мокрый, дымящийся, чёрный от копоти лес. Обгоревшие стволы, уродливо торчащие из луж. Пахло мокрой золой и озоном, как после сильной грозы. И было тихо. Так тихо, что она слышала стук собственного сердца.

— Мирра!

Голос Дарена вырвал её из оцепенения. Она обернулась и увидела его. Он бежал к ней, перепрыгивая через упавшие ветки, и лицо его было белее снега. За ним, осторожно ступая по лужам, семенили белки и ковылял старый заяц. Они не убежали. Они ждали её. Дарен добежал до неё и схватил в охапку, прижал к себе так крепко, что у неё затрещали рёбра. Он дрожал всем телом.

— Ты жива, — шептал он, зарываясь лицом в её мокрые, пахнущие дымом волосы. — Жива. Я видел, как ты стояла в огне. Я думал, что потерял тебя. Что это было? Как ты это сделала?

Мирра прижалась к нему, чувствуя, как её оставляет чудовищное напряжение, и на смену ему приходит безмерная, свинцовая усталость.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Я просто… поговорила с ними. С огнём и с водой. Я попросила их о перемирии. И они услышали.

Дарен отстранился и посмотрел ей в глаза. В его взгляде был не страх, а бесконечное, потрясённое восхищение.

— Ты не просто чародейка, — сказал он. — Ты… ты что-то гораздо большее. Я видел магов при дворах королей. Я видел жрецов, возносящих молитвы своим богам. Но никто из них не мог сделать того, что сделала ты. Ты повелела стихиями, Мирра. Ты остановила лесной пожар.

— Я не повелевала, — покачала она головой. — Я просила. В этом всё дело.

Она подняла руку и посмотрела на свою ладонь. Та была чистой, без единого ожога. Но Мирра чувствовала — что-то изменилось. Она, сама того не желая, вобрала в себя часть той первозданной силы, к которой прикоснулась. Огненная квинтэссенция, «Алое сердце», как она мысленно назвала её, и ледяная суть глубин, «Хрустальный покой», слились где-то внутри неё, уравновешивая друг друга. Она чувствовала их присутствие как два новых чувства. Как если бы она обрела способность видеть тепло и холод так же ясно, как свет и тень.

Последствия этого открытия не заставили себя ждать. Вернувшись в дом, который чудом не пострадал — дождь остановил огонь буквально в полусотне шагов от крыльца, — Мирра заперлась в Святилище Стихий. Дарен, понимая, что ей нужно побыть одной, не мешал. Только принёс ей тёплого отвара и кусок хлеба, оставив у двери. Она просидела там до глубокой ночи, изучая то новое, что в ней поселилось.

Она взяла венецианский флакон — тот самый, что подарил ей Дарен — и попыталась повторить опыт. Она вспомнила чувство прикосновения к огненной сути и попыталась воспроизвести его в миниатюре, над свечой. Это было неизмеримо легче, чем в первый раз. Маленький язычок пламени на фитиле дрогнул, вытянулся и вдруг отделился от свечи, превратившись в крошечную, с ноготок размером, алую каплю, которая повисла в воздухе. Она была горячей, но не обжигала. Она пульсировала, словно живое сердце. Мирра осторожно направила её во флакон и заткнула пробкой. Теперь у неё была квинтэссенция огня — «Алое сердце». Она знала, что эта субстанция может дать тепло в лютый мороз, может зажечь самый сырой хворост, а может — при неосторожном обращении — испепелить дом дотла.

Затем она обратилась ко второму дару. Она наполнила миску водой из родника и склонилась над ней, вспоминая тот глубинный, ледяной холод, который она призвала из недр земли. Она снова зашептала, но теперь это был не разговор с водой, а скорее извлечение урока из собственной памяти. Вода в миске начала кристаллизоваться не с краёв, а изнутри. В центре её возник крошечный кристалл чистейшего льда, который рос, распускаясь, словно цветок, пока вся вода не превратилась в единый, идеально прозрачный ледяной шар. От него шёл такой холод, что воздух в лаборатории заискрился инеем. Но ледяной шар не таял, даже когда Мирра брала его в руки. Она поняла, что это — квинтэссенция холода, «Хрустальный покой». И эта субстанция могла сохранять продукты свежими неделями, могла охладить лихорадящего больного, а могла — она чувствовала это — сковать целое озеро ледяным панцирем.

Но самое поразительное произошло, когда она, повинуясь внезапному импульсу, взяла флакон с «Алым сердцем» и поднесла его к ледяному шару. Две квинтэссенции, соприкоснувшись через стекло и воздух, не вступили в борьбу. Они начали кружиться. Вокруг флакона и ледяного шара возникло мерцающее поле, в котором жар и холод уравновешивали друг друга, создавая зону идеального, комфортного тепла. Это было решение. Ключ к тому, чтобы использовать эти силы безопасно. Она поняла, что магия огня и льда — это не две разные магии. Это две стороны одной медали. И она, Мирра, была той точкой, в которой они встречались и примирялись.

Она вышла из лаборатории на рассвете, усталая, но просветлённая. Дарен ждал её у окна, не сомкнув глаз за всю ночь. Он поднялся ей навстречу, и она просто кивнула, улыбнувшись.

— Я научилась, — сказала она. — Я научилась держать в руках огонь и лёд. И они не враждуют.

— Это опасный дар, — тихо сказал Дарен. — Но я знаю, что ты справишься. Ты — самая сильная душа, которую я встречал. И я всегда буду рядом.

Мирра подошла к нему и положила голову ему на грудь. За окнами, над чёрным, выжженным лесом, занимался новый день. Птицы, пережившие катастрофу, начинали робкую перекличку. Жизнь возвращалась. И Мирра знала, что отныне её уединённая алхимия перестала быть просто искусством исцеления и превращений. Она стала магией стихий. А сама она — их хранительницей.

Глава шестая. Кубики судьбы и карты предвиденья

Пепелище зарастало быстро, как это всегда бывает после лесных пожаров. Природа, словно устыдившись своей недавней ярости, торопилась залечить раны зелёной пеной молодой поросли. Уже через несколько недель чёрная, мёртвая земля покрылась нежным ковром кипрея, чьи лиловые цветы колыхались на ветру, будто флаги победившей жизни. На обугленных стволах проклюнулись робкие зелёные побеги. Звери, разбежавшиеся в день пожара, постепенно возвращались в свои норы и дупла. Дымный запах выветрился, уступив место аромату влажной земли, грибов и разогретой солнцем хвои.

В доме Мирры тоже наступил период обновления. После событий, едва не стоивших лесу гибели, она стала иначе смотреть на свой дар. Раньше она считала себя просто травницей, которой повезло наткнуться на древние секреты. Теперь же, держа в руках «Алое сердце» и «Хрустальный покой», видя, как они мирно уживаются в её Святилище Стихий, она понимала, что стала кем-то большим. Она стала мостом между силами, которые сама природа предназначила для вечной вражды. Это знание приносило не только гордость, но и глубокую, почтительную тревогу. Она чувствовала, что за такой дар придётся платить. И плата эта, скорее всего, будет высока.