Чародейка зимнего леса

Третьим стал камень. Обычный голыш из очага, серый, невзрачный, тысячи раз прокалённый огнём. Мирра понимала, что камень — это самая крепкая, самая неживая материя. Его дух спит так глубоко, что почти неотличим от смерти. Она сидела с ним почти всю ночь, сжимая в ладони. Она не просила его, как воду, и не убеждала, как дерево. Она просто сидела и молчала, делясь с камнем своим теплом, своим терпением, своей тихой душевной силой. Это была медитация. Она сама становилась камнем, проживала его миллионолетнюю неподвижность. И только под утро, когда силы почти оставили её, когда она слилась с его сутью воедино, камень отозвался. По его поверхности пробежала сеть тончайших, золотых прожилок, и из центра вырвался микроскопический вихрь угольно-чёрной, невероятно плотной пыли. Это была «Теневая кровь», квинтэссенция минерала. Она была тяжелее любой жидкости, тягучая, как ртуть, и холодная на ощупь. Мирра поняла, что это вещество — чистая защита, броня, покой скалы. Капля этой субстанции, нанесённая на деревянную дощечку, делала её твёрже стали. Пролитая в землю, она связывала её в монолит.

Открытие следовало за открытием, и Мирра чувствовала, как её внутренний мир расширяется, словно она обрела новое чувство. Теперь, гуляя по лесу, она не просто видела деревья, снег и камни. Она видела их ауры, мерцающие спящими возможностями. Каждая сосна для неё теперь была источником «Изумрудной сути». Каждый сугроб — колыбелью «Серебряного огня». Каждый валун — хранилищем «Теневой крови». Она больше не была одинокой. Она была окружена безграничным, неисчислимым богатством, которое никто, кроме неё, не умел видеть и извлекать.

Однако радость её была неполной. С ростом могущества её снадобий росла и её ответственность. Однажды, испытывая очередную усиленную мазь, она случайно капнула ею на старый деревянный стол. Мазь, вместо того чтобы просто впитаться, заставила древесину стола в этом месте… проснуться. Из мёртвой, высушенной доски полезли зелёные ростки. Стол пытался стать деревом заново. Это было чудо, но чудо пугающее, выходящее из-под контроля. В другой раз, смешав каплю «Серебряного огня» с «Теневой кровью» из чистого исследовательского любопытства, Мирра спровоцировала в тигле беззвучный взрыв чёрно-белого пламени, который выжег все запахи в лаборатории на три дня. Она поняла, что ступила на очень зыбкую почву. Её душевная доброта, её внутренний свет были тем единственным, что удерживало эти титанические силы в равновесии. Злоба, корысть или просто неосторожность с таким знанием могли бы натворить невообразимых бед.

Поэтому, когда метели начали стихать, а с сосулек на крыше закапала первая робкая капель, предвещая весну, Мирра приняла важное решение. Она устроила в своей лаборатории, которую теперь мысленно называла Святилищем Стихий, тайное хранилище. В старом дупле векового дуба, что рос прямо в стене амбара, она устроила тайник, запечатав его сложным замком из корней, которые слушались её голоса. Туда она переложила большую часть «Серебряного огня», «Изумрудной сути» и «Теневой крови». Для повседневных нужд она оставила лишь крохи, разбавленные в тысячу раз. Этого было более чем достаточно, чтобы исцелять, помогать и созидать. Но настоящая сила теперь была спрятана, погружена в сон до того момента, пока не появится действительно великая нужда.

Снег начал таять, обнажая чёрную, влажную землю, и Мирра вышла на крыльцо, глубоко вдыхая влажный, пьянящий воздух. Белка, та самая, первая, сидела у неё на плече. Старый заяц, почуяв весну, выполз из дома и осторожно пробовал лапой проталину. Лес просыпался. Просыпалась и Мирра. Из одинокой чародейки, изучавшей алхимию от тоски, она превратилась в настоящую Хранительницу Стихий, чьё сердце, закалённое страданием, было единственным достойным сосудом для этой древней, невероятной силы. И где-то в глубине души она чувствовала, что эти знания пришли к ней не случайно. Что мир, изгнавший её, возможно, скоро будет нуждаться в ней. Но пока, в эти первые дни таяния снегов, она просто стояла и слушала, как поёт пробуждающаяся вода, и была почти счастлива.

Глава третья. След на снегу

Весна в тот год пришла так же внезапно, как и зима. Снег, ещё недавно казавшийся вечным, истаял всего за несколько дней, обнажив бурую, слежавшуюся листву и робкую зелень первых ростков. Лес наполнился шумом — звоном капели, журчанием ручьёв, гомоном вернувшихся птиц. Мирра просыпалась теперь не от холода, а от лучей солнца, пробивавшихся сквозь затянутые бычьим пузырём окна и рисовавших на дощатом полу золотые квадраты. В такие утра ей казалось, что всё плохое осталось позади, похороненное под снегом, и новая жизнь, которую она построила своими руками, будет длиться вечно. Но судьба, как она уже успела убедиться, всегда держит в рукаве неожиданность. И этой неожиданностью суждено было стать человеку.

Случилось это в середине апреля, когда лес окончательно ожил, а на ветках набухли клейкие почки. Мирра с утра работала в своём Святилище Стихий. После открытия трёх великих квинтэссенций — «Серебряного огня», «Изумрудной сути» и «Теневой крови» — она стала ещё осторожнее. Она больше не экспериментировала бездумно, понимая, что любая ошибка может дорого обойтись не только ей, но и всему лесу. В то утро она занималась составлением простой, но изящной мази от суставной боли для старого зайца, который с приходом сырости начал прихрамывать. Она смешивала топлёный барсучий жир с микроскопической, разбавленной в тысячу раз каплей «Изумрудной сути», когда заяц вдруг насторожился. Его уши, обычно вяло свисавшие, встали торчком. Он замер, уставившись на дверь, и тихо, предупреждающе застучал задней лапой по полу. Белки, возившиеся на чердаке, мгновенно смолкли.

Мирра отставила ступку и прислушалась. Сначала она не услышала ничего, кроме привычного шума леса. Но затем её ухо, за долгие месяцы одиночества ставшее чутким, как у дикого зверя, уловило посторонний звук. Это был не зверь и не птица. Это был человек. Кто-то шёл через лес, и шёл он неуверенно, то и дело останавливаясь, словно не зная дороги. Хруст валежника под сапогами, тяжёлое, сбивчивое дыхание, иногда приглушённый стон. Мирра ощутила, как сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Её первым побуждением было спрятаться. Деревенские? Нашли? Пришли закончить то, что начали? Она метнулась к окну и осторожно выглянула наружу.

По едва заметной тропе, которую она протоптала к роднику, шёл человек. Он был один. И он явно не был охотником или дровосеком из деревни. Высокий, широкоплечий, но исхудавший до крайности, одетый в дорожный плащ, когда-то, видимо, добротный, а теперь превратившийся в лохмотья. За спиной у него болтался тощий заплечный мешок, в руке он сжимал длинную палку, на которую тяжело опирался. Шёл он медленно, с трудом переставляя ноги, и Мирра заметила, что он хромает, подволакивая правую ногу. Его лицо, обросшее светлой, неухоженной бородой, было бледным, почти серым, а глаза лихорадочно блестели. Это был не преследователь. Это был страдалец. Обычный бродяга, странник, путешественник, заблудившийся в Великом лесу и находящийся на последнем издыхании.

Страх Мирры сменился острой, щемящей тревогой. Она видела, что человек едва держится на ногах. Ещё немного, и он упадёт замертво прямо у её порога. Вся её душевная доброта, всё то, за что её когда-то ненавидели и чего она в себе не могла побороть, мгновенно вырвалось наружу, заглушая осторожность. Она распахнула дверь и выбежала на крыльцо. Незнакомец, увидев её, замер. Он смотрел на неё с изумлением, смешанным с недоверием, словно перед ним возникло видение, мираж, порождённый усталостью и голодом. Из тёмного, замшелого дома, стоящего посреди глухого леса, вышла молодая женщина — высокая, стройная, с распущенными русыми волосами, в которых запутались солнечные лучи. Она была красива, но красотой неброской, лесной, естественной, как цветок шиповника. От неё веяло таким теплом и участием, что путник, сам того не ожидая, вдруг почувствовал, как из груди вырывается вздох облегчения.

— Помоги… — прохрипел он пересохшими губами, сделал ещё один неверный шаг и начал заваливаться вперёд.

Мирра подхватила его, не дав упасть. Он был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем казался на вид. От него пахло дорогой, пылью, потом и горьким запахом воспалённой раны. Она, напрягая все силы, втащила его в дом и уложила на лавку у печи. Только теперь она смогла разглядеть его как следует. Это был мужчина лет тридцати, с мужественными, грубоватыми чертами лица, которые смягчала сеть мелких морщин вокруг глаз — след то ли частых улыбок, то ли долгих лет под солнцем и ветром. Его руки, лежавшие на груди, были большими и сильными, но сейчас они бессильно сжимались в кулаки. Правая штанина ниже колена была разорвана и пропитана засохшей, почерневшей кровью. Мирра осторожно разрезала ткань своим костяным ножом и ахнула. Голень распухла, кожа вокруг рваной раны покраснела и лоснилась, от неё исходил жар. Началось воспаление. Ещё день-два, и странник бы умер от заражения крови.

В этот момент всё то, чему она научилась за свою одинокую зиму, обрело смысл. Её алхимия нужна была не для забавы и не для того, чтобы прятать страшную силу в дупле дуба. Она была нужна для этого самого мгновения — чтобы спасти жизнь. Мирра бросилась в лабораторию. Её руки двигались с молниеносной точностью, которую дают только месяцы упорных упражнений. Она схватила пузырёк с сильно разбавленным «Серебряным огнём», добавила три капли в настой ромашки и коры ивы, смешала с мазью «Зимний поцелуй», усиленной крупицей «Изумрудной сути». Это была сложная, опасная комбинация, которую она никогда раньше не пробовала, но сейчас у неё не было времени на сомнения. Чутьё подсказывало ей правильные пропорции. Она осторожно промыла рану странника, стараясь не обращать внимания на его глухие стоны, и нанесла мазь. А затем, поднеся ладони к его ноге, она сделала то, что умела делать с детства — она зашептала. Не заклинания, а слова утешения и покоя, обращённые к его телу, к его духу, к самой жизни, которая ещё теплилась в нём. Она просила его не сдаваться. Она говорила с его болью, как говорила когда-то со снегом, как говорила с камнем. И боль, словно дикий зверь, приручённый ласковой рукой, начала отступать.

Жар спал уже через час. Краснота вокруг раны начала бледнеть на глазах. Странник перестал метаться в бреду и провалился в глубокий, целительный сон. Мирра сидела рядом с ним всю ночь, меняя компрессы и вслушиваясь в его дыхание. Старый заяц, поначалу отнесшийся к чужаку с подозрением, к утру уже мирно спал у его ног, а белки то и дело спускались с чердака, чтобы посмотреть на невиданное зрелище — ещё одного человека в их доме. Мирра смотрела на спящего странника, и её душа наполнялась сложным, незнакомым чувством. Она так давно не видела людей. Она боялась их и ненавидела. Но этот человек не был похож на деревенских. В его лице, даже во сне, не было злобы и страха. Была только усталость и какая-то глубокая, запрятанная внутрь печаль. Она поймала себя на том, что разглядывает его слишком долго, и смутилась, отведя взгляд.

Очнулся он на следующий день ближе к полудню. Солнце стояло высоко, и в доме было светло и тепло. Мирра в этот момент толкла в ступке сушёные ягоды черники, сидя на скамье у окна. Она услышала шорох, подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Глаза у него оказались серыми, цвета грозового неба, и в них сейчас читалось безмерное удивление. Он смотрел на неё, на залитую солнцем комнату, на развешанные под потолком пучки трав, на любопытную беличью мордочку, выглядывающую из-за печной трубы.

— Где я? — спросил он. Голос его был слабым, но уже не хриплым.

— В моём доме, — просто ответила Мирра. — В самой чаще Великого леса. Вы забрели очень далеко от людских дорог. Вас принесли ноги, но они же вас чуть и не погубили. Что с вами случилось?

Странник медленно, с трудом приподнялся на локтях и осмотрел свою перевязанную ногу.

— Я должен был умереть, — сказал он, и в его голосе прозвучала не благодарность, а странная, горькая констатация факта. — Я шёл через Сумеречный овраг. Там ещё лежит снег. Под ним оказалась яма, старая ловушка на медведя. Я провалился, и острый кол проткнул мне ногу. Думал, всё, конец. Выбрался кое-как. Шёл наугад. А потом увидел дым над деревьями и пошёл на него. И вышел к вам. Кто вы? Лесная колдунья? Дух этого места? Или просто добрая женщина?

Мирра слегка улыбнулась. Вопрос был задан без страха, с искренним любопытством.

— Я просто та, кто здесь живёт, — ответила она, подходя к нему и подавая кружку с тёплым травяным отваром. — Меня зовут Мирра. А вы — странник. Я видела немало таких, как вы, когда ещё жила в деревне. Куда вы держите путь?

Странник взял кружку, и его пальцы на мгновение коснулись её руки. Прикосновение было мимолётным, но оба его заметили. По телу Мирры пробежала тёплая волна, и она поспешно отдёрнула руку, мысленно отругав себя за неловкость.

— Меня зовут Дарен, — сказал он, делая глоток. — И я не держу путь куда-то. Я держу путь откуда-то. Я бродяга. Путешественник без цели. Тот, кто не может усидеть на месте. И я, кажется, у вас в неоплатном долгу.

— Никакого долга нет, — покачала головой Мирра. — Вы просто поправляйтесь.

Но Дарен не торопился поправляться, и, честно говоря, Мирра была этому рада. Она так долго была одна, что теперь, когда в доме появился другой человек, она с удивлением обнаружила, как сильно ей этого не хватало. Дарен оказался на удивление лёгким и приятным собеседником. Он много путешествовал, видел далёкие города, высокие горы и бескрайние степи. Он рассказывал о своих странствиях тихим, спокойным голосом, и в его рассказах не было бахвальства, только тихая, созерцательная мудрость человека, привыкшего смотреть на мир широко открытыми глазами. Он говорил о закатах над южными морями, о том, какого цвета бывает песок в восточных пустынях, о странных обычаях северных народов. Мирра слушала, затаив дыхание. Её мир, сузившийся до стен лесного дома и Святилища Стихий, вдруг начал расширяться, наполняясь красками и образами. Дарен же, в свою очередь, жадно слушал её рассказы о травах, о языке зверей, о законах алхимии. Он не смеялся и не называл это колдовством. Он слушал с неподдельным интересом учёного, задавал точные, умные вопросы. Мирра поймала себя на том, что ей хочется рассказывать ему всё, делиться самым сокровенным.

Дни складывались в недели. Нога Дарена заживала с невероятной скоростью, чему он не переставал удивляться. Мирра объясняла это силой трав, но не говорила ему всей правды о квинтэссенциях. Она чувствовала, что это знание — слишком опасный дар, чтобы открывать его первому встречному, как бы сильно ни тянулось к нему её сердце. А сердце тянулось. Она замечала это каждый день. Она ловила себя на том, что ждёт его пробуждения, что выбирает для ужина ягоды покрупнее, что расчёсывает волосы тщательнее, чем обычно. Ей нравилось, как он смеётся — открыто, запрокидывая голову. Ей нравилось, как он, сам ещё хромая, вызвался наколоть ей дров и как серьёзно он это делал. Ей нравилось, как задумчиво он смотрит на огонь в печи по вечерам, и тихое, спокойное тепло, которое разливалось от него по всему дому. Рядом с ним её одиночество таяло, как снег под весенним солнцем, и на его месте распускалось что-то новое, нежное и трепетное.

Дарен тоже смотрел на неё иначе. В его серых глазах, когда он думал, что она не видит, появлялась глубокая, затаённая нежность. Он наблюдал, как она работает в своём садике, как она разговаривает с белками, как сосредоточенно хмурится, смешивая свои снадобья, и в его душе происходило то, чего он не испытывал уже много лет. Он, бродяга, у которого не было дома, вдруг ощутил, что дом — это не стены и не крыша. Дом — это этот лес, этот замшелый сруб и эта женщина с глазами цвета лесного мха, которая спасла ему жизнь.

Всё изменилось в один из тёплых майских вечеров. Дарен уже почти не хромал и помогал Мирре перекрывать кусок крыши, повреждённый ветром. Они работали вместе, слаженно, почти не разговаривая, понимая друг друга с полуслова. Когда работа была закончена, они, усталые и довольные, сели на крыльце, глядя, как солнце садится за верхушки елей. Воздух был напоён ароматом хвои и цветущей черёмухи. В кустах заливался соловей. Мирра сидела, откинувшись на перила, и чувствовала странную, щемящую грусть. Дарен скоро уйдёт. Его рана зажила. Он странник, его дом — дорога. Он не останется здесь, в лесной глуши, с ней. Эта мысль была невыносимой. Она так привыкла к нему. Она так… Дальше она боялась додумывать.

— Мирра, — вдруг негромко позвал Дарен. Его голос был серьёзным и немного охрипшим.

Она повернулась к нему. Он смотрел не на закат, а на неё, и в его взгляде была такая напряжённая, сосредоточенная глубина, что у неё перехватило дыхание.

— Я должен сказать тебе кое-что, — продолжил он. — Я ведь действительно думал, что умру. Там, в овраге. Я лежал на снегу, истекал кровью и смотрел в небо. И знаешь, о чём я жалел больше всего? Не о том, что не увижу южных морей или пустынь. Я жалел, что так и не нашёл места, с которого не хотелось бы уходить. Я всю жизнь бежал от чего-то. От себя, от прошлого, от людей. Я думал, что свобода — это отсутствие привязанностей. А оказалось… — Он замолчал, подыскивая слова. — Оказалось, что свобода — это когда ты выбираешь свои оковы. И я… Я, кажется, нашёл место, от которого не хочу уходить. И человека, от которого не могу оторвать взгляд.

Мирра замерла. Её сердце колотилось так громко, что ей казалось, он слышит его стук. Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Дарен медленно, словно боясь спугнуть, поднял руку и нежно, кончиками пальцев, коснулся её щеки. От его прикосновения по всему её телу разлилось тепло, чистое и сильное, как «Серебряный огонь», но во сто крат более могущественное.

— Если ты скажешь мне уйти, — прошептал он, — я уйду. Я не причиню тебе зла. Но если ты позволишь мне остаться… Я никогда не видел такой души, как у тебя, Мирра. Ты светишься. Ты исцелила не только мою ногу. Ты исцелила что-то во мне, что было сломано очень давно.

Мирра смотрела в его серые глаза, полные надежды и страха, и видела в них отражение собственной души. Она, которую прогнали с камнями, она, которую называли ведьмой, она, привыкшая доверять только белкам и зайцам, вдруг поняла, что перед ней — не враг. Перед ней — судьба. И она больше не хотела быть одна. Она подалась вперёд и сама, первая, робко и нежно поцеловала его в уголок губ. Это было её «да». Её самое главное алхимическое превращение — превращение одиночества в любовь.

Дарен порывисто обнял её, прижал к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Они сидели так, на крыльце, пока ночь окончательно не опустилась на лес, а соловей не смолк, уступив место тихому шёпоту влюблённых. Ветви старого дуба, хранившего в своём дупле страшные секреты, тихо шелестели над ними, благословляя этот союз. Белки, устроившиеся на ночлег под крышей, довольно посапывали. Старый заяц, свернувшись калачиком в ногах у хозяев, дёргал ушами во сне, видя, наверное, самую счастливую морковку. А двое людей сидели, обнявшись, и для них в целом мире не существовало ничего, кроме биения двух сердец, наконец-то нашедших друг друга.

Глава четвёртая. Дары далёких земель

Прошло несколько дней, а Мирра всё ещё не могла привыкнуть к тому, что в её доме поселилось счастье. Оно было осязаемым, почти материальным. Оно просыпалось вместе с ней на рассвете, когда она, ещё сонная, поворачивала голову и видела на соседней подушке спокойное, мужественное лицо Дарена. Оно плескалось в ведре с родниковой водой, когда они, смеясь, брызгались друг в друга, умываясь на заднем дворе. Оно потрескивало в печи вечерами, когда они сидели рядом, глядя на огонь и разговаривая обо всём на свете. С приходом Дарена дом перестал быть просто укрытием. Он стал гнездом. И пусть стены его по-прежнему поросли мхом, а окна были затянуты мутными пузырями, для Мирры он теперь был роскошнее королевского дворца.

Она всё ещё немного боялась поверить в происходящее. Иногда, когда Дарен уходил колоть дрова или проверять силки, которые сам же и смастерил, Мирра ловила себя на том, что замирает и прислушивается — не послышится ли снаружи злой окрик, не мелькнёт ли за деревьями огонь факела. Она помнила, чем закончилась её прошлая жизнь среди людей. Но Дарен был другим. Он никогда не смотрел на неё с подозрением. Он никогда не называл её «ведьмой» и не вздрагивал, когда она заговаривала с пролетавшей мимо сойкой. Напротив, он смотрел на неё с тихим восхищением, словно на чудо, которое ему выпала честь лицезреть. И от этого взгляда её страх постепенно таял, уступая место глубокому, спокойному доверию.

В то утро Дарен поднялся раньше обычного. Мирра сквозь сон услышала, как он осторожно, стараясь не шуметь, вышел во двор. Потом донёсся стук — он что-то перекладывал в дровяном сарае, где хранил свои дорожные вещи. Мирра улыбнулась, потянулась и осталась лежать, наслаждаясь запахом утреннего леса, просачивавшимся в приоткрытую дверь. Когда Дарен вернулся, она уже сидела за столом, расчёсывая волосы костяным гребнем.

— Мирра, — сказал он, и в его голосе прозвучала какая-то новая, торжественная нота. — Я хочу тебе кое-что показать.

Он поставил на стол свой заплечный мешок — тот самый, с которым он пришёл в день их первой встречи, тощий и потрёпанный. Но теперь мешок был туго набит и заметно потяжелел. Мирра с любопытством отложила гребень. Она никогда не спрашивала Дарена о его прошлом, не допытывалась, что он носит с собой. Ей было достаточно его самого. Но теперь, видя его загадочную улыбку, она ощутила острый, детский интерес.

— За годы странствий, — начал Дарен, развязывая тесёмки мешка, — я побывал во многих королевствах. Я видел земли, о которых здесь, на севере, даже сказок не рассказывают. Я не копил богатств. Но в каждом краю я брал что-то на память. Что-то, что поражало моё воображение. И теперь, когда у меня наконец-то появился дом, я хочу, чтобы все эти вещи обрели своё место. Я хочу подарить их тебе. Потому что ты и есть мой дом, Мирра.

Она хотела что-то возразить, сказать, что ей ничего не нужно, что его любовь — самый большой дар, но Дарен уже запустил руку в мешок и извлёк на свет первый предмет. Это был небольшой, с ладонь размером, стеклянный флакон. Но какой! Мирра ахнула, подавшись вперёд. Стекло было не мутным и зеленоватым, как у её пузырьков, а идеально прозрачным, тонким, как яичная скорлупа, и переливалось в солнечных лучах радужными бликами. Флакон имел форму слезы, заострённую книзу и округлую сверху, и был заткнут притёртой пробкой из какого-то красного, блестящего камня. Мирра взяла его в руки с трепетом священнослужителя, касающегося реликвии. Такого совершенства она не могла даже вообразить. В её Святилище Стихий были глиняные горшки, были деревянные туески, было несколько грубых стеклянных пузырьков, найденных на чердаке. Но это… Это было произведение искусства.

— Это венецианское стекло, — тихо сказал Дарен, наслаждаясь её изумлением. — Его делают мастера в далёком городе на воде. Говорят, они добавляют в расплавленный песок золото и секретные соли. Смотри, как оно играет на свету. Такой флакон не боится ни кислот, ни жара. В нём можно хранить самую драгоценную эссенцию. Я подумал, что для твоей алхимии он будет в самый раз.

Мирра не могла вымолвить ни слова. Она вертела флакон в пальцах, и грани его ловили солнечные лучи, разбрасывая по стенам маленькие радуги. Белка, сидевшая на притолоке, заворожённо следила за пляской света, пытаясь поймать лапкой скользящий зайчик. Мирра представила, как нальёт в этот флакон каплю разбавленного «Серебряного огня», как он будет сиять изнутри, словно жидкая луна. Это была не просто вещь. Это был инструмент, достойный её нового уровня мастерства.

— Это ещё не всё, — улыбнулся Дарен, видя, что она не может оторвать взгляд от флакона. — Смотри дальше.

Следом он извлёк из мешка нечто, завёрнутое в кусок выцветшего бархата. Он аккуратно развернул ткань, и на стол легла книга. Мирра замерла. Книга в её мире была редкостью невероятной, ценностью, сопоставимой с самой жизнью. Три страницы старого трактата, давшие ей знание об Алкагесте, она хранила как величайшее сокровище. А тут была целая книга, толстая, в тяжёлом переплёте из тёмной кожи, с металлическими уголками. Но главное было внутри. Дарен раскрыл её, и Мирра увидела страницы, заполненные не рукописным текстом, а ровными, чёткими буквами. Это была печатная книга. Буквы были незнакомые, чужого языка, но между строк и на полях виднелись рисунки — изящные, подробные, выполненные чёрной тушью. Там были изображены растения, которых Мирра никогда не видела. Цветы с лепестками, похожими на языки пламени. Деревья, увешанные плодами, напоминающими звёзды. Корни, сплетённые в причудливые узлы. И схемы. Схемы перегонных аппаратов, кубов, реторт, змеевиков — такой сложности и красоты, что у Мирры захватило дух.