Ледяной дворец. Том 1. Тени у фонтана

— Ваше сиятельство, — тихо сказал он, склонив голову, — позвольте мне внести свою лепту в это великое дело.

Воронцов кивнул, и Берестов, развернув чертёж, положил его рядом с камнем. На чертеже был изображён план подземного лабиринта, который он задумал создать под садом дворца. Лабиринт, по его замыслу, должен был стать тайным хранилищем, местом, где будут храниться сокровища и секреты Вессальска.

София Измайлова, стояла рядом, её сердце билось учащённо от волнения. Она смотрела на князя с восхищением и гордостью. В её глазах читалась решимость, смешанная с нежностью.

— Ваше сиятельство, — произнесла она, едва сдерживая дрожь в голосе, — позвольте мне добавить свою частицу в это великое начинание.

С этими словами она подошла ближе и, наклонившись, спрятала под камнем маленький медальон. На медальоне был изображён портрет молодого человека с задумчивым взглядом. Это был портрет её возлюбленного, с которым она встретилась на балу в прошлом году.

Придворный поэт Львов подошёл к князю, в руках он держал серебряную монету, на которой был вычеканен профиль императора.

— Ваше сиятельство, — сказал он, бросая монету в углубление, — позвольте мне внести свой скромный вклад в это благородное дело.

Монета с лёгким звоном упала на землю, её блеск отразился в глазах всех присутствующих. Воронцов заметил медальон Софии и едва заметно улыбнулся.

— Пусть память о наших делах будет жить вечно, — произнёс он, его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась сила. — И пусть этот дворец станет зеркалом нашей эпохи, отражая все её достижения и испытания.

Над холмом уже поднималось солнце, его лучи, как золотые нити, скользили по первым камням фундамента. Ветер стих, и в воздухе повисла тишина — как будто само время замерло, отмечая начало чего-то великого. Люди, собравшиеся на холме, чувствовали, что их судьбы связаны с этим местом.

Воронцов посмотрел на небо, его взгляд был устремлён вдаль. Он знал, что этот дворец станет символом новой эпохи, новой эры для Вессальска и всего их дворянского рода.

В этот момент он ощутил, как его сердце наполняется гордостью и уверенностью. Он знал, что вместе с этими людьми они смогут создать нечто великое, что будет жить века. И он знал, что его имя будет вписано в историю как имя человека, который начал это великое дело.

Глава 2. Архитектор Берестов

В старинном дворянском роду Берестовых, чьи корни уходили в глубокую древность, а знатность была известна даже при дворе царя Алексея Михайловича, родился юноша по имени Матвей Ильич. Его отец, Илья Матвеевич, был не только опытным военачальником, но и искусным зодчим, чьи творения украшали Ярославль. С юных лет Матвей впитывал в себя дух благородства и служения Отечеству, как воздух.

Он был высоким, стройным юношей с горящими глазами, чья душа была полна творческого вдохновения. Его глаза светились, как звезды на ночном небе, обещая великие дела. Род Берестовых славился не только воинской доблестью, но и мудростью, что передавалась из поколения в поколение.

Детство Матвея прошло в подмосковной усадьбе, которая сама по себе была настоящим произведением искусства. Дом стоял на возвышенности, окруженный зелеными лугами и рощами. Высокие сводчатые потолки украшали лепнина в виде изящных виноградных лоз, а парадная лестница с коваными перилами напоминала морозные узоры, созданные искусным мастером.

Матвей часами бродил по комнатам усадьбы, погружаясь в мир красоты и гармонии. Он замирал перед архитектурными деталями, восхищаясь их совершенством. Его пальцы нежно касались резьбы на дверях, ощущая прохладу и гладкость камня. Витражные окна, пропускавшие мягкий свет, создавали игру теней и света, которая завораживала мальчика.

Однажды, гуляя по саду, Матвей наткнулся на старый сундук, спрятанный в тени деревьев. Любопытство взяло верх, и он открыл его. Внутри лежали старинные книги, свитки и письма, рассказывающие о подвигах предков. Матвей погрузился в чтение, словно в волшебную сказку. Он узнавал о славных битвах, мудрых решениях и великих свершениях.

Эти истории вдохновляли его, пробуждая желание продолжить дело рода. Матвей мечтал о том, как он станет достойным продолжателем славных традиций Берестовых. Он хотел служить Отечеству не только мечом, но и умом, создавая великие творения, которые будут радовать людей и прославлять его род.

С каждым днем Матвей становился все более уверенным в себе и своих силах. Он понимал, что его путь будет нелегким, но готов был пройти его до конца, чтобы оправдать надежды своих предков и оставить свой след в истории.

Илья Андреевич Берестов, отец Матвея, был человеком рассудительным и практичным, словно опытный судья, взвешивающий каждое слово. Он мечтал видеть сына в свете, в кругу знатных людей, где каждый шаг и каждое движение должны быть выверены, как на парадном балу. В гостиной, обитой зелёным бархатом, часто велись беседы о биржевых курсах, торговых соглашениях и банковских операциях. Отец, попивая утренний кофе из тонкого фарфорового сервиза, с лёгкой улыбкой говорил:

— Матвей, друг мой, взгляни, сколь много выгод приносит финансовое дело. Вот граф Орлов — он удвоил состояние, вложив средства в мануфактуры. А князь Голицын — приобрёл новые имения на проценты с капитала...

Но сердце юноши было неспокойно. Ещё в отрочестве, когда его сверстники играли в солдатики и скакали на деревянных лошадках, Матвей чертил планы домов на листах бумаги, лепил из воска модели зданий и изучал альбомы с видами античных развалин и итальянских палаццо. Он мечтал о великих творениях, о красоте и гармонии, которые можно создать руками человека.

Решающим стал год, когда Матвею исполнилось шестнадцать. В усадьбу приехал дальний родственник — архитектор Николай Петрович Крылов. Его появление было как луч солнца в пасмурный день. Он привёз с собой огромный сундук, наполненный чертежами, эскизами и альбомами с зарисовками фасадов, которые казались Матвею живыми картинами. Целыми днями юноша сидел рядом с ним, затаив дыхание, и следил, как под умелой рукой мастера на бумаге оживают линии, рождаются пропорции, выстраиваются гармонии.

— Николай Петрович, — прошептал Матвей, не отрывая глаз от эскиза, — как вы это делаете? Как вам удаётся передать всю красоту и величие зданий?

Архитектор улыбнулся и, отложив карандаш, посмотрел на юношу с теплотой.

— Матвей, — сказал он, — архитектура — это не просто наука. Это искусство, в котором каждый штрих, каждая линия должны быть выверенными, как ноты в симфонии. Это стремление к совершенству, к созданию чего-то прекрасного, что будет радовать людей веками.

Матвей слушал его, чувствуя, как внутри него разгорается огонь. Он понял, что нашёл своё призвание. Он больше не хотел быть просто финансистом или дипломатом. Он хотел стать архитектором, создавать прекрасные здания, которые будут радовать людей своей красотой и гармонией.

С тех пор Матвей всё более погружался в мир, открывшийся ему благодаря общению с Николаем Петровичем. Он проводил часы, изучая чертежи, наслаждаясь тишиной библиотеки и впитывая мудрость своего наставника. Каждый вечер, когда в гостиной зажигались свечи, а за стёклами лил осенний дождь, Николай Петрович, с трубкой в руках и в элегантном камзоле, приглашал Матвея к столу, разложив на нём свои последние проекты.

Однажды, когда дождь барабанил по крыше, а в комнате царил полумрак, Николай Петрович развернул на столе внушительный лист бумаги, испещрённый линиями и расчётами.

— Взгляни, Матвей Ильич, — произнёс он с лёгкой улыбкой, — на этот проект. Я замыслил церковь в новом, смелом стиле. Колоннада, ротонда, купол, который будет парить в небесах, словно дух. Но что-то не сходится в пропорциях.

Матвей, чувствуя трепет в сердце, склонился над чертежом, проводя пальцем по линиям, словно пытаясь разгадать тайну. Он задумался, его глаза блестели в свете свечей, а мысли стремительно неслись вперёд.

— Позвольте, дядюшка, — робко произнёс он, глядя на Николая Петровича с почтением и юношеским энтузиазмом, — а что, если сместить колонны на пол-аршина вправо? И купол сделать чуть более вытянутым… вот так.

Он быстро взял карандаш и набросал новый вариант, словно рисуя картину, рождающуюся прямо на глазах. Николай Петрович замер, его взгляд стал сосредоточенным и изучающим. Он долго вглядывался в рисунок, а затем, хлопнув себя по колену, воскликнул:

— Батюшки! Да ведь ты прав, юноша! Как же я сам не додумался? В тебе, верно, кровь прадеда Ильи заговорила.

С этого момента судьба Матвея изменилась. Несмотря на огорчение и сопротивление отца, который не желал расставаться с сыном, Матвей поступил в Императорскую Академию художеств. Первые дни учёбы были полны волнения и новых открытий. Он впитывал знания, как губка, изучал труды великих мастеров, таких как Витрувий и Палладио, разбирал конструкции сводов и арок, экспериментировал с различными материалами, словно художник, ищущий свою палитру.

Вокруг него кипела жизнь Академии: студенты обсуждали свои проекты, профессора делились опытом, а в коридорах звучали споры и разговоры. Матвей чувствовал себя частью чего-то великого, его сердце билось в такт с ритмом искусства, которое он стремился постичь. И каждый раз, когда он смотрел на свои чертежи и рисунки, он видел не просто линии и формы, а целые миры, полные жизни и красок, которые он мог создать.

К двадцати пяти годам Матвей Ильич Берестов уже снискал славу самого талантливого архитектора Москвы, и имя его гремело по всем улицам белокаменной столицы. Его проекты, словно произведения искусства, поражали воображение: особняк князя Трубецкого с величественной колоннадой, напоминающей античные храмы; городской театр с куполом, украшенным аллегорическими фигурами, словно ожившими на глазах у зрителей; мост через Яузу с изящными арками и фонарями, выполненными в стиле ампир, который придавал ему особую элегантность и утончённость.

Москвичи, услышав имя Берестова, замирали в благоговейном трепете, сравнивая его с волшебником, способным творить чудеса. "Видели новый дом на Никитском?" — спрашивали они с восхищением. "Говорят, Берестов его за полгода возвёл, да так, что каждая линия — словно музыка!" — добавляли они, словно пытаясь передать всю красоту и гармонию этого творения. "А мост его — будто из сказки!" — мечтательно произносили другие, представляя себе, как в лунную ночь он парит над водой, словно сотканный из лунного света.

И в самом деле, Матвей Ильич Берестов обладал редким даром, который делал его творения поистине уникальными. Он не просто чертил проекты — он сотворял их, вкладывая в каждую линию частичку своей души. Стоя на строительной площадке, окружённый гулом мастеровых и строителей, он видел будущее здание не просто как архитектурный объект, а как живое существо, которое будет дышать, жить и взаимодействовать с окружающим миром. Его взгляд охватывал не только фасад, но и то, как солнечный свет будет играть на гранях окон в полдень, как тени будут танцевать на стенах вечером, как здание впишется в городской пейзаж, становясь его неотъемлемой частью.

Каждое утро Матвей Ильич начинал с того, что обходил стройку, словно художник, осматривающий своё творение. Он останавливался перед каждым камнем, каждой колонной, каждой деталью, словно пытаясь уловить и запечатлеть в своём воображении тот образ, который уже жил в его голове. Его движения были точны и уверенны, а взгляд — проницателен и задумчив. Он знал, что каждая ошибка может разрушить всю гармонию, поэтому работал с особым вниманием и тщательностью.

Вокруг него кипела работа. Мастеровые трудились не покладая рук, стараясь воплотить в жизнь его замыслы. Они поднимали тяжёлые балки, укладывали кирпичи, устанавливали оконные рамы. Но даже среди этого хаоса и суеты Матвей Ильич оставался спокойным и сосредоточенным. Он знал, что его труд — это не просто строительство зданий, а создание чего-то большего, что будет служить людям, радовать их глаз и душу.

Вот он стоит на лесах нового особняка, облачённый в изящный сюртук, слегка запылённый известкой. Под мышкой он держит рулон чертежей, словно свиток с тайными письменами. Ветер играет с его тёмными, как смоль, волосами, а солнечные лучи ласково касаются позолоты карманных часов, словно приветствуя его. В глазах его горит огонь, тот самый огонь, что пылал в них с детства, — огонь созидателя, радость творца в самом чистом её проявлении.

— Пётр Иванович, — обращается он к старшему каменщику, голос его звучит уверенно и мягко, как бархат, — обратите внимание: карниз здесь нужно сделать на четверть дюйма тоньше. Видите, как линия тяжеловата? А если чуть облегчить — получится лёгкость, полёт... словно птица, парящая над землёй.

Каменщик, почтенный старец с седой бородой, кивает в знак согласия. Его глаза, проницательные и мудрые, светятся уважением. Он поглаживает бороду, словно обдумывая слова Матвея Ильича, и в этом жесте чувствуется глубокая признательность.

— Как скажете, Матвей Ильич, — отвечает он, — ваше слово — закон. Уж мы сделаем, чтобы душа радовалась, как в светлый праздник!

Вечером, когда солнце опускается за горизонт, заливая небо багрянцем, Матвей Ильич возвращается в свой кабинет. В его доме царит атмосфера уюта и творчества. Он садится за массивный стол, на котором лежат книги, чертежи и инструменты. Зажигает лампу, и её мягкий свет озаряет комнату, придавая ей особое очарование.

Он берёт карандаш и, не теряя ни минуты, начинает рисовать. Перед ним чистый лист бумаги, словно холст, ждущий своего мастера. В голове его уже зреет новый замысел, грандиозный и прекрасный. Он видит дворец, стоящий на берегу живописного пруда, где колоннада отражается в воде, создавая иллюзию бесконечного пространства. Аллеи парка выстроятся в совершенную геометрию, каждая линия будет выверена до мельчайших деталей.

«Архитектура, — размышляет он, глядя на свои наброски, — есть застывшая музыка. И если я могу дать ей голос — значит, выбрал верный путь. Если я могу вдохнуть жизнь в камень и дерево, значит, я не зря пришёл в этот мир».

Дворец на Воробьёвых горах

Прозвище «волшебник» прочно закрепилось за Матвеем Ильичом Берестовым после возведения дворца на Воробьёвских горах — проекта, что поразил всю Москву своей необычайной гармонией и дерзким замыслом. Вельможи и знатные особы, проезжая мимо, не могли оторвать глаз от этого чуда архитектуры, словно зачарованные.

Заказ поступил от князя Петра Афанасьевича Шуйского — вельможи богатого и просвещенного, пожелавшего иметь летнюю резиденцию с видом на Москву. Он хотел, чтобы вся первопрестольная лежала предо мной, словно на ладони, а дом мой казался парящим над нею.

Берестов, с его тонкой душой и пытливым умом, с первых дней был очарован Воробьёвскими горами. Он часто приезжал сюда, неся в руках альбом с эскизами и карандаш. В его глазах горел огонь вдохновения, когда он бродил по склонам, вглядываясь в линии горизонта. Он мечтал о том, как здесь вознесется величественное здание, как оно будет сиять на солнце, отражая его лучи.

Однажды, в жаркий летний полдень, когда воздух был наполнен ароматом цветущих лип, Матвей Ильич стоял на вершине горы, глядя на Москву. Город раскинулся перед ним, словно драгоценный камень на бархатной подушке. Он чувствовал, как сердце его наполняется трепетом и радостью.

Он долго бродил по склонам Воробьёвских гор, вглядываясь в линии горизонта, прикидывая, где встанет здание, как ляжет тень в полдень, куда направится ветер. Он делал наброски на ходу, чертил на полях записной книжки, зарисовывал виды с разных точек. В конце концов замысел созрел — дерзкий и прекрасный.

Матвей Ильич вернулся в Москву, полный решимости воплотить свою мечту в жизнь. Он собрал лучших мастеров и архитекторов, и работа закипела. Дворец на Воробьёвских горах рос, словно сказочный замок, поднимаясь всё выше и выше. Вокруг него кипела жизнь: рабочие трудились не покладая рук, мастера вырезали из камня и дерева, художники украшали стены и потолки.

И вот, наконец, настал день, когда проект дворца был готов. Матвей Ильич стоял на пороге своего творения, чувствуя, как сердце его бьётся сильнее. Он знал, что этот день станет началом новой эпохи в истории Москвы.

Берестов задумал дворец, подобный грёзам, который не просто возвышался бы на холме, а словно вырастал из его склона, сливаясь с природой в единое целое. Главный фасад должен был быть лёгким, почти прозрачным, словно сотканным из тончайшего кружева. Террасы же должны были стать ступенями, ведущими прямо в небеса, где царствовали облака и голуби.

Москвичи ахнули, увидев дворец . Центральная часть здания представляла собой гигантскую галерею из стекла и чугуна, словно хрустальная, переливающаяся в солнечных лучах. Вечером, когда свет проникал внутрь, она напоминала волшебный фонарь, манящий в мир грёз.

Вместо традиционного цоколя Матвей Ильич спроектировал каскад террас, спускающихся по склону, как ступени в рай. Каждая терраса была отдельным садом: на первой цвели розы, на второй стояли лимонные деревья в массивных кадках, на третьей мраморные скамьи манили прохладой в тени лип. Террасы были связаны между собой изящными мостиками, украшенными коваными узорами, словно кружевом.

Перед дворцом вырыли зеркальный пруд вытянутой формы, отражающий фасад здания так точно, что казалось, будто дворец парит в воздухе, а не стоит на земле. Берестов приказал обсадить берега пруда ивы и лилии, чтобы создать ощущение покоя и гармонии.

От главного корпуса к флигелям вели лёгкие галереи на ажурных опорах, висящие в воздухе, особенно в туманные утра, когда они казались призрачными. Эти галереи были украшены мраморными статуями и фонтанами, создающими атмосферу роскоши и утончённости.

Берестов тщательно рассчитал расположение окон и балконов так, чтобы на закате лучи солнца проникали сквозь стеклянный фасад и рассыпались по залу радужными бликами, создавая ощущение волшебства и тайны.

Начало работ

Весной, когда природа пробуждалась от зимнего сна, а воздух наполнялся ароматом распускающихся почек, начались работы по возведению величественного дворца. Матвей Ильич проводил на стройке целые дни, словно тенью следуя за своими проектами. То он поднимался на леса, где его взгляд охватывал весь масштаб строительства, то спускался в мастерскую, где искусные столяры и лепщики, словно художники на полотне, воплощали его чертежи в реальность.

Однажды, стоя на вершине каркаса стеклянного фасада, Матвей Ильич задумчиво разглядывал линии, которые должны были стать воплощением его мечты. Он подозвал старшего стекольщика, Ивана Петровича, высокого мужчину с густой бородой и проницательными глазами.

— Иван Петрович, — произнёс Матвей Ильич, слегка прищурившись, — обратите внимание: эти панели слишком тяжелы. Они утяжеляют линию, лишают её той лёгкости, которой я хотел бы её наделить. Что, если сделать стекло чуть тоньше, а рамы — изящнее? Вот, я набросал новый вариант.

Он развернул рулон с чертежами и быстро начал объяснять свои расчёты, рисуя линии на песке и указывая на нужные детали. Иван Петрович сначала хмурился, почёсывая затылок и задумчиво глядя на чертежи. Его лицо выражало сомнение, но вскоре глаза загорелись, словно он увидел нечто прекрасное.

— И впрямь, — произнёс он, улыбаясь. — Так оно воздушнее выйдет. Да только где ж такое тонкое стекло взять?

— В Петербурге закажем, — ответил Матвей Ильич, улыбаясь ещё шире. — А пока давайте попробуем сместить опоры вот так, чтобы они лучше распределяли вес.

Этот случай укрепил славу Матвея Ильича как настоящего волшебника среди строителей. Его имя шепталось с благоговейным трепетом, а глаза людей загорались восхищением, когда они говорили о его проектах. Но это было лишь начало его блистательной карьеры. Когда приступили к заливке фундамента, обнаружилось, что грунт на склоне, где должен был возвышаться дворец, оказался ненадёжным, словно зыбкий песок под ногами.

Опытные инженеры, с седыми бакенбардами и проницательными взглядами, предложили перенести строительство ниже, где земля была более устойчивой. Их доводы были убедительны, и многие поддержали их предложение. Но Матвей Ильич, словно заколдованный, не согласился. Он знал, что его замысел уникален, что его проект — это не просто здание, а символ веры, воплощение мечты.

Вместо того чтобы отступить, Матвей Ильич решил доказать свою правоту. Он, с изящной тростью в руках и строгим выражением лица, собрал всех инженеров и строителей на совещание. Его голос, глубокий и уверенный, эхом разнёсся по залу:

— Господа, мы не можем отступить. Наш проект требует особого подхода. Я предлагаю создать сложную систему контрфорсов и подпорок. Эти невидимые руки будут держать здание, словно оберегая его от всех невзгод.

Строители переглянулись, их лица выражали смесь удивления и сомнения. Но в глазах Матвея Ильича горел огонь, огонь, который зажёг в них искру надежды. Они поняли, что этот человек не отступит, что он верит в свою мечту так же сильно, как они верят в свои силы.

И вот, словно по мановению волшебной палочки, работа закипела. Строители, словно муравьи, сновали туда-сюда, таскали кирпичи, месили раствор, вбивали сваи. Они работали день и ночь, их руки дрожали от усталости, но в их глазах горел огонь, который зажёг Матвей Ильич. Они верили в него, верили в его мечту.

Когда первые лучи солнца коснулись стен нового дворца, все поняли, что это было не просто здание. Это было произведение искусства, созданное руками человека, который верил в свою мечту и не боялся идти к ней, несмотря ни на что. Это был дворец, который возвышался над склоном, словно гордый орёл, готовый взлететь в небеса.

Матвей Ильич стоял на вершине склона, наблюдая за тем, как его творение оживает. Его сердце билось в такт с сердцем этого величественного здания. Он знал, что этот дворец станет символом не только его мастерства, но и силы человеческого духа, силы веры и надежды.

Осенью, в день великолепного открытия дворца Шуйского, Москва, словно зачарованная, гудела, как пчелиный улей. Карета за каретой стекались к парадной аллее, устланной бархатным ковром опавших листьев, и гости, подобно паломникам, поднимались по мраморным ступеням, чувствуя, как у них перехватывает дыхание от величия и красоты этого места.

Перед их взором открылось зрелище, достойное кисти великого художника. Дворец, казалось, парил над городом, словно воздушный замок из сказки. Стеклянный фасад переливался на солнце, играя всеми оттенками радуги, а террасы спускались к зеркальной глади пруда, отражая в своих водах лазурное небо и позолоченные купола храмов. Висячие галереи, словно мосты в небо, соединяли дворец с самим небесным сводом, создавая иллюзию, что он парит между землей и небом.

Войдя внутрь, гости замирали в восхищении. Центральный зал, величественный и светлый, казался бесконечным. Лучи солнца, пробиваясь сквозь витражи, играли на паркетном полу, словно маленькие бриллианты, рассыпанные по золотому ковру. С балкона открывался захватывающий вид на Москву: золотые купола церквей, извивы Москвы-реки, дымки, поднимающиеся над крышами домов, и далёкие горизонты, теряющиеся в туманной дымке.

Когда наступил вечер, и зажгли светильники, дворец преобразился. Стеклянный фасад превратился в гигантское окно, светящееся изнутри, словно огромный фонарь, освещающий ночь. Пруд, отражая эти огни, казался живым, как будто сам дворец парил между небом и водой, создавая ощущение нереальности и волшебства.

Князь Шуйский, обходя залы с гостями, не мог скрыть своего восторга. Его глаза сияли, как звёзды на ночном небе, а голос дрожал от волнения:

— Господа, взгляните! Это не здание — это видение! Матвей Ильич, вы и впрямь волшебник: заставили камень и стекло петь, как оркестр!

Дамы, стоя в полутени, шептали друг другу, бросая взгляды на архитектора, молодого человека в сером сюртуке, с задумчивым взглядом и тонкими чертами лица.

— Видите его? Тот молодой человек в сером сюртуке… Говорят, он чертил планы ночами, а днём сам показывал каменщикам, как класть каждый кирпич! — шептала одна из них, её голос дрожал от восхищения.

— А эти висячие галереи? Будто паутинки! Как он только решился… — вторила ей другая, её глаза блестели от восторга.

Гости продолжали бродить по залам, восхищаясь каждым уголком этого великолепного дворца. Они чувствовали, как их сердца наполняются гордостью за свою страну, за то, что в ней живут такие талантливые люди, способные создавать чудеса своими руками.

Слава волшебника

С тех пор о Берестове, как о волшебнике, молва пошла гулять по всей округе. Купцы и дворяне, словно в чары попав, осаждали его с заказами:

— Матвей Ильич, душенька, не соблаговолите ли вы возвести мне беседку, да такую, чтобы и она дивом дивным была?

— Ах, сударь, до меня дошли слухи, что вы камень в воздух поднять способны. Не соблаговолите ли и мой дом на Пречистенке в такое же чудо превратить?