Живой мертвец, или От судьбы не уйдёшь

Я прикрыла глаза и вновь, будто наяву, почувствовала прикосновение его нежных рук, запах его тела и голос:

— Спокойной ночи, малыш.

Я вздрогнула.

— Что?

— Я спрашиваю, у вас не занято?

Рядом с моим столиком стоял молодой парень лет двадцати пяти и улыбался мне.

— Да я уже ухожу.

— Может, останетесь? Кофе выпьем, поболтаем, а то не спится чего-то, не привык я к ночным путешествиям.

«Ну, уж дудки. Лучше от вас всех подальше держаться. Тем более что сердечко моё занято… хотя это ещё не точно», — подумала я, улыбнувшись.

— Вы знаете, я бы с удовольствием, но очень хочется спать, — извиняясь, пробормотала я.

Быстро попросила счёт, расплатилась и ушла к себе. Восемь часов до Питера, пролетели как одно мгновение — дорога домой, всегда короче.

Выйдя на Московском вокзале, я направилась на стоянку, чтобы забрать своё авто. Пока машина прогревалась и всю дорогу до дома, мои мысли занимал лишь вопрос: что сделать сначала — перекусить или отправиться в ванную для долгой релаксации под бокальчик вина и старый добрый джаз.

Победили, конечно же, водные процедуры. Предвкушая, в какой неге я проведу сегодняшний день, я уже парковалась у своего дома. Войдя в подъезд и поднимаясь на свой этаж, искала в сумке ключи. Их нахождение и моё прибытие к двери собственного жилища произошли одновременно. Но, подняв глаза на дверь — нетерпение как ветром сдуло. Дверь была опечатана. Ещё немного постояв в нерешительности, я позвонила в квартиру напротив.

— Лейлочка, а мы тебе обзвонились, уж не знали, что и думать, — из-за соседской двери показалась Агафья.

— Извините, я к родителям на кладбище ездила, мобильник отключала на время, чтобы никто не потревожил.

— Понимаю, понимаю. Ой, что это я? Ты проходи. Я сейчас участковому позвоню и скажу, что ты вернулась, заодно спрошу, можно ли тебе домой заходить, — продолжала бормотать моя соседка, усаживая меня за стол на своей кухне и подавая кружку с чаем и тарелку с ломтиками батона, намазанными маслом и сыром.

— Здравствуйте, Михаил Семёнович, это соседка Лейлы вам звонит. Я ещё милицию вызывала, когда дверь её открытой увидела. Ага, ага. Появилась. Да, я ведь поэтому вам и звоню. Ей домой-то заходить можно? Ага, ага. Передам. Ну, до свиданница, —Агафья положила трубку и посмотрела на меня.

— Придёт он сейчас. Недовольный такой, чегой-то. Так, ты, Лейлочка, кушай, а я тебе рассказывать буду. Или, может, тебе куру с гречей погреть?

— Бутербродов более чем достаточно, — улыбнулась я.

— Ладно. О чём я говорила-то? А… Значится так: выхожу я вчера в парадную, за булкой собиралась сходить. А тут, вижу — квартира твоя открыта. Я удивилась ещё, думаю: во вторник же собиралась приехать, чегой-то это ты раньше времени возвернулась, да ещё и дверь нараспашку оставила. Непорядок же? Заглянула, чтоб тебя, значится, позвать — а там, мама моя дорогая… Вверх тормашками всё. Я бегом к телефону и в полицию звонить. Очень уж они ехать не хотели, всё спрашивали: «А что, а кто?»

Приехали, человек пять. Ходили, ходили. Потом Августу Аристарховну и меня, значится, позвали.

«Что пропало?» — спрашивают. Вот я только тогда и сообразила, что ты-то не знаешь. Да и позвонить я тебе в этой кутерьме как-то позабыла. Ну, вот. Я им и говорю, хозяйка в Москву отправилась, во вторник обещала быть. Они, значится, настрочили там всё, ну а мы с Августой Аристарховной всё внимательно прочитали и расписались. А то они ведь такие, чего хошь накалякают, доказывай потом, что ты не верблюд. Потом участковый прибегал, вот карточку свою оставил и просил, как явишься, чтоб перезвонила. Вот так-то вот, — и вздохнула.

Я сидела в растерянности. Кому понадобилась моя квартира? И что там воровать? Сейфа у меня нет, накопления я храню в банке. Особо ценных вещей — антиквариата или бриллиантов с изумрудами — тоже не наблюдается. Так зачем лезли? Нда… Вопросов много, а ответов ни одного.

Пока я обдумывала сказанное соседкой, раздался звонок в дверь. На пороге квартиры, стоял наш участковый. Товарищ, надо сказать, малоприятный. Если судить по его фигуре, то он был больше похож на повара — упитанный очень — чем на стража правопорядка. Форма на нём смотрелась как на корове седло — так же нелепо. Вечно с помятой физиономией и бегающими глазками. Доверия он мне не внушал.

— Ну, что гражданочка, пройдёмте, так сказать, осмотрим ваши апартаменты и протокольчик заполним там же.

Тяжело поднявшись со стула, я поплелась в свою квартиру, сопровождаемая участковым. Открыв дверь квартиры, охнула. Создавалось такое ощущение, что здесь, по меньшей мере, прошёл Мамай. Вся квартира была перевёрнута вверх дном.

— Посмотрите, что у вас пропало, и напишем протокол. А то мне уже на планёрку пора бежать, — подгонял меня сотрудник полиции.

За опохмелом тебе надо бежать, а не на планёрку, хотелось мне ответить, но вслух я сказала другое:

— Михаил Семёнович, вы в своём уме? Как я вам могу сказать, что пропало, если здесь уборки дня на два? Мне сначала всё по своим местам расставить и разложить надо, а потом уже я смогу ответить на ваши вопросы. Может, вообще ничего не пропало, а мы здесь с вами воду в ступе толчём. Приходите хотя бы вечером, я попытаюсь успеть всё пересмотреть.

Участковый скуксился и отбыл восвояси, я же засучила рукава и занялась уборкой квартиры и меня терзал только один вопрос: Кто же так постарался разрушить любовно созданное мной гнёздышко?

Когда я только переехала в Санкт-Петербург и искала себе жильё, мной было отбраковано много вариантов. То расположение не подходило, то вид из окон не устраивал. Квартиры оказывались либо слишком маленькие, либо слишком тёмные, либо безумно дорогие. Соседи тоже попадались не фонтан.

Как-то, гуляя по набережной, я подошла к одному из домов. Он был невысоким, всего три этажа, но таким милым и каким-то даже кукольным, что я не могла оторвать от него взгляда.

Пока я стояла и любовно всматривалась в это произведение искусства, ко мне подошла милая старушка — таких в Москве не встретишь. Она больше походила на персонажа какого-то спектакля: слишком уж необычна была её манера одеваться.

На ней был бежевый костюмчик, который бы больше подошёл английской королеве, маленькая шляпка с вуалью, а в руках она держала ридикюль, более походивший на корзиночку, наполненную живыми розами.

Вся её поза была наполнена такой важностью и осознанием собственной значимости, что я невольно залюбовалась ею. Моё созерцание, казалось, нисколько не смущает эту умудрённую жизнью даму. Она улыбнулась мне и спросила:

— Красивый дом, не правда ли?

— Да, замечательный! — ответила я, нисколько не покривив душой.

— Я здесь живу уже почти пятьдесят лет! — с гордостью проговорила милая старушка.

— Вам в этом можно только позавидовать, — грустно ответила я — Мне бы тоже хотелось жить в таком доме.

— Так в чём дело? — оживилась дама — Моя соседка сверху продаёт квартиру, причём ей это нужно сделать срочно: она перебирается к сыну в Канаду. Мебель, кстати, она готова оставить новым хозяевам. Прелестная квартирка надо сказать, и окна, кстати, выходят на Мойку.

У нас ведь весь подъезд состоит из старых жильцов и очень не хочется, чтобы какой-то нувориш сюда въехал. Очень уж они беспардонные. А получить в соседи каких-нибудь наркоманов или алкоголиков, хочется и того меньше.

Может быть, вы ищете себе жильё? Татьяна Геннадьевна готова отдать эту квартиру по нынешним меркам, практически даром. Ну, что, посмотрите? — с надеждой спросила она.

Я радостно закивала в ответ. Как потом оказалось, все слова Августы Аристарховны были чистой правдой. Татьяна Геннадьевна оказалась очень милым человеком. Ее, действительно, сильно поджимали сроки, поэтому покупку этой квартиры, можно было считать даром небес.

Всё здесь было подобрано с любовью к своему жилищу. Квартира была четырёхкомнатной, очень просторной и светлой.

Спальня в светло-песочных тонах: с шифоньером, комодом, большой двуспальной кроватью и тумбочками по обе стороны от неё. Всё было из одного гарнитура и выглядело так, как будто приобрели эту мебель только вчера.

Гостиная оформлена в стиле кантри. Мягкий свет, много оборочек из красивой ткани. Пастельные тона. Здесь присутствовали два разномастных по дизайну, но одинаковых по обивке кресла, шикарный мягкий диван, журнальный столик, фальшь камин и сервант. Впервые войдя в эту комнату, я полюбила её всей душой.

Кабинет — со старинной мебелью, забитый сотнями книг, основные тона: белый и тёмно-коричневый. Последняя, четвёртая комната, была гостевой, выполненной в голубой гамме и обставленная примерно так же, как и спальня, только кровать была немного поменьше.

Кухня оказалась единственным местом, которое не носило печать времени. Мебель была современной со встроенной техникой. Холодильник, посудомоечная машина, стиральная машина и плита. Всё было совершенно новым.

В общем, для меня эта квартира была мечтой наяву. Мы не стали тянуть время и ударили по рукам. С быстрым оформлением жилплощади, помог давнишний друг эмигрировавшего в Канаду сына Татьяны Геннадьевны.

Со времён покупки здесь мало что изменилось: я лишь заполнила квартиру своими вещами и кое-где передвинула мебель — так, как мне нравилось. Ни разу за прошедшие несколько лет я не пожалела о своём приобретении. Всё здесь было мило моему сердцу. Каждая вещь, будь то статуэтка или торшер, стояла на своём, только ей отведённом месте. А теперь — всё вверх дном. Обидно, что какое-то ничтожество, вторгшись в мой тихий и уютный уголок рая, устроило тут настоящий погром. Я снова тяжко вздохнула.

К семи часам вечера был наведён относительный порядок. Правда, комод и шифоньер из моей спальни, придётся реставрировать — на них остались царапины от вандалов, посетивших мою квартиру. Зато старинное зеркало и буфет, остались нетронутыми, это несказанно радовало.

Целыми и невредимыми, просто, видимо со злости разбросанными, оказались и все остальные вещи. Из ущерба — две разбитые на кухне тарелки и бокал для вина.

Ну что же, в любом случае, я очень рада, что так легко отделалась. Протерев пыль и отправив всю валяющуюся одежду в корзину с грязным бельём, расставила многочисленные статуэтки и книги.

Меня очень смущало то, что в квартире вся мебель и вещи были вверх дном, а никто из соседей ничего не слышал. Это казалось невероятно странным: живущие здесь пенсионеры обычно очень наблюдательны. Надо бы поинтересоваться у Агафьи, как это так получилось, что весь подъезд одновременно оглох. Может, у нас в районе внезапно решили беруши тестировать? Как ни посмотри — ситуация абсурдная.

Подсчитав убытки — исчезнувшие серьги, тоненькое золотое колечко и двести долларов, оказалось, что я очень даже вовремя потратила имеющийся у меня всегда запас наличности — я решила, что всё обернулось очень даже неплохо.

Из-за такой мелочи заявление писать я не стану: слишком много времени будет потрачено мною в итоге, а результат, скорее всего, окажется нулевым. Поэтому с моей стороны благоразумнее будет сказать, что ничего и не пропало. В конце концов, правду буду знать только я.

За время уборки соседка заглядывала несколько раз: то предлагала свою помощь в расчистке территории, то пыталась накормить, то просто успокоить.

Агафья была из тех людей, про которых сразу понятно — без дела сидеть не умеет. Ей уже под семьдесят, а в руках всё равно всё спорится: и обед сварит, и полы намоет, и заодно тебя накормит, даже если ты отбиваешься. Родилась она в глухой таёжной деревне, где и прожила до шестнадцати лет. Оставшись сиротой — родители сгорели в доме, — даже не подозревала, что её заберут к себе дальние родственники, которых до этого девушка ни разу не видела. Молодая семейная пара врачей стала её опекунами и перевезла девушку в Ленинград.

Со временем у супругов родились сыновья-близнецы, и их воспитание во многом легло на плечи Агафьи. Дети выросли, уехали сначала в Москву, потом в Варшаву, там женились и в Петербурге почти не появлялись. Один из внуков Золотовых учился в Москве в медицинском институте и навещал стариков достаточно часто. А потом и вовсе переехал работать в Питер. Остальных я увидела лишь раз — пару лет назад.

Так Агафья и стала частью жизни супругов Золотовых. Своей семьи у неё не случилось — ни мужа, ни детей. Говор у неё остался деревенский, мягкий, с протяжными словами, но за годы в Петербурге в нём появился лёгкий городской налёт. Слушаешь — и сразу понимаешь: человек простой, но не глупый. А главное — Агафья привыкла заботиться. Это у неё, кажется, в крови. И когда хозяева всё чаще стали жить на даче, а она оставалась одна в квартире, эта забота никуда не делась — просто теперь доставалась всем, кто попадался под руку. Чаще всего — мне. Во-первых, я ей во внучки гожусь, а во-вторых, живём мы на одной лестничной площадке.

Два года назад четы Золотовых не стало. Сначала от инсульта скончался Александр Васильевич. А спустя сутки остановилось сердце у Марии Александровны. Похоронили их в один день.

На прощание приехали дети, внуки. Квартира на несколько дней наполнилась людьми, голосами, суетой. Всё происходило быстро, почти деловито: разговоры вполголоса, звонки, какие-то организационные вопросы. Они были вежливы, сдержанны, держались достойно. Но в их поведении не чувствовалось той боли, от которой перехватывает дыхание. Скорее — усталость, принятие. Как будто всё это было ожидаемо. Как будто так и должно было случиться. Побыли недолго. Уладили все дела и разъехались. Квартира снова опустела, будто ничего и не происходило. А для Агафьи это был конец целого мира. Она будто в одночасье осиротела снова.

Я тогда старалась не оставлять её одну: заходила каждый день, приносила продукты, просто сидела с ней на кухне, слушала, как она вспоминает прошлое. Иногда она говорила без остановки, иногда молчала, глядя в одну точку, и тогда я просто была рядом.

Не только я. Иногда появлялся тот самый внук, что переехал работать в Питер. Приезжал он нечасто — работа не позволяла, — но каждый раз оставался с Агафьей хотя бы на сутки-другие. Сидел с ней часами, слушал её новости, шутил, пытался хоть как-то отвлечь. При нём она оживала, будто снова находила за что держаться: начинала суетиться, ставила чай, пекла пироги, старалась накормить повкуснее. Наверное, именно в то тяжёлое для неё время мы и сблизились по-настоящему.

С тех пор она стала относиться ко мне как к родной — то ли как к дочери, то ли как к внучке, сама, кажется, до конца не определилась. А я… я и не заметила, как начала воспринимать её как бабушку. Всю свою нерастраченную заботу и любовь она будто направила на меня… и ещё на своего «московского внука». Я, если честно, была совсем не против. Замечательная у меня бабуля… то есть соседка.

Улыбнувшись своим мыслям, вытащила из кладовой моющий пылесос и начала конечный этап уборки. Покончив с последствиями вторжения, решено было вернуться к утренним помыслам, а точнее — принятию ванны и утолению голода.

Первыми в списке значились водные процедуры. Налив полную ванну горячей воды и щедро сдобрив её душистой пеной, я погрузилась по самый подбородок. Можно было, конечно, и с головой уйти под воду, но жабрами я пока не обладаю, а дышать организму, всё-таки необходимо.

Отмокнув и расслабившись после насыщенных не самыми приятными событиями суток, перешла к утолению голода. Заглянув в недра холодильника, я решала непростую задачу — чем бы поживиться. Так как готовить было лень, а есть хотелось очень сильно, мой выбор пал на бутерброды и чай.

Настроившись на прекрасное продолжение не самого удачного дня, я как-то позабыла о предложении участковому заглянуть вечером. Мой так и не начавшийся приём пищи был прерван звонком в дверь. Чертыхнувшись, я пошла открывать.

На пороге стоял участковый и лыбился. Нагло отодвинув меня в сторону, он прошлёпал по квартире, не снимая грязной обуви. В тот момент, когда страж порядка оказался на кухне и остановившимся взглядом пожирал мои бутерброды, а капающей слюной сдабривал пол моей недавно вымытой кухни, я уже была готова придушить его собственными руками.

— Чаёвничать собрались? — спросило это чудовище, усаживаясь за стол на моё место, — Вот и славно, я тоже с вами перекушу.

Вытерев грязные руки о форменные брюки, он схватил одной рукой бутерброд, а другой — кружку с чаем, и с наслаждением принялся поглощать мой ужин. От такой наглости я растерялась. В моей голове никак не могло уложиться происходящее. Доев последний бутерброд и запив его остатками чая, эта ошибка природы, смачно рыгнула, потом извинилась и наконец-то решила перейти к тому, ради чего сюда, собственно, и пришла.

Я была зла, как тысяча чертей. Позыв придушить его — прошёл, но на смену ему появилось желание убить и расчленить этого монстра в своей ванной. Отгоняя от себя подобные мысли, дабы потом не пришлось каяться за них всю оставшуюся жизнь, я села с другой стороны стола и дала понять, что к вопросам готова.

— Так-с, Лейла Леонардовна, что у вас пропало и в каком количестве? — как ни в чём не бывало, спросил участковый.

— А ничего! — ответила я, глядя в наглые глаза.

— Как ничего? — взгляд собеседника запрыгал по кухне.

— А вот так, совсем ничего. И опережая ваш следующий вопрос, сразу отвечу: я всё и очень тщательно проверила. Все вещи на месте, просто кто-то устроил в квартире кавардак.

Участковый в замешательстве почесал изрядно полысевшую голову и выдал на-гора:

— А у вас есть предположения, кто бы мог устроить в вашей квартире подобный разгром? Это же статья — вторжение в частную собственность и всё такое. Там до трёх месяцев ареста, это если без отягчающих.

Чего же ты об этой статье позабыл, когда сам в своей грязной обуви вторгся в моё жилище на свежевымытый пол? Да и статью о грабеже ты, видимо, тоже позабыл — раз без спросу сожрал чужой ужин? Но в слух я, конечно же, произнесла другое:

— Нет, нету. Да, кстати, заявление я тоже писать не собираюсь — ничего ведь не пропало.

Он ещё посидел, почесал свою лысину и отбыл восвояси. Закрыв за ним дверь и немного подумав, я решила повторить свою попытку поужинать. На этот раз, прихватив с собой бутерброды и чай, отправилась к телевизору.

Переключая с канала на канал, и не найдя ничего интересного, я успела подкрепиться и начала зевать. Решив не медлить с отдыхом, отправилась в спальню, даже не удосужившись отнести в раковину грязную посуду.

«Всё завтра», — это были мои последние мысли, перед тем как уснуть. Проснувшись следующим утром, я не могла подняться с постели. Голова раскалывалась, нос заложило, в горле сильно першило, и было больно глотать. К тому же поднялась температура.

— Да, моя хорошая, а чего ты хотела — вот тебе и результат. Будешь знать, как на кладбище «отдыхать», — сказала я себе.

Ещё немного повздыхав и попричитав о том, какая я бедная и несчастная, отправилась искать градусник.

— Тридцать девять и два! — пробормотала я.

От одного осознания того, что температура столь велика, стало дурно. Я схватила телефонную трубку и принялась звонить Жорику.

С ним мы познакомились несколько лет назад. Он был вечно небрит, в очках в квадратной оправе, под которыми скрывались огромные карие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Иногда казалось, что они смотрят прямо в душу, и обмануть их невозможно, как ни старайся. Его гардероб составляли какие-то растянутые свитера и потёртые джинсы. При этом Жорик был очень обаятелен и своим оптимизмом заражал окружающих. За годы знакомства с этим чудесным человечком я ни разу не видела друга в плохом расположении духа. Его не угнетали ни нищенская зарплата медицинского работника, ни плохое настроение подопечных.

Познакомились мы как раз в тот момент, когда я только въехала в квартиру напротив Золотовых и наводила порядок. Жорик же тогда, закончив институт и пройдя интернатуру в Москве, вернулся в Питер и на первое время остановился у бабушки с дедушкой — Марии Александровны и Александра Васильевича, моих соседей, ныне покойных.

Он вообще часто у них бывал — то заедет «на чай», то задержится на пару дней. В их квартире он чувствовал себя как дома, да и относились к нему там не как к гостю, а как к своему. После их смерти Жорик всё равно не перестал появляться здесь. Только теперь уже приезжал к Агафье — словно по привычке, как будто ничего и не изменилось.

Он как-то, смеясь, сказал, что у него, оказывается, две бабушки: одна — просто бабушка, а вторая — любимая. И, если честно, глядя на то, как он к ней относится, сомнений не оставалось — любимой бабушкой у него была именно Агафья.

В тот период моей жизни мне довелось переболеть гриппом с осложнениями, и Георгий — таково его имя по паспорту — вместе с Агафьей меня выхаживали. Агафья, к слову, всё надеялась нас поженить, но этого не произошло — зато мы с Жоркой стали хорошими друзьями. После того случая своё здоровье я доверяю исключительно ему. Наконец друг взял трубку.

— Что на этот раз, прекрасная Маркиза? — вместо приветствия, спросил он.

— Почему сразу нужен повод, чтобы тебе позвонить? — попыталась я, увильнуть от прямого ответа.

— Так, судя по скрежету твоего голоса, ты простудилась. Какая температура? — деловито поинтересовался мой Айболит.

— Тридцать девять и два, — обречённо прохрипела я.

— Почему скорую не вызвала, дурища? — заорал он в трубку.

— Ну, Жорик, ну миленький, ты же знаешь, я не хочу в больницу и уколов боюсь, — начала я хныкать.

— Значит так, что есть из жаропонижающих? — спросил он, что-то, видимо, попутно делая, потому что дышал при этом так, как будто только что пробежал стометровку.

— Панадол подойдёт? Ты, кстати, чем там занимаешься? А то дышишь, как будто я в самый неподходящий момент позвонила, — хихикнула я.

— Ну и шуточки у тебя, Лейла! Чтоб голову себе не ломала, разъясняю: дышу так, потому что одновременно пытаюсь несколько дел сделать. А конкретнее — одеться, почистить зубы, найти ключи и документы от машины и ещё позавтракать!

— Только очень тебя прошу — не лихачь на дороге, я же не помираю…

— Ты уверена в этом? Я вот нет! Значит так —Панадол подойдёт, выпивай таблетку и ложись в постель, я сейчас к тебе бабушку пришлю с уксусными компрессами, а сам уже выезжаю. Слышь, дурища? Не забудь дверь открыть, перед тем как в кровать завалиться, а то старушка спасателей вызовет — подумает ещё, что ты ласты склеить успела до её прихода, — хохотнул он, — Всё, жди.

Жорка бросил трубку. А я взяла из аптечки таблетку Панадола, и выпив, уже собиралась пойти лечь, но вовремя вспомнила про входную дверь.

Агафья пришла минут через пять, с ахами и причитаниями, начала растирать меня кислой водицей. Под её тихие разговоры ни о чём я провалилась в сон. Проснулась от того, что кто-то меня беспардонно ворочал с бока на бок. Уже было собралась высказать своё возмущение, но, открыв глаза, увидела Жорика. Он пытался меня прослушать, но ему это, видимо, не удавалось.

— А проснулась, больная? — ухмыльнувшись, спросил он. И тут же развернувшись в другую сторону, произнёс, — Бабуль, свари этой малахольной куриного бульончика.

— Гошенька, ну зачем же ты так? Лейла же не виновата, что приболела, — обидевшись за меня, выговаривала соседка.

— Ага, не виновата. Небось, в Москву в лёгкой куртке ездила — вот и привет, — насупившись, как маленький ребёнок проговорил мой лекарь.

— Было дело, — не стала я врать.

— Хорошо, хоть тебя здесь не было, когда посреди ночи весь дом решили эвакуировать, а то небось бы голышом выбежала, — заливисто захохотал своей шутке друг.

— Постой, а когда это произошло, раз меня не было? — спросила я, а сама пыталась вспомнить нечто важное, но не понимала, что именно.

— Ну так пару дней назад, когда ты в Москву умотала. Я старушку приехал проведать и, объевшись её пирогами, решил, что в единственный за несколько недель полноценный выходной можно и в родных пенатах отоспаться. И тут, по закону подлости, видимо, какой-то шутник среди ночи в полицию позвонил и сообщил о нескольких мешках тротила в подвале. Прикинь?

— А зачем? — удивилась я, так как понимала, что ничего в этой жизни не делается просто так. Даже шутки, казалось бы, имеют свою цель.