Пустой Дом

— Под музыку, — повторил Феофан, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Они определённо были на верном пути. — Евгения Александровна, мне кажется, я видел нечто подобное прошлой ночью.

И он рассказал ей о своём ночном видении — о призрачной фигуре в белом, о женских силуэтах в тумане, о странном ощущении, будто его пытались заманить куда-то. Он говорил сдержанно, опуская самые личные детали, но и без того рассказ вышел довольно мрачным.

К его удивлению, Евгения выслушала его без тени испуга или недоверия. Напротив, её лицо выражало глубокую заинтересованность и понимание.

— Это согласуется с древними текстами, — сказала она, когда он закончил. — Обитатели иных миров часто используют образы, близкие сердцу человека, чтобы привлечь его внимание или заманить к себе. — Она помедлила. — Вы говорите, вам показалось, что вы видели знакомую вам девушку?

Феофан почувствовал, как краска заливает его лицо. Он не был готов обсуждать свои личные трагедии с малознакомой барышней, пусть даже и ради расследования.

— Да, — сказал он коротко. — Но это не имеет значения. Важно другое — если то, что я видел, связано с ритуалом, описанным в вашей книге, значит, пропавшие девушки могли быть завлечены для участия в этом ритуале.

Евгения кивнула, тактично не углубляясь в тему, которая явно была болезненной для Феофана:

— Согласно тексту, для ритуала нужны девушки определённого типа — чистые душой, способные воспринимать тонкие материи. Обычно их завлекают музыкой, которая звучит не для всех, а лишь для избранных. Музыка эта — она перевела взгляд на страницу, — «проникает в самое сердце, заставляя забыть о мире живых и стремиться к иному берегу».

— Это согласуется с записями в дневнике Софьи, — заметил Феофан. — Она писала о музыке, которую слышала даже вдали от салона, которая словно звала её.

— Да, — согласилась Евгения. — И если верить этому тексту, ритуал должен завершиться в особый день — когда грань между мирами тоньше всего. — Она перевернула ещё несколько страниц. — Здесь упоминается летнее солнцестояние.

— До него ещё больше месяца, — подсчитал Феофан. — Значит, у нас есть время.

— Если только это не подготовительный этап, — задумчиво произнесла Евгения. — Возможно, девушек собирают заранее, чтобы они настроились на нужную волну, так сказать. Знать бы только, где их держат

Она продолжала перелистывать страницы, пока не остановилась на изображении странного музыкального инструмента, похожего на арфу, но с необычным расположением струн.

— Смотрите, — сказала она. — Здесь говорится, что для ритуала необходим особый инструмент, сделанный из определённых пород дерева. Каждая струна соответствует одной из участниц ритуала. И когда музыкант играет особую мелодию

Она запнулась, и Феофан понял, что мысль её зашла слишком далеко:

— Что происходит, когда он играет?

— Девушки танцуют до изнеможения, — ответила Евгения тихо. — Танцуют, пока их жизненная сила не иссякнет полностью. И тогда врата открываются.

Они замолчали, осмысливая услышанное. Картина вырисовывалась зловещая — кто-то в Петербурге готовил древний ритуал, используя для этого молодых девушек из хороших семей. Вот только для чего?.. Кому так не терпится попасть в иной мир?

— Нам нужно посетить все музыкальные салоны, где бывали пропавшие, — сказал наконец Феофан. — Найти того музыканта, о котором упоминала Софья Вяземская.

— И выяснить, кто стоит за всем этим, — добавила Евгения. — Кто организует ритуал и с какой целью.

Феофан внимательно посмотрел на неё:

— Это может быть опасно, Евгения Александровна. Если мы правы, и за исчезновениями стоит какой-то тайный культ, его члены не остановятся ни перед чем, чтобы провести свой ритуал.

— Я понимаю риск, — спокойно ответила она. — Но речь идёт о жизнях других. К тому же, — в её глазах мелькнул огонёк, — я не так беззащитна, как может показаться.

Феофан невольно улыбнулся. Эта девушка определённо не была похожа на трепетных барышень из светских салонов. В ней чувствовались внутренняя сила и решимость, достойные уважения.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Тогда у нас много работы. Давайте составим список всех музыкальных салонов, где бывали пропавшие, и разработаем план действий.

Евгения кивнула, и они приступили к работе, осознавая, что времени может быть меньше, чем кажется, а ставки в этой игре — невероятно высоки. Где-то в Петербурге, скрытые туманом, три девушки ждали спасения, не подозревая, какая судьба им уготована.

Глава 9. Салоны Петербурга

День клонился к вечеру. Солнечные лучи, проникавшие сквозь высокие окна библиотеки Особого Отдела, окрасились в теплые янтарные тона и золотистыми полосами ложились на темный паркет и корешки старинных фолиантов, выстроившихся вдоль стен в массивных дубовых шкафах. В воздухе царил тот особый покой, который можно встретить лишь в древних хранилищах знаний, где время словно замирает, позволяя мыслям течь свободно и неспешно.

Посреди этого царства книжной пыли и мудрости веков сидели двое — мужчина и женщина, склонившиеся над разложенными бумагами и картами Петербурга. Воротник Феофана Евстигнеевича был расстегнут, а рукава рубашки закатаны до локтей — несвойственная ему вольность, объяснимая лишь жаром и усердием долгой работы. Черные перчатки, впрочем, оставались неизменно на руках, словно вторая кожа.

Евгения Александровна, напротив, сохраняла безупречный вид, несмотря на часы, проведенные среди книг и рукописей. Лишь легкий румянец на щеках и выбившаяся из прически прядь каштановых волос выдавали её увлеченность задачей. Золотистые крапинки в её карих глазах, казалось, сияли ярче в лучах закатного солнца, когда она поднимала взгляд от бумаг.

— Вот, смотрите, Феофан Евстигнеевич, — произнесла Евгения, указывая тонким пальцем на лист, исписанный аккуратным, каллиграфическим почерком. — Я составила список всех значимых музыкальных салонов Петербурга. Получилось двадцать три. Но если учесть только те, что пользуются известностью среди благородного общества, то их семнадцать.

Феофан склонился над списком, невольно отмечая, как от девушки исходил тонкий аромат сирени и чернил — странное, но приятное сочетание, напоминавшее о весне и ученых занятиях одновременно.

— Это весьма внушительное число, — заметил он, изучая перечень. — Боюсь, у нас недостаточно времени, чтобы посетить их все. Нужно сузить круг поисков.

— Я уже подумала об этом, — ответила Евгения с легкой улыбкой. — Смотрите, я отметила крестиками те салоны, где точно бывали пропавшие девушки.

Феофан пробежал глазами по отмеченным пунктам: салон графини Строгановой, музыкальные вечера у князя Щербатова, литературно-музыкальный кружок профессора Милославского Всего пять мест.

— Однако есть еще одна примечательная деталь, — продолжила Евгения, перелистывая свои записи. — Я изучила программы концертов в этих салонах за последние два месяца. И обнаружила, что во всех пяти местах выступал один и тот же музыкант — некий Мирослав Артурович Гжельский.

— Гжельский? — Феофан нахмурился, пытаясь вспомнить, слышал ли когда-нибудь это имя, ему казалось, что он уже где-то сталкивался с этой персоной. — Не припоминаю такой фамилии среди известных музыкантов.

— Он относительно новое лицо в петербургском обществе, — пояснила Евгения, доставая еще один лист. — Начал выступать около года назад, быстро приобрел популярность в определенных кругах. Особенно среди молодых барышень, — она многозначительно взглянула на Феофана. — Судя по отзывам, его игра на фортепиано «божественна» и «переносит в иные миры». Так пишут в светских хрониках.

— Иные миры, — медленно повторил Феофан, и холодок пробежал по его спине. — Весьма красноречивое описание. А что известно о самом Гжельском? Откуда он?

Евгения развернула перед ним другой лист, на котором были собраны скудные сведения о загадочном музыканте.

— О нем мало что известно, — сказала она. — Представляется как выпускник Венской консерватории. Живет с матерью, Анной Петровной Гжельской, в небольшом особняке на Васильевском острове. Она держит там музыкальный салон, не слишком роскошный, но, как пишут, со своей «особой атмосферой».

— И этот салон не входит в ваш список? — спросил Феофан, просматривая бумаги.

— Входит, — Евгения указала на строчку, отмеченную не крестиком, а звездочкой. — Но по моим данным, ни одна из пропавших девушек там не бывала. По крайней мере, официально.

— Официально, — повторил Феофан задумчиво. — Вы полагаете, они могли посещать салон Гжельских тайно?

— Это лишь предположение, — ответила Евгения. — Но мне кажется подозрительным, что один и тот же музыкант выступал во всех местах, где бывали пропавшие девушки, а потом вдруг они бесследно исчезают.

Феофан несколько мгновений смотрел на карту Петербурга, где Евгения пометила все упомянутые салоны маленькими красными точками. Образовывалась странная фигура, напоминающая дугу, огибающую Васильевский остров с северо-запада. Впрочем, это ни о чём не говорило.

— Гжельский, — пробормотал он. — Стоит проверить эту версию. Но нужно действовать осторожно. Если он действительно причастен к исчезновениям, спугнув его, мы можем потерять след пропавших девушек навсегда.

— У меня есть мысль, — сказала Евгения, и в её глазах появился тот особый блеск, который Феофан уже научился распознавать как признак рождения оригинальной идеи. — Мы могли бы посетить эти салоны не как следователи, а как гости. Под видом обычных посетителей.

— Вы предлагаете — Феофан замялся, чувствуя, как к щекам приливает кровь, — чтобы мы посещали светские мероприятия вместе?

— Именно, — кивнула Евгения, совершенно не смутившись. — В обществе юной барышни из хорошей семьи вы не вызовете подозрений. А я смогу наблюдать за другими девушками, может быть, даже поговорить с ними, выяснить, не слышали ли они ту странную музыку. К тому же, — добавила она с легкой улыбкой, — вас сочтут моим поклонником. Это даст нам дополнительную свободу действий.

Феофан почувствовал, как его смущение усиливается, перерастая в нечто сродни панике, которую он тщательно скрывал под маской невозмутимости. Кровь прилила к лицу, и он порадовался, что в библиотеке царил полумрак, скрадывающий предательский румянец. Мысль о том, чтобы изображать поклонника молодой девушки, вызывала в нем не просто внутренний протест — всё его существо, каждый нерв, каждая частица его натуры восставала против этой затеи.

Годы, проведенные в монастырской обители, наложили на него неизгладимый отпечаток. Там, в тиши кельи, в ритме молитв и послушаний, он выстроил для себя непроницаемую крепость — с высокими стенами из строгих правил и глубоким рвом добровольных ограничений. Эта крепость защищала его от мира, от искушений, от самого себя и от своей особой природы. Особенно тщательно он возводил стены, отделявшие его от женского общества. Не только из-за монастырских уставов, но и из страха перед тем, что могла натворить его необычная сила.

Старец Филарет не раз говорил ему: «Женские души нежнее, тоньше. Огонь, что для мужчины лишь опалит кожу, женщину может испепелить дотла». И Феофан боялся именно этого — что та странная притягательность, то очарование, что невольно исходило от него и могло подчинить женское сердце, станет для кого-то роковым, как стало когда-то для Лизоньки.

С тех пор он соблюдал строжайшие правила в общении с противоположным полом: никогда не оставаться наедине, не допускать физического контакта даже случайного (отсюда — неизменные перчатки), сохранять дистанцию, говорить сухо и по делу. Эти правила стали для него второй натурой, частью его самого.

А теперь ему предлагалось добровольно нарушить их все. Изображать поклонника — значит смотреть в глаза, произносить любезности, предлагать руку при спуске с лестницы, возможно, даже танцевать От одной мысли об этом его бросало в жар. Не только из-за естественной застенчивости, но из-за настоящего, глубинного страха причинить вред.

К тому же, откровенно говоря, он и не представлял, как должен вести себя поклонник. У него не было ни опыта, ни природной склонности к светским играм. Все эти томные взгляды, нежные вздохи, многозначительные полуулыбки казались ему чем-то из другого мира, недоступного и непостижимого. Он читал о таком в книгах, но никогда не думал, что ему самому придется играть подобную роль.

А что если он сделает что-то не так? Что, если своей неуклюжестью или неуместной серьезностью выдаст их истинное намерение? Что, если из-за него они упустят след пропавших девушек?

Но самое тревожное заключалось в том, что где-то в глубине души, под всеми этими страхами и сомнениями, таилось нечто иное — смутное, почти неосознаваемое желание согласиться. Феофан обнаружил это чувство внезапно, как открывают потайную комнату в доме, где, казалось, знаешь каждый уголок. И обнаружение это ужаснуло его едва ли не больше, чем сама перспектива изображать поклонника.

Какая-то часть его существа, которую он сам едва признавал, была готова принять эту роль — не из долга, не ради расследования, а из любопытства? Из стремления вновь ощутить себя обычным человеком, а не отшельником, добровольно отрекшимся от простых человеческих радостей?

Быть может, дело было в том, что аскеза его последних лет, при всей её строгости и искренности, всё же оставалась лишь выбранным путём, а не истинной сутью его натуры? Он ведь не родился монахом. Когда-то, до трагедии с Лизонькой, он был обычным юношей с обычными мечтами — о семье, о доме, о простом человеческом счастье. О человеческом тепле, душевном или даже телесном

Купец Иванов хотел сделать его своим помощником, выдать за него дочь. Феофан помнил тот летний день, когда Лизонька, краснея, сказала ему об этом — помнил восторг, охвативший его сердце, помнил, как шептал про себя молитвы благодарности, не веря своему счастью. Сирота, взятый из милости, получал шанс на настоящую, полную жизнь — с делом, с уважением в обществе, с любимой.

А потом всё рухнуло в одну страшную ночь, когда гроза застала их в подмосковном лесу, и его скрытая природа вырвалась наружу. Именно тогда он принял решение: никогда больше. Никаких надежд на обычное счастье, никаких мечтаний, никакой любви. Монастырские стены должны были стать для него одновременно покаянием и защитой — для мира от него и для него от самого себя.

Но душа человеческая не так проста, как нам хотелось бы думать. Восемь лет в Особом Отделе постепенно меняли его, возвращали к жизни. Работа с Турчаниновым, встречи с другими, подобными ему «особенными» людьми, осознание того, что его сила может быть не только проклятием, но и даром, сослужить добрую службу Всё это медленно, но верно возвращало его в мир живых, хотя сам он едва ли замечал эти перемены.

И вот теперь эта девушка — Евгения Александровна, с её умными глазами, с карими радужками, в которых плясали золотистые искорки, с её прямым, открытым взглядом, с её ясным умом и отсутствием жеманства или кокетства Она предлагала ему вернуться в мир, пусть даже под маской, пусть даже играя роль.

Феофан с ужасом обнаружил, что хочет этого. Хочет входить с ней в гостиные, предлагать ей руку при спуске с экипажа, склоняться к её уху, делясь наблюдениями, видеть удивление и уважение в глазах окружающих, обращённых на эту пару. Хочет слышать, как её называют «вашей дамой», а его — «её кавалером».

Это были не романтические чувства — нет, слишком глубоко он похоронил в себе такую возможность. Скорее, то была тоска одиночества, годами копившаяся в душе и вдруг прорвавшаяся, как подземный ключ сквозь толщу камней. Тоска по человеческому теплу, по взгляду, в котором читаешь понимание, по руке, на которую можно опереться — пусть даже лишь символически, не нарушая своего правила избегать прикосновений. Какое искушение

Может быть, дело было и в самой Евгении? В том, как спокойно и достойно она держалась, как серьёзно относилась к делу, как уважительно говорила с ним — без тени флирта или игривости, которые так пугали его в других женщинах. В том, что она, казалось, видела в нём не странного затворника с сединой на висках, а равного себе человека, коллегу, партнёра?

Или, возможно, всё дело было в том, что последние восемь лет, с тех пор как он покинул монастырь, обнаружили в нём до того неведомую жажду жизни? Ту самую, которую он тщательно подавлял всеми возможными способами — строгостью быта, аскетичной пищей, изнурительной работой, неотступной молитвой. Но эта жажда не исчезла, лишь затаилась, как коварная змея, ожидая момента, чтобы напомнить о себе.

И вот этот момент настал.

«Что же со мной происходит?» — вопрошал он себя с искренним недоумением. Одно дело — последовать за старым другом и наставником в Особый Отдел, чтобы послужить благому делу, искупить свою вину перед Лизонькой. И совсем другое — это странное, непрошеное волнение, эта почти детская радость от мысли, что он будет частью обычного мира, пусть даже ненадолго, пусть даже под маской.

Феофан испугался этого чувства — так человек, долго живший в сумраке пещеры, пугается яркого солнечного света. Но за испугом крылось что-то ещё — слабая, робкая надежда, что, быть может, его жизнь не закончилась в ту грозовую ночь двенадцать лет назад. Что, возможно, ему позволено не только искупить, но и жить — по-настоящему, полной мерой.

«Я позволяю себе это лишь ради дела, — успокаивал он себя. — Лишь ради спасения пропавших девушек. Это не означает, что я отступаю от своих принципов или забываю о своём обете. Я обещал Турчанинову и Черноморову приложить все усилия и не бежать от этого сотрудничества, я просто стараюсь изо всех сил».

Но в глубине души он знал, что обманывает себя. Что это внезапное согласие таило в себе нечто большее — первый, робкий шаг к возвращению в мир, от которого он так долго и так тщательно отгораживался.

Эта неожиданная двойственность собственных чувств смутила Феофана больше всего. Он привык считать себя человеком цельным, с твердыми убеждениями и непоколебимыми принципами. А теперь обнаружил в себе эту странную неуверенность, эту трещину в монолите своей воли.

И всё же

— Ваш план имеет смысл, — признал он наконец, справившись с волнением. — Но я не уверен, что сумею правильно сыграть такую роль. Я практически никогда не бывал в свете.

— Не волнуйтесь, — спокойно ответила Евгения. — В салонах главное — музыка и беседы об искусстве. Вам не придется танцевать мазурку или произносить велеречивые комплименты. Достаточно будет вашего обычного серьезного вида и нескольких фраз о музыке.

Феофан поморщился, представив себя в роли светского льва, рассуждающего о музыкальных пассажах и гармониях. Но девушка была права — у них не было другого способа близко понаблюдать за светом, не вызывая подозрений.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте составим план посещений. Начнем с тех салонов, где бывали пропавшие девушки, в порядке важности.

Евгения кивнула и поднесла перо к чистому листу бумаги:

— Я полагаю, стоит начать с дома Строгановых. Именно оттуда вернулась Софья Вяземская перед исчезновением. К тому же, это один из самых влиятельных музыкальных салонов Петербурга, туда непросто попасть без должных рекомендаций.

— У вас есть такие рекомендации? — спросил Феофан с сомнением.

— У меня — нет, — ответила Евгения. — Но у моего дяди — есть. Михаил Александрович вхож в дом Строгановых как известный ученый и любитель искусств. Не думаю, что дядюшка мне откажет.

— Отлично, — кивнул Феофан. — А что насчет других салонов?

— Музыкальные вечера у князя Щербатова проходят дважды в неделю, по вторникам и пятницам, — продолжила Евгения, сверяясь со своими записями. — Кстати, там бывала Мария Нелидова перед исчезновением. Этот салон менее формальный, и туда легче получить приглашение.

— Тем не менее, стоит посетить и это место, — заметил Феофан. — Может быть, мы найдем там следы влияния той странной музыки на других барышень.

— Согласна, — кивнула Евгения, делая пометку. — Затем кружок профессора Милославского. Это более камерные встречи, но зато там бывают интересные люди — ученые, литераторы. Возможно, кто-то из них заметил что-то необычное.

— А что насчет салона самих Гжельских? — спросил Феофан. — Вы упомянули, что ни одна из пропавших девушек не бывала там официально. Но ведь этот салон должен быть в центре нашего внимания.

— Безусловно, — согласилась Евгения. — Но к Гжельским нужен особый подход. Их салон не столь известен в высшем свете, хотя, говорят, последнее время набирает популярность. Но главное — нам нужно придумать убедительный предлог для визита.

Она задумалась на мгновение, а затем её лицо озарилось:

— У меня есть идея. Мы могли бы сказать, что я интересуюсь старинной музыкой, особенно британской и ирландской. По слухам, Мирослав Артурович великолепно исполняет кельтские баллады и старинные шотландские мелодии. Я слыхала, что он сам даже написал балладу на стихи Роберта Бёрнса в старошотландстком стиле. Это будет достаточным поводом для знакомства.

— Вы действительно интересуетесь такой музыкой? — спросил Феофан с любопытством.

— На самом деле, да, — улыбнулась Евгения. — У меня неплохая коллекция нот и записей старинных баллад. Это связано с моими изысканиями в области древних языков и культур. Я люблю стихи, многие читаю в оригинале. Так что мне не придется притворяться.

Феофан кивнул, внутренне отметив, насколько удачным было назначение этой девушки его напарницей. Её знания и связи открывали двери, которые для него одного оставались бы закрытыми.

— Итак, — сказал он, — наш план таков: сначала посещаем салон Строгановых, затем — князя Щербатова, после — кружок Милославского, и наконец — салон Гжельских. На каждом визите наблюдаем за публикой, особенно за молодыми барышнями, пытаемся узнать больше о самом Гжельском, и, если возможно, послушать его игру.

— И ни в коем случае не показываем, что ведем расследование, — добавила Евгения. — Мы просто светская пара, интересующаяся музыкой.

Феофан вновь ощутил прилив смущения от слова «пара», но сдержанно кивнул:

— Да, это разумно. А когда нам следует начать наши визиты?

Евгения сверилась с лежащим перед ней календарем:

— У Строгановых музыкальный вечер в эту среду. Если дядя даст рекомендательное письмо, мы могли бы отправиться туда.

— Так скоро? — Феофан невольно выпрямился в кресле. — Но у нас всего два дня на подготовку.

— Время работает против нас, Феофан Евстигнеевич, — с неожиданной серьезностью сказала Евгения. — Три девушки уже пропали. Кто знает, сколько еще понадобится для ритуала, о котором мы читали?

Феофан вспомнил страшные строки древнего манускрипта, где говорилось о жертвах, танцующих до изнеможения, и мрачно кивнул:

— Вы правы. Нельзя терять ни дня. Мы отправимся к Строгановым в среду.

— А пока, — продолжила Евгения, собирая бумаги, — я постараюсь узнать больше о самом Гжельском. В библиотеке есть подшивки газет за последний год, где могли упоминаться его концерты. Возможно, мы найдем еще какие-нибудь зацепки.

— Хорошая мысль, — одобрил Феофан. — А я наведу справки о его прошлом. Если он действительно учился в Венской консерватории, должны быть какие-то документы, подтверждающие это. И стоит проверить, не связан ли он с оккультными кругами.

Они еще некоторое время обсуждали детали предстоящих визитов, расставляя приоритеты и намечая возможные линии разговора в каждом из салонов. Феофан с удивлением отметил, насколько легко у них складывается совместная работа, несмотря на его первоначальные опасения. Евгения Александровна оказалась не только образованной, но и практичной девушкой с живым умом и способностью мыслить логически.

Когда последние лучи солнца покинули окна библиотеки, и зажглись газовые рожки на стенах, Евгения аккуратно сложила все бумаги в папку и поднялась:

— Становится поздно, Феофан Евстигнеевич. Мне пора возвращаться домой. Завтра я попрошу у дяди письмо для Строгановых и продолжу изучать все, что связано с Гжельским.

Феофан тоже поднялся, расправляя затекшие плечи:

— Позвольте проводить вас, Евгения Александровна. Сейчас не лучшее время для молодой девушки прогуливаться в одиночестве, особенно в свете последних событий.