Мёртвые звёзды всё ещё светят. Том 1

— Живые оставляют тяжёлые следы. Мёртвые — лёгкие.

— Это значит да?

— Это значит, что ты всё равно пойдёшь.

Мара протянула костяную иглу. На её ушке была завязана красная нитка — выцветшая, короткая, почти грязная. Такими нитками помечали мешки с сушёными ягодами, чтобы дети не путали их с горькими корнями. Такая нитка не должна была выбить у Элы дыхание. Но выбила.

— Зачем это?

— Чтобы не забыть, кто ты.

— Я знаю, кто я.

Мара усмехнулась.

— Молодые всегда знают. Поэтому умирают с таким удивлённым лицом.

Рун тихо фыркнул. Эла бросила на него взгляд.

— Смешно?

— Немного. Умирать удивлённым — очень похоже на тебя.

— Если я умру, я постараюсь сделать лицо, которое тебе не понравится.

— Любое твоё лицо мне не понравится, если ты умрёшь.

Они оба замолчали. Слова вышли не туда. Слишком близко. Слишком честно. Рун сжал ремень у плеча, словно хотел затянуть обратно то, что вырвалось. Мара посмотрела на него внимательно. Не как на соперника Арэна. Как на человека, который тоже уже стоял одной ногой в чужой истории и понимал это слишком поздно.

— Возьми Тара, — сказала она.

Из темноты пещеры донеслось недовольное:

— Я вообще-то ещё слышу.

— Вот поэтому и возьмём, — сказала Мара. — Если старый человек слышит, он иногда ещё может не умереть по дороге.

Тар вышел, кряхтя, как дерево на ветру. Он нёс копьё, которое было старше некоторых браков в их роде, и мешок с копчёной козлятиной.

— Я иду не за мальчиком, — сказал он.

Эла кивнула.

— За чем?

— За ответом, почему нижние люди поднялись так высоко до снега.

Рун перестал поправлять ремень. Эла почувствовала, как холод поднимается от земли выше щиколоток.

— Они не должны были?

Тар посмотрел на хребет.

— Люди не лезут к голодным соседям перед зимой просто так. Либо у них есть еда. Либо у них есть страх.

— Либо они ищут то, что не ест, — сказала Мара.

Все посмотрели на неё. Старуха будто не заметила.

— Идите. Пока день не вспомнил, что он короткий.

Нижняя тропа

Тропа за хребтом не была тропой. Тропой её называли мужчины, чтобы не признаваться, что иногда они ползали по камням на животе и молились всем умершим, которых ещё вчера высмеивали. Сначала шли по снегу, потом по щебню, потом по чёрной земле, которая пахла сыростью и звериными норами. Чем ниже они спускались, тем меньше было сосен и больше кривых кустов с голыми ветками. Здесь ветер не пел, как наверху. Здесь он шептал в камнях, как человек, который знает плохую новость и наслаждаётся тем, что пока её не сказал. Тар шёл впереди. Его старые ступни находили опору там, где Эла видела только смерть. Рун замыкал. Это бесило её почти так же сильно, как успокаивало.

— Перестань идти за мной, будто я мешок зерна, — сказала она, не оборачиваясь.

— Мешки зерна обычно не пытаются броситься с обрыва от любви.

— Это потому что зерно мудрее мужчин.

— Зерно хотя бы молчит.

Тар поднял руку. Они остановились. Юмор оборвался так резко, будто кто-то перерезал верёвку. На камне впереди лежал кусок ткани. Не их ткани. Не шерсть горного рода. Не грубая шкура. Это был тканый лоскут, плотный, тёмный, с красной полосой по краю. Ровная полоса. Слишком ровная для их женщин, которые ткали быстро, потому что дети плакали, козы лезли к еде, а зима не ждала красивых узоров. Эла присела.

— Нижние?

Тар кивнул.

— Каменные люди. Те, что ходят к солёной воде.

Солёная вода была почти легендой. Её приносили раз в много лет: белые куски, жгучие на языке, драгоценные, как жизнь. За соль давали шкуры, кремень, иногда девочек, если зима была плохой и мужчины убеждали себя, что у девочек всё равно будет другой очаг. Эла провела пальцем по красной полосе.

— Они торгуют?

— Все торгуют, — сказал Тар. — Вопрос только чем, когда нечем торговать честно.

Рун присел рядом. Его лицо стало жёстким.

— Я видел такие полосы.

Эла повернулась к нему.

— Где?

Он не сразу ответил.

— Внизу. Три зимы назад. У людей, которые покупали живых.

Слово «покупали» не сразу вошло в Элу. Оно было слишком ровным для того, что означало. Покупают нож. Покупают соль. Покупают шкуру. Покупают женщину, если мужчины достаточно голодны, чтобы назвать это браком. Но живого мужчину? Арэна?

— Зачем?

Тар поднялся.

— Сильные руки не портятся в дороге.

Эла почувствовала тошноту. Не от страха. От того, что мир снова оказался шире и грязнее, чем её род рассказывал детям у огня.

— Они забрали его работать?

Рун посмотрел вниз, туда, где камни уходили в туман.

— Если повезло.

— А если нет?

Он не ответил. Эла поднялась так быстро, что мир покачнулся.

— Тогда идём.

Тар перехватил её за локоть.

— Быстрота — это способ умереть до того, как узнаешь, зачем пришёл.

— А медленность — способ опоздать.

— Вот, — сказал старик. — Теперь ты говоришь как он.

Элу кольнуло так, будто Арэн стоял рядом и усмехался. Она сжала красную нитку на костяной игле под одеждой. И в голове, как чужая птица, снова метнулся звук: Адам. Она испугалась не имени. Она испугалась того, что часть её отозвалась.

Люди нижних камней

Первый дым они увидели не глазами, а носом. Он был жирнее их дыма. В нём было больше мяса, больше жира, больше соли. Так пахли люди, которые не боялись, что завтра придётся варить кору. Так пахла сытость. И от этого запаха было страшнее, чем от крови. Лагерь нижних стоял в каменной чаше, куда не доставал северный ветер. Там были низкие укрытия из жердей и шкур, костры в ямах, развешанные сети, связки сушёной рыбы, кости крупных зверей и люди — больше людей, чем Эла ожидала. Мужчины с обритыми висками. Женщины в тяжёлых накидках. Дети с красными полосами на щёках. Собаки, слишком худые для сытых людей и слишком злые для детских рук.

— Не шевелиться, — выдохнул Тар.

Они лежали в скальной тени над лагерем. Под ними мир жил своей жизнью: кто-то точил камень, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за котла. Обычная жизнь. От этого у Элы внутри что-то перекосилось. Она хотела увидеть чудовищ. С чудовищами легче. Чудовища не кормят детей. Не поправляют на плечах старухи шкуру. Не целуют женщину в висок, проходя мимо. Не смеются над собакой, укравшей рыбью голову. Люди нижних камней были людьми. И всё равно у одного из костров на земле сидели трое связанных. Эла перестала дышать. Первый был мальчик лет двенадцати, не из их рода. Второй — женщина с разбитой губой. Третий сидел спиной, голова опущена, тёмные волосы свалились на лицо. Даже спина может быть узнаваемой, если всё внутри уже выбрало, за кем идти. Арэн. Она дёрнулась вперёд. Рун успел накрыть её рот ладонью и прижать к камню. Эла укусила его. Он не отпустил.

— Тихо, — прошипел он ей в ухо. — Хочешь, чтобы его убили быстрее?

Она замерла. Его рука пахла дымом, кровью и белой корой. Ненавистный запах спасения. Тар медленно снял с плеча копьё.

— Слишком много людей.

Эла смотрела только на Арэна. Он поднял голову. Мир сузился. На расстоянии, через дым, людей, собак и невозможность, он вдруг посмотрел прямо туда, где она лежала. Он не мог её видеть. Камень закрывал их. Тень была глубокой. Ветер шёл вниз, не к лагерю. Но он посмотрел. И Эла почувствовала это так, будто он положил ладонь ей на грудь изнутри. Арэн медленно, почти незаметно, качнул головой. Нет. Она поняла. Не подходи. Не сейчас. Не ради меня. Ненависть поднялась в ней горячей волной. Не к нему. К миру, который снова требовал от неё быть разумной, когда всё внутри кричало броситься вниз и перестать быть отдельной. Рун убрал ладонь с её рта. На коже у него остался след её зубов.

— Ты увидела?

— Он жив.

— Он сказал не идти.

— Он всегда говорит глупости, когда его связали.

— Эла.

Она повернула голову. Рун впервые сказал её имя так, будто оно могло разбиться.

— Если ты сейчас сорвёшься вниз, он умрёт, ты умрёшь, Тар умрёт, а я, скорее всего, буду вынужден прожить с мыслью, что Мара была права насчёт моего лица.

— Тебе всё ещё удаётся быть невыносимым.

— Я стараюсь. Это единственное, что у меня получается без подготовки.

Она почти засмеялась. Почти. Внизу один из нижних подошёл к Арэну и ударил его древком копья по плечу. Смех умер во рту Элы, не родившись. Арэн даже не вскрикнул. Он только посмотрел в сторону мальчика рядом. Мальчик дрожал. Тогда Арэн чуть повернул руку, насколько позволяли ремни, и коснулся его запястья двумя пальцами. Неловко. Слабо. Но мальчик перестал трястись. Даже связанный, Арэн нашёл кого защищать. Эла закрыла глаза. И вот за это она его ненавидела сильнее всего: за то, что рядом с ним любить становилось не желанием, а обязанностью стать лучше, чем твой страх.

Ночная сделка

План придумал не Рун, и это было неприятно всем. План придумала Эла. Тар сказал, что это плохой знак. Рун сказал, что плохой знак — это когда план придумывает человек, который умеет считать только до «надо». Эла ответила, что мужчины, умеющие считать дальше, обычно заканчивают тем, что считают женщин частью чужого имущества.

После этого они несколько мгновений смотрели друг на друга с таким чувством, что Тар велел им обоим заткнуться, потому что даже камни устали от их брачного спора, который браком не был. План был простым, а значит опасным. Дождаться, пока лагерь поест. Дождаться, пока собаки получат кости. Спуститься через сухой ручей за укрытиями. Не освобождать всех. Не геройствовать. Найти, где держат Арэна ночью. Перерезать один ремень. Дать ему нож. Уйти до луны.

— Не освобождать всех? — спросила Эла и сразу возненавидела себя за то, что голос дрогнул.

Тар посмотрел на неё без жалости.

— Если освободим всех, не уйдёт никто.

— Там мальчик.

— Там зима. Там собаки. Там двадцать копий. Там люди, которые знают свой камень лучше нас.

— Он ребёнок.

— Поэтому ты хочешь умереть красивее?

Эла ударила бы его, если бы он был моложе. Вместо этого она отвернулась. Это было первое место, где её любовь к Арэну столкнулась не с Руном, не с родом, не с обещанным союзом, а с чем-то гораздо хуже: с количеством боли, которое невозможно спасти двумя руками. Рун присел рядом.

— Ты думаешь, если выберешь Арэна, предашь мальчика.

— Я думаю, если не выберу мальчика, стану такой, как мужчины у костров, которые решают, кто стоит соли.

— Ты не они.

— Откуда ты знаешь?

Рун долго молчал. Потом сказал:

— Потому что ты спрашиваешь.

Это было слишком мягко для него. Эла хотела не заметить. Не получилось. Он протянул ей маленький нож с костяной рукоятью.

— Возьми.

— У меня есть нож.

— Твой режет травы. Этот режет ремни.

— Откуда он?

— От моего брата.

Она знала, что у Руна не было брата. По крайней мере, живого.