Последний Крылов

Глупец. Теперь он понимал: никакая гитара не стоила его жизни. Никакие вещи, никакие деньги, которые можно заработать, рискуя собой. Семь невыполненных желаний – и все они, наверное, были о том же: о желании быть значимым, заметным, крутым. О желании, чтобы его уважали не за то, что он умеет стоять на стрёме, а за то, кто он есть.

Но чтобы тебя уважали, нужно сначала стать тем, кого можно уважать.

Он сидел на кровати, перебирал в уме урок бабушки, пытаясь закрепить новые ощущения. Границы. Защита. Дом, у которого есть стены. Он мысленно обошёл эту метафору со всех сторон, и вдруг ему показалось, что он слышит – нет, чувствует – что-то. Слабый, едва различимый импульс, идущий снизу, из кухни.

Любопытство пересилило усталость. Максим спустился по скрипучей лестнице, стараясь ступать бесшумно. Голос бабушки доносился из кухни – она разговаривала с кем-то. Но говорила она не в трубку – никаких телефонов здесь не было. Значит, с живым человеком.

Максим замер у двери, прислушался.

– ...не отдам, – говорила Клавдия. Голос её звучал глухо, почти угрожающе. – Ты получишь свои деньги, Савелий. Я обещала – и я слово держу. Но дом – не твоя забота.

Мужской голос ответил – низкий, маслянистый, неприятный:

– Клавдия Степановна, вы же умная женщина. Зачем эти сложности? Я вхожу в долю. Не хотите отдавать дом – отдавайте землю. Южный надел всё равно не обрабатывается. А я найду ему применение.

– Ты найдёшь применение, Савелий? – бабушка усмехнулась. – Ты, который при жизни Сережи клялся в вечной дружбе, а как только его не стало – пришёл выбивать долги? Я не отдам тебе землю.

– Вы отдадите, – голос стал жестче. – Или я пойду в Магистрат. Ваш внук – единственный наследник. Недееспособный после болезни. Опека перейдёт к городу. А с городом, Клавдия Степановна, мне договориться проще, чем с вами. Выбирайте.

– Ты не посмеешь.

– Посмею. Через три дня приеду за ответом. Или деньги, или земля. Всё просто.

Хлопнула входная дверь. Тишина взорвалась колоколом в голове Максима. Долги.

Бабушка заняла у друга отца – у этого Савелия – деньги, чтобы спасти имение после смерти родителей. А теперь этот «друг» решил, что пришло время забрать своё. С процентами. И, кажется, ему было всё равно, что от этого зависит жизнь двух людей.

Максим вошёл на кухню.

Клавдия стояла у печи, опустив плечи – впервые он видел её такой сломленной. Старой. Настоящей – не стальной леди, какой она казалась, а просто женщиной, которую жизнь переехала тяжёлой телегой.

– Ты всё слышал? – спросила она, не оборачиваясь.

– Достаточно, – Максим подошёл ближе. – Сколько мы должны?

Клавдия молчала так долго, что он уже решил, что она не ответит. Но наконец выдохнула:

– Три тысячи золотом.

– Это много? – спросил Максим, понятия не имея о местных деньгах.

– Это всё, что у нас есть, и ещё половина того, чего у нас нет, – горько усмехнулась бабушка. – Чтобы отдать такой долг, нам нужно продать имение. Вместе с землёй, домом, курами и огородом. Останется только то, что на нас надето.

– А если не отдавать?

– Если не отдать через месяц, Савелий пойдёт в Магистрат. У него есть расписки, подписанные мной. Суд будет на его стороне – он человек влиятельный, а мы кто? Одинокая старуха и недееспособный внук. Даже если мы докажем, что проценты грабительские, закон на стороне того, у кого больше связей.

Максим сел за стол, на котором ещё стояла утренняя посуда. В голове лихорадочно кружились мысли. Только что он думал о том, чтобы стать лучше, сильнее, достойным уважения. А теперь реальность ударила по карману – по тому самому, которого у них почти не было.

– А если я сам пойду в Магистрат? – спросил он. – Я не недееспособный. Я могу говорить, ходить, доказывать.

– Ты ребёнок по их законам, – покачала головой Клавдия. – До семнадцати лет ты не имеешь права голоса в суде без опекуна. А опекун у тебя – я. Или город, если докажут, что я с тобой не справляюсь.

Вот оно. Савелий давил именно на это: забрать внука, оставить старуху ни с чем, а имение присвоить через подставных лиц. Чистая, подлая схема.

– Мы не отдадим имение, – сказал Максим. И почувствовал, как в груди разгорается тот самый холодный огонь, что спас его в момент смерти. Не героический, нет – упрямый. Злой. – Мы найдём деньги. Или докажем, что Савелий – мошенник. Но земли Крыловых не получит никто, это наш дом.

Клавдия обернулась. В её глазах стояли слёзы – первый раз за всё время – но она не плакала. Только смотрела на внука – на мальчика, который проснулся после смертельной болезни другим, взрослым, опасным – и медленно кивнула.

– Тогда, – сказала она, – у нас есть месяц. Учись, Максим. Учись быстрее, чем я планировала. Потому что без дара ты – никто. А с даром... с даром, возможно, мы ещё покажем этому миру, что такое род Крыловых.

Максим сжал кулаки. Пальцы – чужие, длинные, слабые – дрожали. Но в них уже зарождалась сила. Не магическая – пока нет. Та, что живёт в каждом, кто решил бороться до конца.

За окном садилось солнце, окрашивая поля в багровый цвет. Тот же цвет, что был в его прошлой жизни в момент смерти. Но теперь Максим смотрел на закат без страха. Время наивных ошибок прошло. Теперь от его решений зависит не только его жизнь.

Глава 4. Месяц испытаний

Утро после разговора о долге выдалось хмурым. Небо затянуло низкими свинцовыми облаками, и мелкий противный дождь моросил с такой настойчивостью, будто хотел проверить крышу дома Крыловых на прочность. Максим сидел за столом в кухне, перед ним остывала каша, которую он даже не пробовал. Мысли ворочались тяжёлыми, колючими комками.

Три тысячи золотом. Три дня.

Он плохо представлял себе местные деньги, но по тому, как бабушка – всегда прямая и несгибаемая – сломалась на мгновение, понял: сумма чудовищная. Продажа имения покроет долг, но оставит их с бабушкой на улице. А без земли, без дома, без фамильного гнезда род Крыловых прекратит существование. Не физически – морально. Исчезнет память, традиции, накопленный веками опыт. Всё, что дед, прадед и прапрадед собирали по крупицам, превратится в звонкую монету в кармане у проходимца Савелия.

– Ты не ешь, – Клавдия вошла на кухню, неся в руках глиняную миску с чем-то, пахнущим мёдом и травами. Поставила перед внуком. – Выпей. Отвар.

– Ещё один? – Максим поморщился. За те несколько дней, что он пришёл в себя, бабушка поила его разными настойками и отварами чуть ли не каждые два часа. Некоторые были горькими, как полынь, другие – приторно-сладкими до тошноты.

– Этот особенный, – Клавдия села напротив, сложив руки на столе. – Состав – секрет рода. Никому его не давали, кроме тех, кто носит нашу кровь. Твой дед пил его, когда готовился к поединку с княжеским менталистом. Отец – когда учился щиту, способному отразить атаку целой группы. Теперь твоя очередь.

Максим взял кружку. Отвар был тёмно-зелёным, почти чёрным, с мерцающими на поверхности золотистыми разводами – будто кто-то растворил в жидкости пыльцу. Пахло мятой, чем-то смолистым и ещё – странно – свежестью, как после грозы.

– Что он делает? – спросил он.

– Закрепляет уроки, – Клавдия говорила медленно, вкладывая в слова особый вес. – То, что обычный человек учит годами – мышцы, разум, связь между ними – ты сможешь освоить за месяц. Но есть цена. – Она подняла палец. – Отвар не работает сам по себе. Он усиливает твоё собственное усилие. Если ты будешь лениться или сомневаться – он отравит тебя. Не телом – душой. Сделает апатичным, равнодушным, пустым. Понимаешь?

– Понимаю, – Максим поднёс кружку к губам. – Без труда не выловишь и рыбку из пруда.

– Что? – бабушка нахмурилась.

– Поговорка, – усмехнулся Максим и сделал глоток.

Вкус оказался обманчивым. Первое, что почувствовал язык – мяту и мёд. Приятно, даже вкусно. А потом – удар. Отвар прокатился по горлу огненной волной, растёкся по пищеводу, опустился в желудок и оттуда – жаром – во все концы тела. Максим задохнулся, схватился за край стола. Пальцы побелели. В ушах зашумело, перед глазами поплыли золотистые круги.

– Терпи, – спокойно сказала Клавдия. – Первый раз всегда тяжелее всего.

Через минуту жар спал. Осталась странная лёгкость в теле – будто кости стали полыми, а мышцы – туго натянутыми пружинами. Максим моргнул, и мир вокруг стал чуть ярче, чётче. Он вдруг услышал, как за стеной шебуршится мышь, почувствовал малейшие нотки дыма в воздухе – бабушка, наверное, только что затушила лучину.

– Готов? – спросила Клавдия.

– К чему?

– К твоему первому дню. Ты не подумай, Максим, – она встала, одёрнула платье, и в её глазах зажглась прежняя сталь. – Менталистика – это основа. Но если Савелий приведёт с собой людей – а он приведёт, будь уверен – тебе понадобится не только умение видеть мысли. Тебе понадобится умение защищать себя руками. И мечом.

– У нас есть меч? – удивился Максим.

– Был. У твоего деда. Сейчас он у одного человека, который присматривал за ним последние годы. Я сегодня схожу к нему. А ты пока – к твоему новому учителю фехтования.

– К кому?

Клавдия накинула на плечи тёплый платок – шерстяной, серый, с выцветшей вышивкой по краю – и бросила на прощание:

– Увидишь. И надень что-нибудь попрактичнее. В том, в чём ты ходишь, только кур пасти.

Максим посмотрел на себя – длинная льняная рубаха, подвязанная верёвкой вместо пояса, и штаны, которые явно шили с запасом на вырост. Да уж, не модный квартал в центре Москвы.

«Ничего, – подумал он, допивая отвар и морщась от последнего, самого горького глотка. – Будет и на моей улице праздник. Или хотя бы штаны по размеру».

***

Голубятня оказалась на чердаке. Максим даже не подозревал о её существовании, пока бабушка не попросила подняться и выбрать «самого быстрого». Чердак пах сеном, пылью и птицами – резковато, но не противно. Узкое окно пропускало полоску серого света, в которой плавали миллионы пылинок.

Голуби сидели на насестах – крупные, сизые, с красноватыми глазами. Они не боялись Максима, только поворачивали головы, следя за каждым его движением. Настоящий Максим Крылов, вероятно, знал их всех по именам. Сергей – нет.

– Ничего, – пробормотал он, протягивая руку к ближайшему голубю. Тот доверчиво переступил с лапы на лапу и позволил взять себя. – Ты будешь быстрым.

Под левым крылом птицы нашёлся маленький кожаный пенал – для записок. Максим достал из кармана сложённый вчетверо лист бумаги, на котором бабушка Клавдия вывела твёрдым, каллиграфическим почерком:

«В Магистрат города Верхний Новгород. Старшему магистру Антону Гавриловичу.

Прошу рассмотреть дело о незаконных требованиях дворянина Савелия Медведева в отношении вдовы Клавдии Крыловой и её внука Максима Крылова. Прилагаю копии долговых расписок. Проценты превышают установленные законом в три раза. Долг оформлен под угрозой лишения опеки. Жду содействия.

С надеждой на справедливость, К.С. Крылова».

Максим перечитал текст дважды. Ничего лишнего. Никаких эмоций. Только факты и юридические формулировки – насколько он мог судить о местных законах. Бабушка явно знала, как разговаривать с властями.

Он вложил бумагу в пенал, застегнул ремешок, поднёс голубя к окну. Птица взволнованно захлопала крыльями, и он выпустил её. Сизое тело мелькнуло в сером небе, сделало круг над домом и взяло курс на север – туда, где, как объясняла бабушка, лежал Верхний Новгород.

– Лети, быстрый, – сказал Максим вслед. – Надеемся на тебя. Другой надежды у нас нет.

Он ещё постоял у окна, глядя, как голубь превращается в точку, а потом исчезает совсем. Дождь усилился, забарабанил по шиферной крыше. Максим спустился вниз, надел плащ, который отыскал в гардеробе – длинный, тёмно-синий, с выцветшим гербом Крыловых на вороте (два скрещённых меча над раскрытой книгой) – и вышел на улицу.

Бабушка уже ждала у калитки. Рядом с ней стоял невысокий, коренастый мужик в кожаном фартуке поверх стёганой куртки. На плече у него висело что-то длинное, замотанное в дерюгу.

– Дядя Сеня, – представила бабушка. – Он присматривал за дедовым мечом.

Арсений поклонился – неловко, по-мужицки, но с достоинством. Лет ему было под пятьдесят, а то и больше – лицо исполосовано морщинами, руки в мозолях, но взгляд живой, цепкий.

– Здрав будь, барин, – сказал он хрипловато. – Оружие твоего деда – вещь добрая. Не заржавело, не затупилось. Только я не сторож, я кузнец. Вот и правнучка моя, Ленка, на меня ворчит: «Деда, ты с мечами возишься, как с младенцами». А что делать? Хорошую вещь надо беречь.

Он размотал дерюгу, и Максим увидел меч. Не тот громоздкий двуручник из кино, а узкий, слегка изогнутый клинок – скорее рапира, чем меч, но с достаточно широкой гардой и удобной рукоятью, обмотанной чёрной кожей. Ножны – деревянные, обтянутые тёмной тканью, с медным наконечником.

– Легкий, – бабушка пояснила, заметив взгляд Максима. – Для магов он. Менталисты не размахивают тяжёлыми мечами – им нужна скорость. Ты не будешь пробивать доспехи, Максим. Ты будешь находить щели между ними.

Максим взял меч. Оружие отозвалось приятной тяжестью – не неподъёмной, а ровно такой, чтобы чувствовать контроль. Он сделал пробный взмах – воздух свистнул у клинка.

– Слабоват, – прокомментировал Арсений. – Но это дело наживное. Есть у меня на примете один человек. Научит.

– Старый Прохор? – переспросила Клавдия.

– Он самый, – кивнул кузнец. – Кто ж ещё из стариков мечом владеет, как не он? Даром что хромой – а троих молодых уложит, не заморачиваясь. Я к нему загляну, договорюсь. А ты, барин, – он обернулся к Максиму, – готовься. За месяц он из тебя выжмет всё, что можно, и ещё чуть-чуть. Плата невелика, просит немного хлеба да вина.

Бабушка молча кивнула. Максим понял: это она договорилась с учителем, отдав что-то на оплату. Что – он узнает позже.

Когда Арсений ушёл, унося с собой меч для «лёгкой правки», Максим подошёл к бабушке:

– Вы заплатили ему? У нас есть деньги?

Клавдия вздохнула. Развязала узел на поясе, достала маленький кожаный мешочек, вытряхнула на ладонь содержимое. Максим увидел несколько медных монет – и больше ничего.

– Это всё, – сказала она. – Что осталось после лекарств.

– Тогда как... – начал он.

– Я продала брошь, – перебила Клавдия. – Свадебный подарок моей матери. Старую, с сапфиром. Невелика цена – всего пятьсот серебром. Но на месяц нам хватит. На еду, на оплату Прохору, на отвары. Остальное... остальное добудем сами.

У Максима пересохло в горле. Свадебная брошь. Семейная реликвия, которую берегли, наверное, поколениями. Продана за медяки, лишь бы внук мог научиться защищать себя.

Он хотел сказать что-то – спасибо? что он отработает? что вернёт всё сторицей? – но слова застряли в горле. Только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Не смотри на меня так, – Клавдия спрятала мешочек обратно. – Нежности сейчас не ко времени. Иди. Завтра с утра – к Прохору. А сегодня – шар. Ты должен привыкнуть видеть ментальные поля на расстоянии.

***

И начались дни.

Месяц, который перевернул всё.

Каждое утро, с первыми петухами, Максим пил отвар – теперь уже без содрогания, хотя вкус всё ещё оставлял желать лучшего. Потом – час медитации с хрустальным шаром в комнате деда. Клавдия учила его не просто видеть ауры, но различать их оттенки: серый – у равнодушных, золотистый – у добрых, красный – у агрессивных. Чёрный – у тех, кто желает зла.

– Чёрный – не цвет, – поясняла она. – Это отсутствие света. Пустота. Менталисты называют таких «глухими». Их разум нельзя прочитать, нельзя задеть – он как каменная стена. Но таких мало. Савелий – не глухой. Его аура – тёмно-багровая, значит, он скрывает ярость под маской спокойствия. Бойся таких. Они непредсказуемы.

После завтрака – Прохор.

Старый мечник жил на отшибе, в маленькой избушке у самой опушки леса. Ему было за семьдесят – сутулый, с седой щетиной и левым глазом, затянутым бельмом. Ходил он, припадая на правую ногу – старый боевой перелом, как объяснил он сам, «неудачно приземлился после того, как меня скинули с коня». Но руки у Прохора были живые, быстрые, и мечом он владел так, что Максим поначалу только и успевал, что отбиваться – и всё равно пропускал удары.

– Ноги шире! – орал Прохор, размахивая учебной деревянной рапирой. – Не стой столбом, ты не берёза в поле! Дыши! Меч – это продолжение руки, а рука – продолжение мысли. Ты думаешь – остриё уже знает.

Первые три дня Максим едва держался на ногах. Мышцы, непривычные к нагрузкам, горели огнём, на ладонях вздулись кровавые мозоли. К концу первой недели он научился отражать прямые удары и сам перешёл в наступление – пусть неуклюже, пусть медленно, но уже не просто стоял и молился, чтобы его не убили.

На второй неделе Прохор добавил рукопашный бой.

– Меч можешь потерять, – ворчал старик, показывая захват, от которого Максима скручивало в бараний рог. – Руки не потеряешь. Кулаки всегда с тобой. Бей в уязвимые места: горло, пах, глаза. Не благородно? А подыхать благородно? Забудь про честь в драке, парень. В драке выживают. Честь оставь для дуэлей.

Максим учился падать – мягко, перекатом, чтобы не разбить спину. Учился вставать даже после пропущенного удара. Учился сжимать кулак так, чтобы не сломать пальцы. Учился дышать через боль.

По вечерам, на грани обморока, он возвращался в комнату деда и снова работал с шаром. И пил отвар. Каждый день. Без пропусков.

Результаты не заставили себя ждать.

К концу третьей недели Максим мог уверенно читать поверхностные мысли – те, что лежат на грани сознания. Клавдия проверяла его, загадывая числа или предметы. Он ошибался, но всё реже. Ауры он видел теперь даже с закрытыми глазами – иногда, в моменты концентрации, мир перед ним расцвечивался сотнями оттенков, от бледно-розового (спокойствие) до тёмно-синего (боль).

Физически он тоже изменился. Тело, бывшее дохлым и слабым, начало обрастать мышцами. Не горами, не рельефом бодибилдера – сухой, жилистой силой, которая чувствовалась в каждом движении. Он стал быстрее. Резче. Удары, которые раньше он даже не замечал, теперь перехватывал на подлёте. Прохор, который поначалу посмеивался над «барином, у которого руки из одного места растут», под конец третьей недели заявил:

– А ничего ты, парень. Сырой ещё, сырой, но уже не глина. Кремень. Ещё месяц – и я тебя выпущу в люди.

Максим на это только усмехался. Месяца у них не было. В любой момент Савелий приедет за ответом. И к тому времени он должен быть готов к любой неожиданности. То что враг ещё не у ворот, уже было довольно подозрительно.

***

На двадцать пятый день тренировок случилось то, чего Максим не планировал.

Вечер выдался на редкость тёплым для поздней осени. Солнце клонилось к закату, окрашивая поля в медово-золотистый цвет, и Максим, воспользовавшись тем, что Клавдия ушла к соседке за солью, решил прогуляться до мельницы. Ноги сами несли его по знакомой просёлочной дороге – за месяц он изучил эти места вдоль и поперёк.

Мельница стояла на холме, у самого ручья. Колёса не работали – вода в этом сезоне была низкой – и строение казалось спящим гигантом, присевшим отдохнуть. У крыльца Максим заметил фигуры – две, он не сразу разглядел из-за теней.

Девушка лет пятнадцати, в синем платке и светлом платье, прижималась спиной к стене мельницы. Перед ней стоял парень – широкоплечий, в кожаной безрукавке поверх грубой рубахи, с рыжими патлами, торчащими во все стороны. Одна его рука упиралась в стену над плечом девушки, второй он сжимал её запястье.

– Отпусти, Илья! – голос девушки звенел от страха и злости. – Я сказала – нет!

– Да ладно тебе, Ленка, – голос у парня был маслянистый, самоуверенный. – Чего ломаешься? Я ж не чужой. Твой дед сам говорил: «Илья, ты парень работящий». А я работящий. Чего тебе ещё надо?

– Отпусти, кому говорю!

Максим узнал Ленку. Внучка кузнеца Арсения. Та самая Ленка, которая ворчала на деда за возню с мечами. За месяц он пару раз видел её у дома – девушка носила бабушке свежие яйца и молоко, здоровалась стеснительно и убегала, низко опустив голову.

И этот Илья. Местный, наверное. Сосед. Но от него за версту несло агрессией – даже без ментального зрения Максим бы это почувствовал. А с ментальным – тем более. Аура Егора была тёмной, дымчатой, с багровыми всполохами у горла. Злоба. Желание унизить. И ещё что-то – влажное, липкое, отвратительное.

– Всë нормально? – спросил Максим у девушки, подходя ближе.

Парень обернулся. Он был старше Максима – лет, наверное, восемнадцать-девятнадцать. Выше на полголовы, шире в плечах, с бычьей шеей и толстыми, неуклюжими пальцами. Глаза маленькие, светлые, с красными прожилками.

– Ты ещё кто? – он отпустил Ленкино запястье, и девушка тут же отскочила в сторону, вжавшись в стену. – А, знаю. Крылов, что ли? Тот, что чуть не помер? – Илья хохотнул. – Ты бы шёл отсюда, болезный. Не видишь – люди разговаривают.

– Я вижу, – спокойно сказал Максим. – Судя по лицу собеседницы, говорить с тобой она не хочет.

– Ой, смотрите-ка, – Илья сделал шаг к Максиму, поигрывая плечами. – Дворянчик хилый вылез поучать. Ты в своём уме? Или всё ещё в горячке? – Он повернулся к Ленке. – Не обращай внимание.

Ленка молчала. Глаза у неё были полны слёз, но она смотрела на Максима с надеждой и страхом одновременно. Он понял: она боится. Боится Ильи, боится, что парень вернётся потом и отыграется на ней или на отце.

– Тебе бы уйти отсюда по-хорошему – повторил Максим, делая ещё шаг.

Илья рыкнул, как зверь, и бросился вперёд.

Удар был грубым, прямым, без замаха – здоровяк явно привык полагаться на силу, а не на технику. Год назад Сергей пропустил бы такую оплеуху и рухнул бы на землю, захлёбываясь кровью из разбитой губы.

Но сейчас Максим был другим.

Тело среагировало быстрее мысли. Он ушёл в сторону – короткий, экономный шаг, который Прохор вбивал в него сотнями повторений. Кулак Ильи просвистел в пустоте, и парень по инерции проскочил вперёд, открывая спину.

Максим не стал бить в спину – можно было, но не нужно. Вместо этого он сделал подсечку. Нога описала дугу, врезалась в голень Ильи – и здоровяк рухнул на колено с глухим, утробным рыком.

– Ты... – заорал он, пытаясь встать, но Максим уже был рядом. Ладонь – ребром – по локтевому суставу, и рука Ильи безвольно повисла. Второй рукой Максим схватил парня за рыжие патлы, дёрнул вверх так, что тот задрал подбородок, и приставил к горлу...

Ничего. У него не было ножа, не было меча. Только пальцы, сложенные щепотью – удар в кадык, который может убить, если нажать сильно. Он не нажал. Замер на грани.

– Ещё раз, – сказал Максим тихо, почти ласково. – Ещё раз ты осмелишься прыгнуть на меня и я повешу тебя на ближайшем дереве без суда и следствия.

Илья хрипел, пытаясь вырваться, но захват был мёртвым. Ментальное зрение показывало, как его аура бледнеет – от багровой к серо-зелёной. Страх. Впервые в жизни этот бугай испугался.

– Ты... ты псих, – просипел он. – Я тебя... я до Магистрата дотащу. Дворянин без причины на простого руку поднял...

– Ты напал первым, – Максим чуть ослабил хват. – И я не просто дворянин, Илья. Я потомственный менталист. Я сейчас прочитал все твои мысли про Ленку. Все. До одной. Ты хочешь, чтобы я рассказал твоему отцу, что ты там себе представлял? Или, может, священнику на исповеди пересказать? Или всем в деревне?

Чистый блеф. Максим не умел читать мысли так глубоко – только поверхностные, вроде «ударить его» или «страшно». Но Илья об этом не знал.

Парень побелел, потом покраснел, потом снова побелел. Он дёрнулся, вырвался из захвата – Максим позволил – и отполз на четвереньках к кустам.

– Вы ещё пожалеете, – прошипел он, вставая. – И ты, Крылов, и твоя бабка, и вся ваша дворянская порода. Я вернусь. И не один. Вы ещё узнаете Илью Шмелёва!

Он сплюнул в траву, развернулся и зашагал прочь, по-звериному переваливаясь на широких ногах. Аура его снова запылала багровым – но теперь это была не агрессия, а обида. Злая, слепая, мстительная.