Последний Крылов

То, что он увидел, подтвердило догадку.

Комната была небольшой – шагов пять в длину и три в ширину. Стены – из грубо отёсанных брёвен, законопаченных мхом. Пол – дощатый, скрипучий, но чисто выскобленный. У стены стоял массивный дубовый стол с железной чернильницей и огарком свечи в подсвечнике. Рядом – книжный шкаф на три полки, забитый корешки которых были кожаными, названия – на незнакомом языке, который Сергей, однако, мог прочитать. «Основы врачевания травами», «Родословная дворянских родов Центральных земель», «Менталистика для начинающих».

Менталистика?

Сергей задержал взгляд на последней книге чуть дольше. Обложка была из тиснёной кожи, название выведено серебряной нитью. Он попытался представить, что может означать это слово в мире без интернета и электричества, и не смог.

На окнах – тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата, местами вытертые, но ещё дорогие. На подоконнике – несколько глиняных горшков с засохшими растениями. Сергей узнал в них базилик и розмарин – мама выращивала такие же на кухне.

Мама.

Мысль о ней резанула как ножом. Что она сейчас делает? Сидит у телефона, ждёт звонка? Ещё не знает? Или уже... Сергей зажмурился, отгоняя картинку – мамино лицо, искажённое горем, милицейская машина у подъезда, знакомые, перешёптывающиеся у подъезда.

Не думать. Нельзя думать. Там больше нет пути.

– Ты снова бледнеешь, – заметила Клавдия. – Воды?

– Нет, – Сергей сглотнул. – Скажите... где мы?

Бабушка – он начал мысленно называть её так, хотя это было нелегко – помолчала, словно оценивая, насколько серьёзен её внук в своём незнании.

– В усадьбе Крыловых, – ответила она. – Имение «Горки». От родового гнезда осталось только это, – она обвела рукой комнату, – и ещё три комнаты. Остальное продано за долги. После смерти твоего деда, царство ему небесное, мы держались, как могли, но... – она не закончила.

– Далеко отсюда город? – спросил Сергей.

Клавдия нахмурилась:

– Какой город? Ближайший – Верхний Новгород, три дня пути на перекладных. Но мы туда не ездим. С тех пор, как...

Она замолчала, и Сергей понял, что снова упёрся в ту самую «заблокированную память». Что-то случилось в этом Верхнем Новгороде, что-то, связанное с родителями Максима. С их смертью.

– У нас здесь вообще есть что-нибудь, кроме трав и старых книг? – спросил он, пытаясь перевести разговор в менее опасное русло. – Деньги? Еда?

– Еда у нас есть, – сухо ответила Клавдия. – Не дворянские обеды, но с голоду не помрём. Кур держим, огород. Муку делают на мельнице у соседей. Деньги? – она вздохнула. – Те, что остались, ушли на лекарства для тебя. И на доктора.

– Значит, мы бедны.

– Мы не бедны, Максим. – В её голосе зазвенела сталь. – Мы на грани разорения. Это разные вещи. Бедность – когда нечего терять. У нас пока есть крыша над головой, земля и наша фамилия. А фамилия Крыловых в этих краях кое-что значит, даже если у нас за душой ни гроша.

Сергей хотел спросить, что именно значит, но в этот момент внизу что-то громыхнуло – сначала глухой удар, затем звон, будто разбилась глиняная миска. Клавдия мгновенно встала, положила сухую, жилистую руку на плечо внука и сказала:

– Лежи. Я посмотрю.

Она вышла, притворив за собой тяжёлую дверь. Сергей остался один.

Он лежал и слушал собственное дыхание – чужое, глубокое, с лёгким присвистом в груди. Медленно, с неимоверным трудом, откинул одеяло. Вместо привычной футболки и шорт на нём была длинная льняная рубаха до колен, грубая, застиранная до мягкости. Руки – не его руки. Бледные, худые, с длинными пальцами.

Ни одной родинки, ни одной царапины, которой Сергей помнил себя. Даже шрам на левом колене – где он разбил его в семь лет, слетев с велосипеда – исчез.

Чужие руки. Чужое тело. Чужое имя.

«Твоя память будет частично заблокирована», – вспомнил он снова.

Но чья-то ещё память – Максима? – была заблокирована полностью. Сергей не знал, как звали родителей этого парня, с кем он дружил, чему учился. Он знал только то, что видел сейчас: комнату, книги, бабушку. И то, что где-то на окраинах сознания шевелятся смутные, пугающие тени знаний, которые он не может извлечь на свет.

Он попробовал сесть. Получилось – но деревенеющие мышцы взвыли от боли, а перед глазами поплыли черные круги. Пришлось схватиться за спинку кровати и так сидеть, покачиваясь, пока зрение снова стало ясным.

Ноги коснулись холодного пола. Сергей опустил ступни – чужие, узкие, с длинными пальцами – и с удивлением понял, что босиком стоять приятно. Доски были тёплыми, гладкими от времени. Дом жил своей жизнью: где-то скрипело, вздыхало, оседало, как старик в кресле у камина.

Он сделал шаг. Второй. Стена качнулась, но он устоял. Третий – и он уже стоял посреди комнаты, держась за спинку стула, чувствуя каждым позвонком, насколько слабо это тело. Парень, что жил здесь до него, умирал долго и тяжело. Хворь высосала из него силы, оставив только оболочку.

С трудом переставляя ноги, Сергей добрался до окна. Отодвинул тяжёлую портьеру – та метнула в лицо облако пыли – и прижался лбом к холодному стеклу.

То, что он увидел, заставило сердце забиться быстрее.

Бескрайние поля, уходящие к горизонту. Серые от низких облаков, покрытые пожухлой стернёй, с редкими островками берёзовых рощ. Дорога – грунтовая, разбитая колёсами, уходит вдаль и теряется среди холмов. Ни одного столба ЛЭП. Ни одного автомобиля. Вместо домов, которые он привык видеть, – деревянные избы с соломенными крышами, разбросанные так далеко друг от друга, что казались случайно выпавшими из чьей-то ладони семенами.

И небо. Небо было другим. Не московское, серое и низкое, а какое-то бесконечно глубокое, даже сквозь облака проступал оттенок синевы, которого Сергей никогда не видел. Будто кто-то смешал лазурь с молоком.

Средневековье. Настоящее, без прикрас. Без рыцарей на белых конях и принцесс в башнях. Быт, грязь, бедность и люди, которые пашут землю от зари до зари, чтобы не умереть с голоду.

И в этом мире ему предстояло жить.

– Ты встал, – голос Клавдии за спиной прозвучал не столько упрёком, сколько просто констатацией факта. – Упрямый, как все Крыловы.

Сергей медленно обернулся. Бабушка стояла в дверях, прижимая к груди глиняный горшок, от которого тянуло паром и чем-то съестным. Похлёбка, понял он. Или каша. В животе заурчало – тело требовало еды с такой яростью, что стало трудно дышать.

– Мне нужно знать, – сказал Сергей, встречаясь с её серыми, прозрачными глазами. – Всё, что происходит. Моя болезнь. Дом. Деньги. И что случилось с... с моими родителями.

Он чуть не сказал «с его родителями», но вовремя поймал себя. Для неё он был Максимом. Её внуком. Единственным, кто остался.

Клавдия поставила горшок на стол, села на табурет, жестом приглашая его сесть напротив. Сергей повиновался – ноги дрожали, и расстояние в три шага далось ему с трудом.

– Твои родители, – начала она глухо, – погибли не от хвори. Я тебе раньше не говорила. Думала, ты ещё мал. Но сейчас... – она вздохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая усталость. – Сейчас ты почти взрослый. И имеешь право знать.

Сергей замер.

– Их убили, – сказала Клавдия. И голос её не дрогнул. – Не разбойники, не соседи. Свои же. Дворяне. Те, кому Крыловы перешли дорогу.

– Кто? – спросил Сергей, и в этом чужом горле вдруг проснулась чужая же, но оттого не менее острая ненависть.

– Потом, – отрезала бабушка. – Сначала тебе нужно встать на ноги. И не просто встать, а... – она помолчала, подбирая слова. – Ты потомственный менталист, Максим. Как твой отец. Как дед. Как весь наш род.

Менталист.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень.

– Магия? – вырвалось у Сергея прежде, чем он успел подумать.

Клавдия медленно кивнула. И в её глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то, похожее на надежду.

– Магия, внук. Та, что течёт в крови Крыловых с незапамятных времён. Та, что, возможно, спасла тебе жизнь – потому что обычные люди не выходят из семидневной горячки с пустыми глазами и вопросами о том, где они находятся.

Она пододвинула к нему ложку – деревянную, грубо вырезанную.

– Ешь. Завтра начнём заниматься. Но ты должен понять сразу: ты ничего не умеешь. Твой отец не успел тебя обучить – умер, когда тебе было четырнадцать. Всё, что ты знаешь о ментальной магии – это детские игры, лепет, который ты слышал от него. Так что мы начинаем с нуля.

Сергей взял ложку. Рука не дрожала. Внутри, там, где минуту назад была только слабость и страх, зарождалось что-то новое. Твёрдое. Упрямое.

Он не выбирал эту жизнь. Не выбирал это тело, эту бабушку, этот мир без интернета и горячей воды. Он вообще ничего не выбирал – его просто швырнуло сюда из милости, как щенка, которого хозяйка не утопила, а подбросила к чужим дверям.

Но теперь у него была цель. Не гитара. Не дешёвое уважение. А кое-что покрупнее.

Выжить. Научиться. И, может быть, когда-нибудь вернуть долг тем, кто убил родителей Максима – тех, чьим именем он теперь называл себя.

Он зачерпнул густую, пахнущую салом и укропом кашу, отправил в рот. Вкус был чужим – но не противным. Живот одобрительно заворчал.

– Бабушка, – сказал Сергей, и это слово впервые прозвучало естественно. – А магия – это сложно?

Клавдия Степановна усмехнулась – первый раз за всё время. Усмешка вышла кривоватой, но не злой.

– Сложно, – ответила она. – Посложнее твоего упрямства. Но ты – Крылов. А Крыловы всегда предпочитали невозможное – простому.

За окном ветер раскачивал голые ветки старой берёзы. Где-то вдалеке прокричала птица – не воробей и не ворона, а кто-то с голосом низким, трубным, незнакомым.

Мир «Земля 1205» принимал нового жильца.

Он ещё не знал, что ждёт его впереди. Не знал, какие силы охотятся за родом Крыловых. Не знал, что его магический дар – не просто семейная привилегия, а смертный приговор в тех кругах, о которых он пока не догадывается.

Но он знал главное: он больше не Сергей, умерший как недалëкий воришка.

Он – Максим.

И его история только начиналась.

Глава 3. Первый урок

Ночь прошла тяжело.

Сергей – нет, Максим, он должен был привыкать – лежал на жёсткой постели, укрытый шерстяным одеялом, и смотрел в потолок. Травы на балках шевелились от сквозняка, отбрасывая причудливые тени, похожие на танцующих призраков. Где-то за стеной поскрипывала половица – бабушка Клавдия не спала, ходила по дому, что-то переставляла, гремела горшками. Дом жил своей ночной жизнью, полной звуков, которых Максим никогда не слышал в панельной девятиэтажке: шуршание мышей за плинтусами, тяжёлые вздохи старых балок, далёкий крик ночной птицы – низкий, гортанный, похожий на плач.

Воспоминания о прошлой жизни – о жизни Сергея – приходили обрывками, как сигнал плохого радио. Мама на кухне, жарит блины и смеётся чему-то. Пашка за соседней партой, рисует в тетради закорючки вместо конспекта. Школьный коридор, запах хлорки из туалета и голос завуча по радио. И гитара.

Вот где всё завязалось. Не новая, не дорогая, но красивая – тёмный верх, резонаторное отверстие, украшенное перламутром. Сергей увидел её в витрине музыкального магазина на Арбате, когда возвращался после репетиции. Прилип к стеклу, как муха. Продавец – лысый мужчина в клетчатой рубашке – вышел на порог, закурил и сказал: «Хорошая вещь. Японская. Будешь брать?» Сергей сглотнул: «Сколько?» «Двадцать три тысячи. С учётом того, что б/у – дёшево».

Мама давала ему пятьсот рублей в неделю на обеды. Если копить год, отказывая себе во всём, можно было наскрести. Но гитара стояла в витрине сейчас, а через год её уже кто-то купит. И тогда Дима – тот самый Димон – предложил выход. «Дело на пять минут. Заплатят десять тысяч. Полгитары». Всё, что требовалось обычно – стоять на стрёме у подъезда, пока старшие ребята разберутся с каким-то должником. Просто стоять. И молчать.

Но в этот раз они пошли на дело к какому-то безумному старику с пистолетом. Они не могли знать про сына старика, про то что в доме есть оружие и уж тем более про то, что старик будет решать вопрос с преступниками столь радикально.

Как же глупо.

Максим закрыл глаза, но сон не шёл. Перед внутренним взором стояла та сцена: грязный коттедж, запах перегара, щелчок глушителя. И собственное тело, летящее вниз с подоконника. Дурак. Какой же он был дурак. Шестнадцать лет. Крутой. Взрослый. Сам себе хозяин.

«Погибший. Возраст – шестнадцать. Причина – насильственная. Семь невыполненных желаний».

Семь желаний. Одно из них – гитара. Остальные шесть так и останутся тайной для него самого – память заблокирована. Может, хотел помирить родителей? Может, научиться играть, чтобы мама гордилась? Теперь уже не узнать.

Он резко сел на кровати, отбросил одеяло. В комнате было холодно – ночной воздух проникал сквозь щели в окнах, заставляя вздрагивать. Максим посмотрел на свои руки – чужие, длиннопалые, бледные. Руки музыканта. Может быть, когда-то настоящий Максим Крылов тоже хотел научиться играть? Кто знает.

– Не спится? – раздалось из-за двери.

Максим вздрогнул. Бабушка Клавдия стояла на пороге с керосиновой лампой в руке – высокой, медной, с мерцающим внутри оранжевым огоньком. На ней был длинный халат из тёмного ситца, волосы распущены, и без привычного пучка она выглядела старше, уставшее. Но глаза смотрели всё так же остро.

– Мысли, – ответил Максим. – Много всего.

– После болезни всегда так. – Клавдия вошла, поставила лампу на стол, села на тот же табурет, что и днём. – Душа отвыкает от тела. Ищет выход. Но привыкнет.

«Ты даже не представляешь, насколько ты права», – подумал Максим.

– Бабушка, – сказал он, помедлив. – А мои родители... они были хорошими людьми?

Вопрос вырвался неожиданно, из того самого тёмного угла сознания, где ворочались чужие, но почему-то очень важные воспоминания. Клавдия долго молчала, поглаживая край стола узловатыми пальцами.

– Хорошими, – наконец сказала она. – Слишком хорошими для этого мира. Твой отец, Сергей, верил, что магия должна служить людям, а не вредить. Что Крыловы всегда были благородным родом и не должны опускаться до интриг и подлостей. Верил так сильно, что перешёл дорогу тем, кто на подлостях построил своё состояние.

Сергей. Отеца Максима звали Сергей. Такое же имя, которое носил он сам в прошлой жизни. Совпадение? Или Голос, тот самый, что говорил в момент смерти, знал, что делает?

– А мать?

– Анастасия, – голос Клавдии потеплел. – Из обедневших дворян, но с даром. Сильным даром, между прочим. Жаль, что мы не успели его развить – бабушка вздохнула. – Жизнь в наших землях коротка, Максим. Чего бы кто ни говорил.

Они помолчали. Где-то за окном снова закричала та странная птица – теперь ближе, будто подобралась к самому дому.

– Завтра, – сказала Клавдия, вставая, – начнём занятия. Ты должен понять главное: менталистика – это не фокусы. Не чтение мыслей, как в дешёвых романах. Это умение видеть чужую волю и не поддаваться ей. И первое, с чего мы начнём – защита. Потому что в этом мире каждый второй, обладающий хоть каплей дара, попытается залезть тебе в голову. Дворяне – особенно.

– А что делать тем, у кого нет дара? – спросил Максим.

– Тем, у кого нет дара, остаётся надеяться на свои кулаки и добрый меч, – усмехнулась Клавдия. – Но у нас, слава богам, не тот случай. Спи. Завтра встаём на рассвете.

Она взяла лампу и вышла, оставив Максима в темноте. Но теперь темнота не казалась такой пугающей. Где-то в груди разгорался маленький, тусклый, но живой огонёк.

Он не хотел умирать снова. И, чёрт возьми, он сделает всё, чтобы этот огонёк не погас.

***

Рассвет в этом мире наступал рано. И не так, как в Москве, где небо сначала сереет, потом розовеет, а солнце вылезает из-за высоток нехотя, будто не выспалось. Здесь всё было иначе: сначала слабое свечение на горизонте, редкое, как намёк, потом вдруг – раз! – из-за кромки леса выкатывается огромный багровый шар, и воздух наполняется золотом.

Максим стоял на крыльце, кутаясь в шерстяной плащ – единственную верхнюю одежду, которую он нашёл в гардеробе. Настоящий Максим Крылов был худым, почти тощим, и плащ висел на нём, как на вешалке. Но бабушка сказала утром, когда он спустился в кухню: «Ничего, поправишься. Крыловы всегда были жилистыми, но кость у нас крепкая».

Кухня оказалась большой комнатой с русской печью, занимавшей половину пространства. В печи потрескивали дрова, пахло свежим хлебом и чем-то кисло-сладким – кажется, бабушка варила компот из сушёных яблок. Еда была простой: вчерашняя каша, ломоть хлеба с маслом, кружка топлёного молока. Максим ел, стараясь не давиться – тело требовало пищи с такой жадностью, что он боялся, что его вырвет. Но с каждым глотком силы возвращались.

– Пойдём, – сказала Клавдия, когда он допил молоко. – Для первого урока я подготовила место.

Она повела его не на улицу, а вглубь дома – по тёмному коридору, где половицы жалобно скрипели под ногами, к тяжёлой дубовой двери в конце. Дверь была заперта на массивный засов, какой в прошлой жизни Максим видел только в музеях. Клавдия достала из кармана ключ – огромный, ржавый, с замысловатой бородкой – и провернула в замке. Замок лязгнул гулко, как цепь.

– Это комната твоего деда, – сказала она, толкая дверь. – С тех пор, как его не стало, я никого сюда не пускала. Даже твоего отца – не хватало духу. Но сейчас пришло время.

Комната деда оказалась небольшой, круглой, с высокими узкими окнами, забранными решётками. Мебели почти не было – только дубовый стол посередине и несколько стульев вокруг. На стенах висели схемы – рисунки человеческого мозга, переплетённого с какими-то геометрическими фигурами. Максим узнал в некоторых из них древние символы – такие можно было увидеть в учебниках по истории, в главах про алхимиков и мистиков.

Но главное находилось в центре стола. Хрустальный шар размером с кулак, установленный на медной подставке. Внутри шара плавали серебристые нити, похожие на искусственные молнии.

– Что это? – спросил Максим.

– Память рода, – ответила Клавдия, касаясь шара кончиками пальцев. Нити внутри зашевелились быстрее, поднимаясь к поверхности, будто приветствовали её. – Каждый Крылов, рождённый с даром, оставляет здесь частицу себя. Знания, умения, опыт. Это не книги, внук. Это живая ментальная матрица. То, что твой дед не успел передать тебе при жизни, ты можешь получить здесь – если, конечно, твой дар проснётся.

– А если нет? – Максиму вдруг стало страшно. Не за себя – за то, что он занимает чужое место, пользуется чужими привилегиями. Настоящий Максим Крылов, может быть, ждал этого дня с детства. А получил какой-то самозванец из другого мира.

Но бабушка, казалось, не замечала его колебаний. Она пододвинула стул к столу, указала на него.

– Садись. Положи руки на шар. И закрой глаза. Не пытайся ничего делать – просто дыши.

Максим повиновался. Пальцы коснулись холодного стекла – внутри тут же вспыхнула сеть серебристых линий, будто шар узнал его. Или узнал не его, а ту кровь, которая текла в этом теле.

– Менталистика, – голос Клавдии стал тише, почти шёпотом, – это не колдовство, которое можно выучить по книге. Это искусство чувствовать чужой разум, как собственный. Начинается всё с малого – с защиты. Представь, что твоя голова – это дом. У дома есть стены, двери, окна. Слабые места. Твоя задача – понять, где находятся эти слабые места, и укрепить их.

– Но как? – спросил Максим, не открывая глаз. Под веками плыли серебристые отсветы – шар светился всё ярче.

– Сосредоточься на дыхании. Вдох – ты чувствуешь границы своего «я». Выдох – ты их слегка раздвигаешь. Не слишком далеко – на расстояние вытянутой руки. Почувствуй, где кончается ты и начинается мир.

Звучало как йога. Или медитация. В прошлой жизни Сергей не увлекался ни тем, ни другим – слишком скучно. Но сейчас, сидя в чужом доме, в чужом теле, в чужом мире, он вдруг понял, о чём говорит бабушка. Он буквально ощутил, где заканчивается его тело и начинается воздух. И где-то на границе – тонкая, почти невесомая преграда, которая отделяла его сознание от всего остального.

– Кажется, я чувствую, – прошептал он.

– Хорошо. – В голосе Клавдии промелькнуло удивление – смешанное с гордостью. – Теперь представь, что эта преграда становится плотнее. Не стеной, нет – стена треснет, если ударить сильно. Стальной пружиной. Чем сильнее давление снаружи, тем сильнее она отталкивает. Понимаешь?

Максим кивнул. И представил.

Серебристые нити в шаре вдруг вспыхнули так ярко, что проблески света проникли сквозь закрытые веки. Что-то щёлкнуло в голове – тихо, как переключатель тумблера. И мир вокруг стал... другим. Более плотным. Более реальным. Он слышал, как дышит бабушка – медленно, глубоко. Чувствовал, как под полом возятся мыши. Ощущал, как ветер снаружи давит на оконные стёкла, пытаясь найти щель.

– Открой глаза, – сказала Клавдия.

Максим открыл. И ахнул.

Мир стал серым. Нет, не бесцветным – просто поверх обычных красок наложилась ещё одна, полупрозрачная сеть. Он видел линии на стенах – те самые, с рисунков, – видел тусклое свечение вокруг собственных рук и яркое, почти белое вокруг бабушкиной головы.

– Это аура, – пояснила Клавдия, заметив его взгляд. – Ты видишь ментальные поля. У меня дар слабый, остатки былой силы, но ты – даже сейчас, после болезни – светишься, как факел. Не знаю, что с тобой случилось за эти семь дней, Максим, но твой потенциал вырос. Или проснулся. Или... – она замолчала, не договорив.

– Или что?

– Или ты не тот, за кого себя выдаёшь, – тихо сказала бабушка. И в её глазах не было подозрения – только горечь. – Но это уже не важно. Ты – мой внук. Кровь Крыловых течёт в твоих жилах, я проверяла, пока ты был без сознания. Ритуал подтвердил. А остальное... остальное не наше дело.

Сердце Максима пропустило удар. Она знала? Или просто подозревала? Или это было проверкой – насколько он растеряется?

– Я ничего не помню до болезни, – сказал он осторожно. – Совсем. Только... только какие-то картинки. Чужие.

– Так бывает, – кивнула Клавдия. – Дар, проснувшийся в кризисный момент, часто сжигает старые воспоминания, чтобы освободить место для нового. Не бойся. Со временем они вернутся. Или не вернутся – и будет лучше.

Она убрала руки от шара, и серебристые нити внутри успокоились, замерли.

– На сегодня достаточно. Первое занятие – самое короткое. Теперь твоя задача – каждый день повторять это упражнение. Учиться видеть границы. Укреплять защиту. Через неделю – если не случится ничего непредвиденного – начнём учиться второму уровню.

– Какому? – спросил Максим.

Клавдия посмотрела на него с нечитаемым выражением.

– Проникновению в чужой разум, – сказала она. – Умению читать мысли. Но это не для слабых духом. Услышать чужую боль, чужие тайны – значит взять на себя ответственность. Ты готов?

Максим подумал о старике с пистолетом, который убил его за то, что он, дурак, залез в чужой дом. О родителях Максима, которых убили свои же дворяне. О долгах, разорённом имении и бабушке, которая доживает век в нищете.

– Готов, – сказал он твёрдо. – Только научите меня всему. И побыстрее. Я не хочу больше быть беспомощным.

Бабушка кивнула, и в её суровых глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение.

***

После урока Максим поднялся в свою комнату. Тело болело – непривычная нагрузка на разум оказалась тяжелее, чем физическая работа. Голова гудела, перед глазами иногда двоилось. Но внутри росло странное, почти забытое чувство – уверенность.

В прошлой жизни он часто чувствовал себя ничтожеством. Учился на тройки, не выделялся ни в спорте, ни в творчестве. Друзья – только Пашка, и тот скорее от безысходности, потому что больше никто не хотел с ним общаться. Денег не было. Уважения – тоже. И когда появилась возможность заработать разом столько, сколько он бы копил долгое время, он ухватился за неё, как утопающий за соломинку.