Сомов

Решив, что досыта налюбовалась на изнанку провинциальной лечебницы, она развернулась и направилась обратно ко входу. К тому моменту, как Маша вернулась, на тротуаре показалось трое людей — два врача в белом халате и женщина в медицинском костюме голубого цвета. Все трое курили, оживлённо о чём-то переговариваясь.

Чёрненькая замерла, не решаясь подойти сразу. Пока она медлила, один из врачей, пониже ростом, зато пошире в плечах и талии, чем его коллега, обратил на неё внимание и стал разглядывать исподтишка, как бы невзначай поворачиваясь боком. Вздохнув про себя, Маша натянула на лицо улыбку и подошла к курильщикам.

— Здравствуйте!

— Добрый день. — отозвался поглядывавший на неё доктор. — Захворали?

— Нет. — Маша покачала головой. — Я ищу Марину Скобееву, мне сказали, она тут работает.

— Скобеева? — троица переглянулась и начавший разговор врач протянул, размышляя: — Скобеева, Скобеева…

— Швыдко. — коротко бросила женщина. — Она уволилась и переехала.

— Конечно! — врач хлопнул себя по лбу ладонью. — Она ж замуж вышла в том году, теперь Швыдко. А вы ей кто?

— Да, собственно… — Маша стушевалась и тут же возненавидела себя за это. — Собственно, никто, я по поводу жены её брата, Полины…

— О-о-о… — Женщина махнула рукой и щелчком отправила окурок мимо урны. — Опять началось, будь вы неладны все, поле-е-езли…

Скривив губы, она развернулась, швырнула окурок в направлении мусорки и вразвалочку пошла внутрь больницы. Молчаливый врач последовал её примеру, и Маша осталась один на один с низкорослым болтуном.

— Я что-то не то сказала? — поинтересовалась Маша. — Это из-за…

— Да не обращайте внимания. У нас тут такая катавасия была после того случая, приезжали москвичи, всем чуть не в трусы залезть норовили с камерами своими. Вот они и не хотят разговаривать. Нервные.

Он помолчал, пожевал губами и вдруг подмигнул:

— Ну, а я вот к залезанию в трусы спокойнее отношусь.

Девушка уставилась на него, не зная, что отвечать, и доктор продолжил, ухмыляясь:

— Так что, может, и помочь друг другу сможем. Если что — зови Кирилла Романовича в регистратуре, это я.

И он, не прощаясь, поднялся по трём истёртым ступеням больницы.

*

Маша вернулась в номер, села на кровать и уставилась за окно. На руках ощущалась невидимая липкая грязь. К залезанию в трусы он спокойно относится… Она передёрнула плечами.

И что теперь делать? Маша опять почувствовала себя бесполезной и жалкой. Полезла, вообразила себя невесть кем! Всё-то ей легко далось! Нет, конечно же, адрес Олега Скобеева можно узнать и другим путём. Наверняка данные есть у него на работе, в полиции… Вот только там-то кто станет с ней разговаривать? Желание покидать вещи в рюкзак и тут же отправиться обратно овладело ей, она даже поднялась с кровати и взяла в руки кофту. Помяла её, намотала на руку, прижала к животу и села.

Вернуться домой. А потом ей позвонит отец и спросит. Мимоходом, но так, что в голосе явно прозвучит ухмылка, которая стегнёт её бичом. Спросит, как всё прошло. Как там её игрушечное расследование. И что она скажет? Что сбежала, потому что незнакомый мужик на неё посмотрел, как на кусок мяса с дыркой?

В конце-то концов!..

Минуту спустя она вышла из гостиницы, держа в руках шлем. Адрес адресом, а разведку она ещё не закончила. Мотоцикл завёлся легко. Маша вскочила в седло и, наслаждаясь радостным рыком движка, покатила по улицам застывшего в смоле времени городка. Резкий звук словно отражался от старых стен, и она испытывала от этого непривычную злую радость.

Многоэтажная, хотя вернее сказать — не-одноэтажная, часть городка оказалась совсем крохотной, а улицы не изобиловали транспортом. За всё время поездки Маше встретились только двое радостно улюлюкнувших парней на престарелом «Иже» и пара степенных развалюх на четырёх колёсах. Вот и весь траффик.

Полюбовавшись забором хлебозавода, Маша развернула мотоцикл и вновь направилась в сторону частного сектора. В конце концов, в лесу оставалась ещё одна тропинка, по которой она до сих пор ещё не прошлась.

Но добраться даже до яблоневого сада Чёрненькой оказалось не суждено. Резвая пёстрая курочка выскочила прямо из-под ворот очередного участка и бросилась, вопя и размахивая крыльями, через дорогу. Маша дёрнула руль, пытаясь объехать птицу, но та с потрясающей ловкостью повторила манёвр, снова оказавшись на пути мотоцикла. Уже почти не понимая, что делает, Маша завалила мотоцикл на бок. Щебень шрапнелью вылетел из-под колёс, оставив глубокие отметины на ближайшем заборе.

Маша упала, инстинктивно подставив локоть. Будто сунула руку в кипяток. От боли зазвенело в ушах, рука отнялась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Она почти не ощутила, как скатилась с дороги на мягкую траву перед кособоким домом, не услышала, как заглох мотор.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Она полежала, через стекло шлема глядя на облака и пытаясь мысленно оценить ущерб. Переломов, насколько она могла судить, не было. Но левая рука болела адски. Маша медленно перекатилась на правый бок, подтянула ноги и, кряхтя, встала на колени.

— Носюца, тычма головою, на своих напедах, а потом падають!

Голос раздался совсем близко. Маша повернула голову на звук и обнаружила, что из тех же ворот, из-под которых выскочила курица, вышла сгорбленная старушка. Недовольно причмокнув, она провела по губам ладонью и добавила:

— Животину пугають! Тарахтять, как трактор, а толку чуть! Тьфу!

— Извините… — выдавила Маша.

Старухе, впрочем, такой ответ, судя по всему, пришёлся по нраву. Склонив голову, она прищурилась, ещё раз громко чмокнула губами и спросила:

— Это ты штоль давеча церкву-то старую разглядывала, дочка?

— Церкву? А, церковь! Я, я.

Маша поднялась на ноги. Колено слева тоже побаливало, как и бок, но, если не считать порванной штанины, повреждений не было. А вот по руке уже скользили ярко-красные капельки, оставляя на коже полоски. Старушка, оказавшаяся вчерашней знакомой, тоже разглядела кровь и всплеснула руками:

— Ох, лишенько, да что ж это я! Погоди, милая, принесу хоть тряпочку какую…

Причитая и охая, она скрылась за воротами. Маша, морщась, пошевелила рукой, ещё раз убеждаясь, что подвижности она не утратила, и подняла мотоцикл. Старуха принесла ковшик воды, какую-то тряпку и зачем-то старую книгу, которую держала под мышкой.

— Держи, дочка, держи!

Маша с благодарностью приняла ветошь, осторожно смыла прохладной водой кровь с руки и промокнула рану. Выглядело так себе, но не смертельно. Стесала широкую полосу кожи о щебень, да и всё.

— Куды летела-то, дочка? — поинтересовалась старуха, успокоившись и с любопытством разглядывая мотоцикл. — Ой, напет-то у тебя… Страсть! Это на кой же ему колесищи-то такие? Кур давить?

— По бездорожью ездить. — Маша прижала мокрую тряпицу к локтю. — Я же говорила, по делам тут…

— Ой, точно! — произнесла старуха и размашисто перекрестилась. — Я уж думала, не дождуся, когда ж вы ентим-то займётеся…

— Чем займёмся? Церковью?

Чёрненькая посмотрела на бабку. Та, похоже, очень слабо понимала, с кем и о чём говорит, и не могла похвастаться ясной памятью. И как живёт-то одна в доме? Ещё и плита, наверное, газовая…

— Так известно дело чем! — старушка понизила голос. — Сатанистами, чем ишшо? Как церкву нашу закрыли, так их тута стало-о-о!.. Страсть! Бознашо творят! Бо-зна-шо! Вот, давеча, говорят, опять в лесу собиралися. Шабаши у них тама. Собак режуть, кошкам кишки тянуть наживую, ой! Я, дочка, думаю, скоро и до людей доберутся! Да, доберуться, а шо ж им? Нешто их ловит кто?

Маша, слегка ошалевшая от говора и потока изливающейся на неё информации, предположила очевидное:

— Полиция?

— Полиция-то ента… — старушка махнула рукой. — Хужей сатанистов, тьфу! Полиция… Название одно, а не полиция!

Чёрненькая осторожно отняла тряпицу от раны, убедившись, что кровь немного успокоилась, и полезла в кофр за аптечкой.

— И где у вас тут сатанисты эти бесчинствуют? Островок-то небольшой совсем.

— Островок-то небольшой, дочка, а станция брошена имеется! — едва ли не хвастливым тоном отозвалась старуха. — Вот тама и творят незнамо шо. А чаво им? Церкву закрыли, станцию закрыли, сад вон, яблошный — и тот не нужон никому! Никто тута никому не нужон. Вот они и енто, повадилися…

— Ничего себе! — Маша зубами помогла себе затянуть узел и пошевелила рукой, проверяя, не слишком ли тугая вышла повязка. — А если церковь откроют, думаете, прекратят?

— А то как же иначе-то, дочка! — Старуха снова перекрестилась. — Церкву открывать надо, а то нам тута всем конец! Без божьего слова-то куды ж? А никуды! В божьем слове-то, дочка, все ответы есть, да-а-а… Ты-то в церкву ходишь?

Маша поколебалась мгновение, но решила не врать:

— Не хожу, бабуль.

— Вот ентово оно так и выходить! Вот ентово и не нужон нихто никому!

Она проворно сунула Маше в руки старую книжку в картонном переплёте. Чтобы страницы не разлетались, томик охватывала намотанная крестом бечёвка.

— Вот, читай!

— Да спасибо, я…

Маша попыталась вернуть книгу, но старуха перебила, резко махнув рукой:

— Читай, говорять табе! В божьем слове ответы все есть! С божьим словом, да если церкву откроють, тута и жить-то полегче станить! Так и запиши! Церкву надо нам, церкву! Так и пиши: Клавдия Петровна просить церкву!

— Запишу, бабуль! — старуха удовлетворённо кивнула, и Маша решила попробовать подобраться к интересующей её теме: — А вы Марину Скобееву не знаете? Может, живёт тут где-то?

— Марину Скобееву? Нет, дочка, Марину Скобееву не знаю… — Она вдруг сникла, прижала покрытые старческими пятнами руки к лицу. Когда она снова заговорила, голос её мелко дрожал: — Скобееву! Ох, лишенько, как же енто вышло с Аркадием-то так… А папка яво? Ох-хо-хо… Он и так выпить-то любил, а теперь-то уж… Ох, лишенько, скока ж жизней-то поломалося…

Маша навострила уши:

— А вы его знаете? Ну, папу Аркадия.

— Митьку-то? Так вон тама дом ево, во-о-он тама, в конце улицы справа, синенький такой.

— Ага, поняла. Спасибо вам!

— Так а што спасибо-то? Ты уж помоги, доченька! Слово-то божие почитай, да напиши про церкву!

Чёрненькая покосилась на книгу, которую так и держала в руках. На старенькой обложке виднелось почти стёршееся «АКАФИСТ». Она сунула томик в кофр вместе с аптечкой.

— Постараюсь! — Маша кивнула, усаживаясь на мотоцикл и надевая шлем. — Простите, пора! Спасибо!

— Ты уж напиши, напиши, девочка! Так и напиши: Клавдия Петровна говорит, что церква нужна! Церква!

— Обязательно!

Маша завела мотоцикл и осторожно, словно ехала по льду, оттолкнулась ногой. В зеркало она видела, что старуха постояла ещё некоторое время с ковшиком в руках, потом перекрестила её вслед и направилась в дом. И Маше от этого почему-то стало легче.

4. СОБАКА

Последний дом справа, указанный Клавдией Петровной, выделялся даже на фоне всех других, тоже не отличающихся богатством. Маша поколебалась, стоя у калитки, но всё же вошла на участок. Перед домом, судя по остаткам оградок и сухим колючим веткам, торчащим из земли, когда-то был разбит палисад, но за ним явно не следили. Почему? Из-за смерти сына? Маша нахмурилась. Нет, явно не поэтому. Аркадия не стало около года назад, деревянная ограда бы так быстро не сгнила. На обустройство дома махнули рукой ещё раньше.

Инстинктивно стараясь ступать бесшумно, Маша приблизилась к дому и осторожно заглянула в ближайшее окно, но не смогла ничего разглядеть за грязными стёклами. Не увидела она и занавесок, даже самых простеньких. И это уже был тревожный знак. Протянув руку, она осторожно побарабанила кончиками ногтей по стеклу. Ничего не произошло. Маша постучала снова, смелее, но и на этот раз не дождалась реакции.

Можно было бы предположить, что дома никого нет, но интуиция подсказывала, что её игнорируют. Решив попытаться в последний раз, она постучала в дверь. Внутри завозились, кто-то влажно откашлялся, громко шмыгнул носом и сплюнул. Маша отступила на шаг и сжала губы.