Сомов

Маша резко обернулась и увидела сгорбленную старушку, укутанную в несколько слоёв тёплой одежды и опирающуюся на узловатую палку. Старуха провела ладонью по губам, причмокнула и продолжила:

— Годков ужо пять, лябо шешть как запярто! А ты нешто помолиться шла?

— Да нет, я так, оглядеться.

— А-а-а… А то и гляжу, одёжка-то коротковатая, в церкву в такой не полагается. Не след в таких вота, — Она указала клюкой на короткие машины шорты. — В таких вота в церкву-то не след ходить.

Маша кивнула:

— Понятно, в следующий раз другое надену.

— А то нарядются, как енто самое-то, да в церкву… В церкву-то хто ж так ходить? Не след так, не след… — Она вдруг пристально посмотрела на Машу и спросила: — Ты такая откудаво взялася-то?

— А, я из Москвы.

Старуха улыбнулась, демонстрируя беззубые дёсны, провела ладонью по губам и опять причмокнула.

— Чаво ж тута позабыла-то? У нас тута и глядеть-то…

— Я журналистка. Хочу написать про…

— Про церкву! — бабка медленно огляделась и добавила громче: — Про церкву-то надо, напиши, доченька. А то годков пять закрытая церква-то. Лябо шешть ужо? Пиши, доченька, пиши. Про церкву-то надо, надо…

И, продолжая бормотать себе под нос, бабка пошла дальше по своим делам, переваливаясь с боку на бок. Маша моргнула, прогоняя лёгкое чувство нереальности, почему-то возникшее после разговора.

— Годков, значит, пять. — Она снова задумчиво дёрнула замок. — Или шесть.

Маша снова покосилась на церковь и решила выбираться на 8-го марта, более или менее прямую улицу, чтобы по ней дойти до леска, виденного с пригорка. Она снова прошла по тропинке, пересекла узенький переулок и, выйдя на широкую дорогу, повернулась к лесу. Церковь осталась по правую руку от неё, а по левую раскинулся яблоневый сад. Насколько Маша могла судить — довольно большой и дикий. Ей немедленно захотелось сорвать яблоко с ближайшего дерева, но она не решилась. Окажется ещё, что всё это кому-нибудь принадлежит… Вряд ли, конечно, но всякое бывает.

Она зашагала к лесу, с любопытством вертя головой, хотя смотреть было особенно не на что. После того, как яблоневый сад остался позади, из-под ног исчез и щебень, оставив вместо себя просто две колеи, прокатанные в траве. Шагать стало куда приятнее. Чёрненькая ступила в тень первого ряда деревьев.

Дорога, и прежде не слишком прямая, принялась извиваться между деревьев и, наконец, разбилась на три: колея сворачивала влево, а прямо и направо вели тропинки, явно протоптанные людьми. Вот уж правда, вместо дорог направления… Маша попыталась вспомнить карту Сомова и прикинула, что слева от неё располагался городской пляж. А вот куда вели две тропинки? Должно быть, грибники протоптали?

Пожав плечами, Маша повернула налево.

2. ОСТРОВИТЯНИН

Маша имела представление о том, как выглядит то, что зачастую называют «пляжами». И именно потому недолюбливала пляжный отдых. Мелкий песок перемешан с осколками стекла и окурками, тут и там чернеют кострища, в которых воняют горелым пластиком оплавленные пивные бутылки. Дети в плавках шныряют между пьяных взрослых, обязательно орёт музыка из машины, припаркованной тут же с открытыми нараспашку дверями. В чём удовольствие? Даже возможность поплескаться в не очень чистой воде того не стоила. Поэтому она шла, заранее поджав губы и чуть морща нос, с каждым шагом ожидая услышать тяжёлое буханье басов.

Но Сомов сумел её удивить.

Колея вильнула в очередной раз, огибая густой кустарник, и прямо перед Машей открылся вид на пляж — неожиданно тихий, чистый и уютный. На мелководье плескались дети в ярких кругах и нарукавниках, на берегу чинно восседали взрослые. Ребята постарше плавали и резвились на надувных матрасах дальше от берега, на глубине. Несколько человек читали, растянувшись на полотенцах, а единственная подростковая компания на берегу вела себя вполне по-человечески, сидя кружком у обложенного кирпичами кострища. Маша прошла несколько шагов по скрипящему под подошвами кроссовок песку и присела на бревно, явно принесённое рекой и долго лежавшее на берегу. Подростки притихли, когда она проходила мимо, но вскоре возобновили оживлённый разговор. Боковым зрением Маша так и не смогла различить, чтобы по рукам ходила бутылка. Впрочем, один из них быстро поднялся на ноги и направился к ближайшим кустам.

Контраст чистенького и уютного пляжа с мрачными развалюхами домов почти шокировал. Городок, по мере продвижения по острову становившийся лишь хуже, вдруг предстал перед Машей совершенно иным. Она задумалась об этом, остановив взгляд на покрытой сияющими полосками ряби реке. Возможно, всё не так уж безысходно?

— Здрасти!

Вздрогнув, Маша подняла взгляд. Перед ней, улыбаясь, стояла девушка лет двадцати, загорелая и белозубая. Кожа на её плечах шелушилась белыми хлопьями, а тёмные волосы, выгоревшие на солнце, отдавали рыжиной.

— Добрый день! — автоматически поздоровалась Маша, которую тут же кольнула игла беспокойства: села куда-то не туда?

— У меня доча тама, под брёвнышкой, панамку оставила, не дадите?

Маша быстро заглянула под гладко отполированное водой бревно и действительно разглядела под ним розовую детскую панамочку. Достала, протянула её молодой матери:

— Держите!

— Спасибо! — Девушка взяла панаму, но явно не спешила уходить. — Она у меня не стесняется обычно-то, но вас чегой-то забоялась! Тётя, говорит, с картинками! И волосы, как у русалки, представляете?

Маша рассмеялась вслед за девушкой. Та была слишком искренней, чтобы не присоединиться к веселью.

— Вы с Москвы? — неожиданно задала вопрос Машина собеседница, резко прервав смех.

— Да. Сразу заметно?

Девушка кивнула:

— Ага. У нас так не ходят. Не принято. Но вообще, — Она понизила голос, будто сообщала тайну. — Мне нравится. Красиво!

Маша кивнула, и молодая мать, победно встряхивая добытой панамой над головой, направилась в сторону девочки, дожидавшейся её в стороне. Девочки, оказавшейся неожиданно взрослой. Маша закусила губу. Во сколько же лет забеременела улыбчивая незнакомка? Девчонка, её дочь, вполне тянула на первоклашку. То есть, если матери было двадцать…

Чёрненькой стало неуютно. Взгляд сам собой заскользил по пляжу, отмечая девушек, явно пришедших с детьми, и таких же примерно двадцатилетних среди них набиралось многовато. Как и беременных девочек-подростков. Маше пришлось напомнить себе, что она не в Москве. В таких местах, наверное, ранние беременности случаются чаще. Хотя, если уж судить по тому, что она видела — в Сомове они и вовсе стали нормой. Маша непроизвольно погладила себя по животу. Завести ребёнка в пятнадцать-шестнадцать? Безумие. Без образования, без толковой работы.

А отцы кто? Она тайком обернулась на компанию парней, сидящих тесным кружком. Время от времени с их стороны доносились взрывы смеха, они толкали друг друга в плечи и оглядывали пляж. Есть ли среди них отцы кого-то из малышей, возящихся в мокром песке? Маша бы не удивилась, если бы так оно и было. Но менять образ жизни, брать на себя ответственность они явно не собирались. Дети заводят детей.

Быстро, но так, чтобы это не бросилось в глаза и оттого ещё более неестественно, она поднялась с бревна и пошла в обратную сторону по проложенной в лесу колее. Двигаясь в сторону пляжа, она не обратила на это внимания, но теперь отметила, что вдоль дороги практически нет мусора. Ни пустых бутылок, ни окурков, ни чего-то подобного. Но теперь эта чистота почему-то не радовала, как должна была бы, а настораживала.

Маша дошла до развилки и поглядела на часы. До захода солнца оставалось время, и вполне можно было побродить по окрестностям ещё немного. Она поразмышляла, какую тропинку выбрать, и в итоге остановилась на той, что шла в глубину леса, куда-то в сторону заброшенной железной дороги.

И Сомов остров, вслед за которым называли и городок, вновь показал ей новую личину.

Тропинка изогнулась всего раз или два, петляя между деревьев, а Маше уже чудилось, что она забрела в глухую чащу дикого леса. Куцый подлесок и молодые дерева сменились кряжистыми гигантами, развесившими ветви до самой земли. Показались, вспоров мягкий лесной ковёр, узловатые корни. Тропинка взяла влево, затем вправо, словно уворачиваясь от чего-то, затем по широкой дуге обогнула поляну, чистое небо над которой проглянуло между крон, и уткнулась прямиком в щербатую кирпичную стену одноэтажной постройки.

Маша обогнула старую домушку, отмечая провалившуюся крышу и кладку с осыпавшимся раствором, и вышла на заросшую травой, но всё ещё вполне различимую платформу, подходящую к ржавым железнодорожным путям. Одно из деревьев, клён толщиной в руку, рос прямо между бурых рельс.

— Ого…

Не удержавшись, Маша сделала несколько снимков на мобильный телефон, не понимая толком: для личной коллекции или в качестве иллюстрации для будущего материала.

Перейдя заброшенную железку, Маша прошла всего несколько шагов, прежде чем различила между деревьями потускневший, но всё ещё резавший глаза блеск водной ряби и поняла, что практически дошла до северной оконечности острова — тонкой части «капли», на которую он походил при взгляде сверху. Приближаться к берегу она не стала. Повернувшись, Чёрненькая зашагала обратно, прикидывая, успеет ли пройтись по оставшейся неразведанной тропинке. Лень и усталость, правда, говорили, что делать этого не стоит, такую экспедицию вполне можно отложить на завтрашний день. Но Маша отлично понимала: послушает их — и до той части острова уже не дойдёт никогда.

Перешагивая через корни и пригибаясь под ветками, она уже прикидывала, не начать ли ей предполагаемую книгу с описания острова. Не рассказывать о своей прогулке, а сделать это как бы от лица некоего всеведущего наблюдателя, отстранённо и нейтрально. Должно получиться неплохо, сразу погрузит читателя в атмосферу маленького изолированного городка…

Она не успела решить, не слишком ли этот приём напоминает клише, когда из-за кустов неожиданно шагнул незнакомец.

*

Маша отскочила в сторону, едва не вскрикнув. В голове всплыла услышанная в детстве фраза: «Встретишь такого ханыгу где-нибудь в лесочке — и всё». Душу тронул ледяной страх перед этим неопределённым, но таким всеобъемлющим «всё». Тело среагировало спустя мгновение. Чёрненькая чуть сгорбилась, напружинила ноги, руки сами собой сжались в кулаки и поднялись к голове, локти прикрыли рёбра.

На то, чтобы определить, что на ханыгу встреченный ею человек походил меньше всего, ушла ещё доля секунды. Мужчина тоже отступил, но сделал это неторопливо, с улыбкой и самым миролюбивым жестом в мире: подняв руки раскрытыми ладонями к ней. Маша заставила себя расслабиться и улыбнуться в ответ, опуская руки, хотя сердце продолжало колотиться, едва не ломая рёбра.

— Извините, — произнёс мужчина приятным, мягким, но глубоким голосом. — Не хотел вас пугать.

— Да ничего, я… Вы тоже простите.

— Нет-нет, это моя вина! — Незнакомец покаянно склонил голову. — Слишком тихо хожу. Привык не беспокоить лес. А вы ведь не местная?

Маша быстро взглянула на мужчину. Галантный какой. С одной стороны — приятно слышать грамотную речь. И был шанс что-то у него разузнать. С другой же — до странного противоестественно он смотрелся. Высокий, сухопарый, в начале лета уже загоревший до черноты, одетый в застиранные джинсы и дешёвую рубашку в клетку. Он не выглядел как человек, от которого ждёшь интеллигентных извинений за неожиданное появление. Мозолистые руки с набитыми костяшками пальцев и крупные, грубые черты лица только подчёркивали первое впечатление.

Чёрненькая покачала головой, ещё не решив до конца, стоит ли расслабляться:

— Нет, я из Москвы.

— Так и думал! — незнакомец показался обрадованным. — А я ведь, знаете, тоже не здешний. Вообще-то, я псковитянин.

Маша выгнула бровь, услышав незнакомую конструкцию. Мужчина мягко улыбнулся, заметив её реакцию:

— Был псковитянин, стал островитянин. Мне просто нравится, как звучит. — Он вдруг протянул руку: — Валентин Витальевич.

Чёрненькая помедлила, но протянула руку в ответ:

— Мария. Маша.

Валентин Витальевич пожал Машину ладонь, целиком утонувшую в его, без всякого жеманничанья по поводу её пола, сильно и уверенно, слегка тряхнув. Его пальцы оказались сухими и горячими, чуть шершавыми. Маше показалось, что это странно контрастирует с седыми, будто покрашенными в белый, волосами мужчины.

— Очень рад знакомству! Вы в город направляетесь? Позвольте, провожу вас!

Маша кивнула, улыбнувшись уже почти искренне.

По пути Валентин Витальевич успел рассказать ей, что переехал в Сомов много лет назад. Впервые побывал, приехав на практику от института, где учился на истфаке, да так и не смог забыть странный остров, застывший посреди Дона.

— А какая у местных была необычная речь! Сейчас, конечно, и старухи-то не все так разговаривают, как говорили их матери! Столько необычных фраз и выражений, я был просто очарован!

Маша вспомнила свою мимолётную знакомую, сокрушавшуюся по поводу закрытой «церквы», и кивнула. Валентин Витальевич улыбнулся, увидев этот жест, и склонил голову, продолжая:

— А сколько прекрасных историй они рассказывали! Вы уже слышали легенду, почему остров так назвали? Нет? Так я готов поведать! Говорят, что в Дону когда-то давно жил сом. Огромный, старый и мудрый. И затеяли как-то на него охоту местные жители. Вышли с сетями, с баграми… Сом в одну сторону — там сети! Сом в другую — там мужики на лодках! Некуда деваться! И стал тогда сом просить водяного его спасти. Водяной и спас — превратил в этот самый остров. Ну, своеобразно, конечно, но действенно.

Валентин Витальевич рассмеялся и поглядел на Машу не по-стариковски ясными глазами.

— А вы у нас тоже от института? Или к родне приехали?

— Ну… — Маша чуть смутилась. — Институт я давно закончила. А приехала из-за того случая…

— А… — Мужчина посерьёзнел, улыбка пропала с лица, глаза потухли. — Из-за Аркадия. Страшная трагедия, конечно.

Маша кивнула:

— Совершенно верно. Понимаете, мне кажется, что эта история…

Валентин Витальевич неожиданно остановился. Маша, чуть отставшая, обходя торчащий из-под земли корень, едва не ткнулась лицом ему между лопаток. Он заговорил, не оборачиваясь, и голос его был печален:

— Маша, послушайте. Очень не хочется плохо о вас думать, но… Поймите, у нас тихий городок, маленький, спокойный. И то, что случилось — это же не просто рядовое происшествие. У вас в Москве, думаю, всё иначе, конечно! Но тут! Тут все друг друга знают. Все знакомы между собой.

Он заложил руки за спину и пристально поглядел в глаза поравнявшейся с ним Маше.

— Местные жители это всё переживают, как личную трагедию. И шрамы только-только зарубцевались. Надо ли их бередить? Вы ведь наверняка захотите пообщаться с людьми, что-то узнать, уточнить… Мой вам совет: не надо этого делать. Просто отдохните здесь. У нас хороший город, древний и красивый. Может, вы его даже полюбите.

Валентин Витальевич улыбнулся, мягко и беззащитно, и Чёрненькая смущённо отвела взгляд.

— Сомов, между прочим, основали больше пяти веков назад, представляете? — как ни в чём не бывало продолжил он. — Конечно, первоначально это был город-крепость! Такое удобное расположение, остров, редкость в этих краях! Грех не возвести на нём твердыню. Потом, со временем, он свою оборонную функцию утратил. Превратился в поселение мелких купцов и мастеровых, тут ярмарки проводились… Вы ведь и сами обратили внимание, что исторических зданий очень мало, верно?

Чёрненькая, слушавшая вполуха, рассеянно кивнула.

— Это потому, что был пожар. Страшный! Весь город выгорел дотла! Мосты в то время были деревянные, и сгорели они быстро… Потому и помощь не смогла добраться. И заново город отстроили уже в советское время. Современные, по тогдашним меркам, дома, хлебозавод, железная дорога. Сомову просто подарили вторую жизнь! Сейчас, к сожалению, всё это пришло в упадок. Завод ещё худо-бедно работает, школа осталась всего одна из трёх, общественного транспорта можно сказать, что и нет. Да и людей стало куда меньше. Многие дома стоят пустыми, вы обратили внимание? Это потому, что не все захотели тут остаться, перебрались в более сытые места. Но всё же есть надежда, что…

Показалась развилка и идущие с пляжа люди. Валентин Витальевич остановился в паре метров от более широкой дороги, кивнул кому-то знакомому, приподняв руку. Маша, слушавшая рассказ об истории города скорее из вежливости, остановилась рядом с ним.

— Вы говорите, что городок совсем маленький и все друг друга знают. Получается, вы тоже были знакомы с Аркадием? И с Полиной Юрьевной?

По лицу Валентина Витальевича пробежала тень. Он разочарованно причмокнул губами.

— Да, был. Я много с кем знаком. И можете мне поверить, в этой истории нет ничего… эдакого. — Он коротко вдохнул и бросил: — До свидания. Рад был познакомиться с вами.

Не дожидаясь ответа, Валентин Витальевич широкими шагами заспешил к выходу из леса, оставив покусывающую щёку Машу наблюдать, как перед ним расступаются редкие прохожие.

3. САТАНИСТЫ

Маша почему-то ждала, что ночью увидит сон. И наутро даже припоминала какие-то отрывки из него, но ничего конкретного в памяти так и не всплыло. Она полежала некоторое время на кровати, разглядывая желтые разводы на сером потолке и пытаясь понять, не совершила ли ошибку. Отец больше не звонил, но и единственного короткого разговора в дороге хватило, чтобы посеять в её душе зёрна сомнений. Зёрна, дающие удивительно живучие и бурные всходы.

Справиться с тревогой немного помог звонок от мамы. Телефон залился трелью, как только Маша вернулась в гостиничный номер. Связь, и правда, оказалась отвратительной, и Чёрненькой удалось различить далеко не все слова, но мама, насколько она смогла понять, желала ей удачи. От этого на душе потеплело, и уснула она легко и быстро.

И вот — новый день. Новые тревоги.

Она торопливо оделась и вышла из номера, даже не взглянув в окно. Умылась в единственном на весь этаж душе и отправилась на поиски завтрака. Но на нижней ступеньке лестницы Маша притормозила, решив, что вполне может отложить еду на потом. На ресепшене сидела та же девушка, что и накануне. Могло даже показаться, что она вовсе не уходила со своего поста, но футболка на ней была другая — значит, нашла время и отдохнуть, и переодеться.

— Доброе утро! — приветливо махнула рукой Маша, приближаясь к стойке.

— Доброе! — девушка расплылась в улыбке, довольная, что гостья заговорила первая. — Как спалось? Клопы в Дон не утащили? Это не в том смысле, что тута клопы, мне бабушка так в детстве говорила! Ты только не подумай чего!

— Да я понимаю. — Маша махнула рукой, наклонилась к стойке и перешла на заговорщицкий шёпот: — Слушай, а мне сказали, что тут в Сомове все друг друга знают, это правда?

— Ну-у-у, так-то правда… — замешкалась девушка и быстро добавила: — Кроме приезжих, конечно. Меня, кстати, Лена зовут, вчера-то не сказала.

— А я Маша, приятно познакомиться.

— Ага, я в курсе, заполняла же бумаги. Маша Чёрненькая.

Маша едва не скривилась от сочетания звуков, преследовавших её всё детство и служивших поводом для неиссякаемого потока шуток и острот. «Помойся, станешь беленькая!» Тьфу ты… Но она всё же сумела удержать на лице доброжелательно-серьёзное выражение, словно предлагала Лене посплетничать.

— Скажи, а ты не в курсе ли, где живёт семья Скобеевой?

— Эт училка-то, что парня пырнула? — Лена подалась вперёд и тоже принялась шептать.

— Да, она! У неё же, говорят, муж и сын остались?

Маша ощутила себя девчонкой, шушукающейся во время тихого часа с соседкой по палате.

— У ней да, сын есть. И муж тоже. Олег его зовут. Ну, они тута, в городе остались.

— А где в городе? Мне бы повидаться с ними.

— Так ты и правда приехала в этом деле копаться! — ахнула Лена. — Обалде-е-еть… А ты этот, да? Частный детектив?

Маша помедлила секунду. Неподдельный восторг, загоревшийся в глазах новой знакомой, заставил её соврать:

— Вроде того.

— Обалде-е-еть!.. — Лена окинула Машу взглядом, словно видела её впервые. — Вот это жизнь-то у людей! Обалде-е-еть… А я тута просиживаю целыми днями! Так и жизнь-то вся пройдёт, оглянуться не успеешь…

— Лен! — прервала её Маша. — Так где в городе-то?

— Ой, слушай, я ж не интересовалася нарочно-то, — забормотала Лена. — Это ж как оно будет выглядеть, если я за женатым мужиком-то шпионить начала бы, ну? Так, что все знают, то и я…

Она густо покраснела, так что сразу стало понятно: за мужем учительницы Лена следила, и весьма пристально. Главное было только её не спугнуть, показав свою догадливость. Маша покивала с серьёзным видом.

— Да, это точно, я понимаю. А что все-то знают?

— Ну, в общем, из Сомова он не уезжал никуда. Квартиру сменял только, живёт теперь где-то у хлебозавода, тама. — она махнула рукой, указывая, где именно. — Тама дома стоят старые, их как раз для работников… В общем! Где-то тама он живёт. По Тридцать лет октября пойдёшь и как раз окажешься, где надо.

Маша почесала переносицу, огляделась по сторонам, словно желая удостовериться, что никто не подслушивает, и продолжила:

— Ну, возле хлебозавода-то много домов… А точнее мне никто сказать не сможет?

— Точнее тебе… — Лена вздохнула, словно решаясь, и проговорила ещё тише: — Сестра еёшная, Марина, в больнице медсестрой работает. Ну, то есть, Полинкина мужа сестра. Марина Скобеева.

— Так её сестра или мужа?

— Ну мужа, мужа еёного, говорю же.

— Спасибо! — на этот раз Маша улыбнулась искренне. — Ты очень помогла!

— Да лан тебе, чего уж тама, помогла… Так, чутка указала-то…

Щёки Лены снова залило румянцем, на этот раз явно от удовольствия.

Маша вышла на улицу и с наслаждением вдохнула полной грудью. Её распирало от гордости, радости и злорадства. Всё у неё получалось! Не так уж и сложна оказалась эта работа, как, бывало, приняв на грудь, рассказывал отец. С другой стороны, стала бы та же Лена так откровенничать с мужчиной, в кармане которого лежит красная корочка?

Полюбовавшись на Ленина, замершего с поднятой рукой, Маша огляделась по сторонам и полезла в телефон проверять карту Сомова, предусмотрительно скачанную заранее.

Улица Тридцатилетия октября отходила от площади Ленина и шла перпендикулярно главной дороге, пересекавшей Сомов остров поперёк. Другим концом она упиралась в южный, широкий край острова, а недалеко от тупика от неё отделялось ещё две: улица Красного знамени, на которой и находился хлебозавод, и улица Дзержинского, застроенная жилыми домами. Искать там человека вслепую можно было долго, даже при сравнительно небольшом размере городка. Поэтому Маша свернула налево, перешла улицу Восьмого марта и направилась мимо одного из немногих исторических зданий Сомова, напоминавшего одновременно купеческую усадьбу небольшой высотой и петербуржский доходный дом дикой архитектурой. Никаких вывесок на постройке не наблюдалось, а окна и двери, перед которыми уже густо разрастался кустарник, оказались заколочены.

Быстро щёлкнув камерой телефона, Маша прошагала мимо вычурной постройки и приблизилась к зданию, казавшемуся уродливым близнецом гостиницы. Три этажа, та же изжелта-зелёная краска, облупившаяся на стенах, потрескавшиеся деревянные рамы и пыльные окна. Только вывеска гласила «Больница», да, в отличие от отеля, её окружал невысокий бетонный забор. Маша решила не торопиться. Она прошлась вдоль забора, разглядывая постройку. Со стороны двора больница выглядела примерно так же плохо, как и с фасада. Тень нескольких огромных клёнов, шатрами раскинувших кроны, усугубляла гнетущее впечатление. Позади здания обнаружилась небольшая деревянная пристройка на этаж ниже. На старых досках висела новенькая табличка с золотистыми буквами на чёрном фоне: «МОРГ». От двери, расположенной на втором этаже, вели вниз широкие деревянные салазки, заканчивающиеся площадкой примерно в метре над землёй. Маша передёрнула плечами, взглянув на эту причудливую конструкцию. Ох, не для детей это построено…