Сомов

Валерий Лисицкий

Сомов

ПРОЛОГ

Сомов

Полина постояла перед дверью класса, чтобы успокоиться. Этих детей она не любила. По многим причинам. Но теперь, когда последняя запись была сделана и тайное стало явным окончательно, она их не любила особенно. За трусливое молчание, потакание и безволие.

А ещё она их… побаивалась. Боялась. Не всех, но многих. Почти половину класса.

Полина глубоко вдохнула. Медленно выдохнула. Муж говорил, что ей стоит уволиться. Просто уйти и всё. Ученикам и так плевать на литературу, а его зарплаты бы хватило на троих, если ужаться. Её муж был умным и многое понимал. Не мог понять он только, что довести дело до конца для неё очень важно. Это вопрос принципа. Не все дети в этом классе — чудовища, и ради тех, кто ими ещё не был, она обязана была продолжать.

Собравшись, наконец, с духом, Полина толкнула дверь. Класс притих. Пятнадцать пар глаз уставилось на неё. Она бодро поздоровалась:

— Здравствуйте, дети!

И прижала к груди учебники. Спряталась за ними.

— Драсти… — вяло отозвался кто-то.

Больше никакой реакции. Почти все были на месте после звонка — и на том спасибо.

Полина еле сдержала горькую усмешку. А какие были мечты после института!.. Что она придёт, принесёт этим детям что-то хорошее, научит их видеть красоту, ценить прекрасное! А они? Им не нужна была красота. Им, большей части из них, нужно было совершенно другое. То, информацию о чём она собирала последние полгода. Терпеливо, по крупице. Странный разговор там, долетевший шепоток здесь. Случайно упомянутые имена и даты. Истина выкристаллизовывалась из сплетен и слухов. Ужасная правда, на которую предпочитали годами закрывать глаза. Она напала на страшный след, когда на ветвях деревьев едва пробивались почки. Сейчас листья уже облетали с деревьев…

Полина тряхнула головой. Ученики смотрели на неё. Кто вопросительно, кто с насмешкой, кто с беспокойством. Она усилием воли заставила себя не кусать губы. Вот ещё не хватало. Вместо этого мягко улыбнулась и заговорила:

— Итак. Давайте вспомним, о чём мы говорили на прошлом уроке?

Руку никто не поднял. Как всегда.

— На прошлом уроке мы говорили…

Она уже почти поймала нужный настрой. Почти отрешилась от мыслей о том, что в этом классе есть как минимум три человека, которым уже довелось быть соучастниками убийств. И пусть даже речь шла о собаках, не о людях, но долго ли они будут ограничиваться животными?

— Пошла на хер! — раздался с голос с задней парты.

Полина вздрогнула. Говорившего она узнала сразу: Аркадий Викторов. Её головная боль в последние полгода. Головная боль — и ключик к тайне. Жизнь любит странные шутки.

— Аркадий, я бы вас попросила!

Обращаться к детям на «вы» — правило, которого она строго придерживалась и которое директор считала блажью. Детям, по убеждению Марии Ивановны, требовались строгая дисциплина и жестокие наказания, а не уважительное отношение. Иногда Полине казалось, что всегда чрезмерно ярко накрашенная директриса даже мечтает о розгах. Или об изоляторе, как в «Республике «Шкидт». На худой конец, её бы наверняка порадовала даже возможность лупить учеников линейкой по пальцам… Полина такие взгляды считала дикостью, но Аркаша время от времени напоминал ей, и очень успешно, что вежливость и мягкость легко принимают за слабость.

— Проси. — пожал плечами Аркадий и тут же осклабился: — Проси, соси, потом ещё проси.

Полина поперхнулась на резком вдохе. Была бы у неё в руках розга… Она сжала губы. Напомнила себе, что она — всё ещё главная. Что она учитель. Педагог.

— Аркадий! — голос дрогнул. — Что вы себе…

— Что слышала. Отсоси, потом проси. Слыхала про такое правило? Всё лето за мной бегала, как привязанная. Сука. Хочешь, чтобы я тебя трахнул — так и сказала бы.

Полине остро захотелось резко подняться с места. Захотелось хлопнуть дверью класса и направиться в кабинет директора с просьбой… Нет, с требованием! С требованием созвать педсовет, вызвать в школу родителей нахала, поставить его на учёт, принять меры! Но она прекрасно понимала, что ничего этого не случится. Мария Ивановна просто усадит её на стул в углу, как провинившуюся девчонку, и будет говорить. Говорить вещи, жгущие сильнее оплеух. О её полной профнепригодности. О глупости. О неспособности внушить детям страх, а значит, и уважение. Пьющий отец Аркадия просто-напросто повторит фразу своего сынишки, когда она попросит его подойти для разговора. Или выкинет с участка за шкирку, если будет не в духе.

Но и спускать грубость она не собиралась. Резко поднявшись, Полина прошла через класс и остановилась у парты Аркадия. Каблуки звонко щёлкали в тишине. А он поднял на неё глаза и широко улыбнулся. Мерзкий маленький зверёк оскалился.

— Сосать пришла? — поинтересовался Аркадий.

— Ваше поведение недопустимо!

Собственный голос, высокий и резкий, показался Полине жалким и смешным. Краем глаза она заметила, как кто-то из мальчиков достал телефон и направил на неё камеру, но тут же получил мощный подзатыльник от соседа:

— Не снимать, слышь!

Телефон исчез. Ещё несколько рук, потянувшихся к карманам, вернулись на парты. Учителей бы так слушались…

— Аркадий, сейчас мы с вами пройдём к директору!

— Ты сейчас пройдёшь на мой хер своим ртом!

— Аркадий!

Полина хлопнула ладонью по парте. Не сдержалась. Не справилась. Бабушка говорила, что молитва может помочь, когда не хватает сил и нервов, но ошибалась. Хотя Полина и не пробовала толком…

Аркадий вскочил на ноги, словно хлопок по столу был сигналом. Набычился, сгорбил плечи и наклонил голову, как боксёр на ринге.

— Отвали, сука! Последний раз говорю!

— Вы идёте со мной к директору! То, что вы делаете…

Он её ударил. Коротко, без замаха. Просто резко поднял руку и влепил пощёчину. Звук вышел громкий, сочный. Унизительно звонкий. И Полина ответила. Не ударила в ответ, нет, даже в истерике она не смогла бы поднять руку на ученика. Даже на такого ученика. Она толкнула Аркадия в грудь, слабо и неловко, растопыренными пальцами, причинив себе больше боли, чем ему. Но он вдруг заорал, краснея от натуги:

— Вы не имеете права меня бить! Не имеете права меня бить! Не имеете права!

Он бросился на неё движением, наверняка подсмотренным на трансляциях соревнований по смешанным единоборствам. Они все их смотрели. Даже Полинин муж, замечательный, добрый и чуткий — смотрел.

Плечо Аркадия врезалось Полине в живот, выбивая воздух из лёгких. Диафрагма болезненно сжалась. Его ладони ухватили её под колени. Он приподнял Полину в воздух. Новенькая юбка, тесноватая, но такая нарядная, лопнула прямо на ягодицах, очень неприлично и стыдно. Они вместе рухнули на ближайшую парту, опрокинули её и оказались на полу. Подскочили другие ученики, Полину разом ухватило несколько рук, дети потянули её в разные стороны, и одновременно с этим сжимая с разных сторон горячими и неожиданно твёрдыми телами. В животной части Полининого рассудка мелькнуло нечто, отдалённо похожее на сексуальное возбуждение. Почему они такие… Мысль мелькнула и пропала, не успев даже до конца оформиться. Она забилась на полу, пытаясь выбраться из кучи-малы, но давление со всех сторон только возрастало. Кто-то, пользуясь неразберихой, пошарил рукой по её бёдрам и ягодицам. Или, возможно, просто пытался ухватиться поудобнее.

— Полина Юрьевна, остановитесь! — провизжал кто-то из девочек. — Не надо!

Полина растерялась. Её стискивали со всех сторон так сильно, что темнело в глазах. Что не надо? Она пошевелиться-то толком не могла. Ей показалось очень важным объяснить это крикнувшей девчонке, оправдаться, но изо рта вылетело только надсадное:

— М-м-ма…

А потом всё исчезло. Ученики резко расступились. Она осталась одна. Одна, верхом на лежащем в луже крови Аркадии.

В луже крови?!

Полина в ужасе дёрнулась вверх, уставилась на свои руки, заляпанные кровью. Перевела взгляд на лежащего под ней ученика. Вот уж у кого точно темнело в глазах…

— Полина Юрьевна, зачем вы это сделали?! — взвыла та же девчонка. Полине почему-то почудилась насмешка в её голосе.

Что она сделала?! Она сделала…

Аркадий слабо брыкнул ногами. Приподнял руку и попытался ухватиться за карандаш, торчащий из шеи. Пальцы скользили по крови. Он поглядел на неё. Моляще. Недоумевающе. Обвиняюще.

— Нет, ребята, это… Это…

Она обвела стоящих вокруг детей безумным взглядом. Никто не спешил ей на помощь. Даже наоборот, ученики расступились ещё шире. Оставляя её один на один с тем, что она совершила.

Но она этого не делала!

— Полина Юрьевна, ну зачем же вы…

Она уже не смогла определить, кому принадлежал голос. Казалось, что это сказали все дети разом. Полина поползла назад, ещё сильнее мараясь в крови. Откуда же столько крови? Это так и бывает при убийстве? Или она тоже ранена?!

Вот почему она ударила Аркадия карандашом! Она защищалась! Он первый поранил её!

Полина торопливо ощупала свой живот и ноги. Ничего. Никаких ран. Только расцвели на белоснежной блузке алые отпечатки ладоней.

— Полина Юрьна, ну не убивать же его было, в самом деле!..

Полине очень захотелось сказать, что она его и не убивала. Это ведь он напал на неё, она-то ничего ему не делала. Вокруг было столько людей, что она даже не видела Аркадия, не понимала, где он находится! Как она могла причинить ему вред?! Как? Как она могла причинить…

Как она могла?..

Полина подняла перемазанные кровью ладони, прижала их к щекам и протяжно завыла.

0. ТЫ НИЧЕГО НЕ ТЕРЯЕШЬ

Маша пришла последней, как и всегда. Шагнула из-под весёлого весеннего дождя, барабанящего по брусчатке Арбата, под навес кафе, тряхнула зонтом над тротуаром и вошла внутрь, не забыв натянуть на лицо медицинскую маску. Протянула руку хостес, следуя правилам хорошего тона нового времени. Термометр мигнул зелёным, и она тут же стянула маску на подбородок. Бывших однокурсников Маша заметила сразу — не так много времени прошло, чтобы люди изменились. Она шагнула к столу и махнула рукой, рассыпая капли с рукава за воротники:

— Привет!

Над столиком повисла тишина.

— Маша? — тихо произнесла Саша Журавлёва, такая же полненькая и подвижная, как три года назад, когда они выпускались. — Машка!

— О-о-о, Чёрненькая! — раздалось со всех сторон. — Мальвина такая! Ты чего волосы в синий выкрасила, кризис среднего возраста?

Ей живо освободили место, и она села, с наслаждением сбросив мокрую куртку на спинку стула. Возник бардак, какой бывает всегда, когда трезвый человек присоединяется к подвыпившей компании: заговорили все и сразу, посыпались вопросы и шутки. Маша лениво отбивалась: всё нормально, работаю, волосы просто так покрасила, да, всё ещё на мотоцикле, нет, сейчас на метро, нет, пить всё равно не буду.

— Машка молодец у нас. — медленно проговорил Лёша Фролов, уже изрядно окосевший, подперев подбородок кулаком. — И училась хорошо, и не пила никогда. Спортом ещё этим занималась, как его… Дзюдо?

— Карате. — поправила Маша.

— А, точно! — Лёша изобразил нечто, напоминающее магические пассы руками: — У! Ха!

Все рассмеялись, и Саша тут же ткнула его локтем в бок:

— А ещё она тебе нравилась, да?

Лёша на провокацию не поддался, ответив ещё громче:

— Да она мне и сейчас нравится! Жилин, ты как, Машку до сих пор ненавидишь, как в институте? Она вечно перед тобой была!

Никто не воспринял его трёп серьёзно, но Маша почувствовала, что заливается краской. К счастью, подоспела официантка с меню и разговор как-то сам собой перешёл на другую тему. Антон Жилин ответить ничего не успел. Может, он и не собирался этого делать. Чёрненькая с облегчением затихла в уголке, налила себе чай и больше слушала, чем говорила.

Обсуждение блюд из меню перескочило на воспоминания о преподавателях, поставленных и не поставленных зачётах, шпаргалках и совместных выездах на природу. Затем, следуя невероятной логике пьяного разговора, свернуло к особенностям разведения пауков в домашних условиях. Когда же и о пауках все выложили всё, что знали, разговор потёк медленнее и коснулся поездок, гор, туризма… И, наконец, работы.

Маша отползла поближе к спинке стула и постаралась стать незаметной. Манёвр не удался, конечно же. И когда бывшие однокурсники обсудили, что Лёша работает почти за спасибо, ухитряясь при этом содержать жену и ребёнка, Ника Исаева зарабатывает тем же способом, каким в своё время получала зачёты, а Антон Жилин таинственно сообщил, что работает «на телевидении», но отказался говорить, в каком именно шоу, очередь дошла до Маши. Журавлёва тщательно облизала вилку и, словно обвиняла её в чём-то, ткнула зубцами в Чёрненькую:

— Так, Маша! У тебя что с работой?

— Ну, так, — Маша неловко поёрзала на стуле. — Так, ничего особенного.

Фролов, уже посчитавший себя главным неудачником компании, заметно оживился:

— Не-не-не, рассказывай! Ты же у нас главный фанат журналистики была! Книгу хотела написать, этот… Тру детектив?

— Это сериал. — поправила Саша. — «Настоящий детектив». А Маша хотела написать тру крайм, верно?

Чёрненькая кивнула, поджав губы. С мечтой о книге она так и не рассталась.

— Ну, скинешь рукопись старым друзьям?

— Да это… Потом, может. Когда она появится. Пока что-то сюжета подходящего не подвернётся никак.

— Да? — не унималась Саша. — Так, а где ты трудишься-то, раз сюжетов нет? Так хотела в криминал, а сама, небось, журнал «Сад-Огород» пошла?

Кто-то хохотнул: «Сад-Огород» в их компании был шуткой для своих. Скучное место, куда работать пойдёшь разве что от безысходности.

— В «Рыболов-спортсмен»! — попыталась отшутиться Маша, но от Журавлёвой, имевшей хватку питбуля, так просто было не отвертеться.

— Ну так, где, Маш? Тебя нам в пример ставили всё время! Или ты как Антон, стесняешься говорить? Может, вы коллеги с ним?

— Я… В общем, в маркетинге. Тексты пишу.

— Типа… — Фролов поводил рукой в воздухе. — Типа как этот их, в какой-нибудь журнал профессиональный? «Вестник маркетинга»? Ну, если место тёплое, то…

— Типа как копирайтер. Рекламные тексты.

Над столом повисла тягостная пауза. Маша отхлебнула чаю, чувствуя, что снова краснеет.

— Вот докопалась! — Жилин почти выкрикнул фразу, привлекая к себе общее внимание. — Ну-ка, расскажи лучше о себе! Сашка, твоя очередь!

Рассказ Саши Чёрненькая толком не слушала, только перехватила взгляд Антона и благодарно ему улыбнулась. Тот кивнул головой и улыбнулся в ответ. Тема разговора снова сменилась, и никто больше не вспоминал о работе.

Кроме, как оказалось, Антона. Маша первой ушла со встречи, и он догнал её уже у метро.

— Маш, Маш! Разговор есть!

Чёрненькая вопросительно приподняла бровь, спуская под подбородок уже надетую маску. Они с Антоном никогда не общались по-настоящему близко и не имели даже общих интересов, кроме журналистики. И если бы он пил на встрече что-то крепче зелёного чая, она бы не остановилась.

— Что такое?

— Слушай, ты это серьёзно? По поводу книги. Написала бы, если бы был сюжет подходящий?

Маша задумчиво поглядела на вход в метро. Он что, собирается её жалеть? Кинуть подработку, как унизительную подачку? В учёбе она обскакала его, зато он оказался успешнее в карьере. Почему-то захотелось сказать, что просто шутила, делая вид, что подростковая мечта ещё жива. Попрощаться и уехать домой. Попить чаю с мамой и лечь спать. Провести ленивые выходные, не выходя на улицу. И с понедельника продолжить жить, как ни в чём не бывало. С мыслью о том, что не у всех и не всегда сбываются мечты. С ненавистными «продающими» текстами, недовольными заказчиками, вечными правками, горящими дедлайнами…

— А у тебя что, есть история?

Она отвернулась от входа в подземку, встала лицом к Антону. Он был почти на две головы выше, так что Маше приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Возможно. Ты завтра свободна? Давай встретимся, я тебе кое-что покажу.

— Давай часа в три?

— Давай. Тут же?

— Давай тут же.

Антон кивнул и широко улыбнулся, явно обрадованный её согласием. И Маша подумала, что хорошо бы это не был просто предлог, чтобы встретиться с ней ещё раз. Хотя такая хитрость была бы скорее в характере Фролова…

*

Зайдя в кафе на следующий день, Маша испытала облегчение, увидев, что Антон ждёт не с пустыми руками: рядом с чайником чая стоял миниатюрный ноутбук. Машу кольнула зависть: ей такие игрушки были не по карману… Видимо, работать «на телевидении» было стыдно, но прибыльно.

— Привет! — поздоровалась она, усаживаясь за стол.

Антон приветственно приподнял руку и кивнул. Потом, ловко нажав сочетание клавиш, заблокировал компьютер и отодвинул его в сторону.

— Почему-то думал, что ты не придёшь.

— Почему?

— Не знаю, просто так казалось. Подумаешь, что, мол, какая ещё книга, какой сюжет? Зачем мне это всё?

Чёрненькая хмыкнула. Антон угадал. Такие мысли посетили её, и не раз. Ночью она долго не могла заснуть, размышляя, действительно ли хочет ввязываться не пойми во что ради старой мечты. В жизни ведь не так давно всё наладилось, они с мамой зажили спокойно… К часу дня Маша твёрдо решила, что позвонит Антону и отменит встречу. А в два часа быстро оделась и отправилась на встречу.

— Ну, хорошо, что ты приехала. — Антон улыбнулся и начал, чуть понизив голос: — Слушай, а можно вопрос?

— Конечно.

— Если не секрет, зачем ты в копирайтинг влезла?

Маша вздохнула, но врать не стала.

— Деньги нужны, вот зачем. Подвернулся вариант с хорошей оплатой. Поначалу.

— А у тебя же… — осторожно произнёс Антон, явно прикидывая, не слишком ли далеко он лезет в личные дела другого человека. — У тебя же вроде отец чин какой-то в полиции? Я думал, им неплохо платят.

— Он на пенсии уже. И они с мамой развелись. — сухо отозвалась Маша.

— А, вот оно что. Прости, не хотел задеть.

Маша поглядела на Антона. Он правда выглядел виноватым. Но не объяснять же ему, что так вышло даже лучше и для самой Маши, и для мамы? Тяжелее, но лучше. Поэтому она пожала плечами и ответила просто:

— Ничего, забей. Давай лучше к делу.

— Да, конечно! — с готовностью отозвался Жилин. — Короче… Ты слышала про Сомов?

— Сомов?

Маша нахмурилась. Что-то такое в памяти всплывало. Старая новость, прогремевшая повсюду с полгода назад. Она напряглась, припоминая мелькавшие тут и там заголовки.

— Сомов… А, да, учительница литературы убила ученика прямо на уроке. Да, я слышала. Удивилась ещё, что не было сюжета в этом шоу, как его…

— Во-о-от, тоже смотришь? — расплылся в ехидной ухмылке Жилин, и Маша едва не поперхнулась чаем:

— Так это ты там работаешь?!

— Там, там. — он приложил палец к губам и продолжил тише: — Именно там. Сюжет, кстати, должен был быть. У нас выездная группа туда скаталась, поснимали, поговорили с местными.

— А почему тогда не было? Ничего интересного не нашли?

— Вот, как раз об этом я и хотел поговорить. На, держи.

Он дал Маше один каплевидный наушник с мягким амбушюром, второй надел сам. Повернул ноутбук, передвинув чайник, и запустил видео.

На экране возникло чьё-то бородатое лицо, мужчина смотрел в камеру серьёзно и сосредоточенно. Судя по шарфу и толстой шапке, снимали зимой. Раздался женский голос:

— Гришаня, покажи фокус!

Не меняя выражения лица, Гришаня поднял руки в шерстяных перчатках и изобразил, что отрывает себе большой палец, потом так же серьёзно приладил его обратно.

— Чёрная магия! — воскликнул кто-то за кадром. — Колдун еб…

Раздался едва слышный щелчок.

Картинка резко сменилась. Теперь съёмка явно велась от бедра, видны были только ноги девушки из съёмочной группы и туловище и руки человека, сидящего на грубо сколоченной лавке. В правой руке у него тлела папироса. Обычно так снимают, предварительно уверив собеседника, что камера выключена, если он плохо на неё реагирует. Теперь голос просившей показать фокус звучал иначе, мягко, но настойчиво.

— Полина, учительница. Она убила ученика своего.

— Ась?! — собеседник девушки дёрнулся и тут же откинулся назад, привалившись спиной к бревенчатой стене дома. Стал виден его подбородок, заросший седой щетиной, и без конца шевелящиеся губы. Старик кивнул: — А, енто! Ну, а чаво, слыхал, ага. Убила яво прямо, ага. Да, да, слыхал. И чаво ж?

— Ну, может, что-то вы расскажете об этом? Может, слухи какие-то были?

— А, чаво?! А! Слухи были, ага, да. Убила она яво, вона как. Учительница-то!

— Да это мы знаем! — девушка повысила голос. — А ещё что-то можете рассказать? Наверняка же обсуждали между собой!

— Чаво?! А, так енто, ну, обсуждали, ага. А чаво?

— Ну, когда обсуждали, что говорили-то?!

— Так шо убила она яво, учительница-то ента! У-би-ла!

— Ясно…

Щелчок.

Теперь камера снимала лицо девушки, идущей куда-то по деревенской улочке. По выражению её лица было видно, что прогулкой она не наслаждается.

— Что скажешь, Ксюш?

Вопрос, судя по голосу, задал тот самый фокусник.

— Скажу, что жопа.

— А подробнее?

Вместо ответа девушка глянула в камеру так, что стало ясно: добавить она может только пару ругательств покрепче.

Щелчок.

На этот раз на экране появилось какое-то здание с синей табличкой сбоку от двойной двери. Перед дверями стояла женщина в ярко-красном пуховике до пят. Капюшон она натянула по самые брови, и на лице ярко выделялись только маленькие злые глаза и рот, густо подведённый ярко-алой помадой.

— Я отказываюсь! — твёрдо говорила она. — И снимать внутри школы запрещаю!

— Мария Ивановна, у нас редакционное задание. — так же твёрдо отвечала ей Ксюша, правда, шмыгая носом через каждые два слова. — У нас есть разрешение. Почему вы не хотите нас пустить? Мы просто снимем класс, вот и всё.

— А мне-то что до ваших редакционных заданий? Это что, моя проблема? Я вам говорю: не буду я с вами говорить! Снимать внутри школы вы не будете! Всё!

— Послушайте, это же просто съёмка. Мы хотим посмотреть класс, в котором…

Щелчок.

— Сука!

На этот раз картинка чуть запоздала. Камера повернулась, нацеливаясь на лицо Ксюши. Она поморщилась:

— Да убери камеру, хватит.

— Расскажи, что тут происходит.

Девушка вздохнула, закатывая глаза, но ответила:

— С нами не хотят говорить. Почти вообще никто. А те, кто хотят, несут ахинею. Директор встала в позу, без скандала не разрешит снимать. Жопа, я ж говорю.

— Думаешь, у Славки с Никитой то же самое?

— Надеюсь, нет.

Щелчок.

Ксюшино лицо осталось в кадре, но теперь она улыбалась, озиралась по сторонам и говорила тихим голосом:

— Это гостиница, да? Ага. Сейчас зима. Смотри. Это коридор гостиницы!

Она отвернулась в сторону, вытянула губы, сложенные буквой О, и выдохнула облачко пара.

— Ксюша играет в дракона! — прокомментировал Гриша.

Антон нажал на пробел, останавливая видео.

— Так, ну, тут дальше пока не интересно. Одно и тоже почти.

Маша посмотрела на него, вытащив наушник из уха, пока он закрывал один видеоролик и запускал другой.

— Ну и что? Понятно, что не хотят говорить. Городок маленький, слухи не нужны никому.

— Это верно, верно. Смотри вот что.

Антон вновь запустил видео, и Маша сосредоточилась на экране.

На этот раз перед камерой оказался подросток. Он смотрел на стоящую перед ним девушку, сложив руки на груди, и говорил монотонно:

— Полина Сергевна распсиховалась почему-то, бросилась на Аркашку, мы не успели ничего сделать. Помочь не успели, вот. Всё быстро произошло.