Первый эскиз новой жизни

— А вдруг нет? — тихо спросила Алиса. — Я больше не могу, Коля. Я не могу так жить. Если есть хоть один процент, что это правда... я должна попробовать.

Коля долго смотрел на нее. Потом вздохнул:

— Хочешь, я с тобой пойду?

— Туда только по спискам, — Алиса покачала головой. — И потом, если я приду с охраной, это будет как недоверие. Я пойду одна.

— Алис...

— Все будет хорошо, Коля. Правда.

Она сама не верила в то, что говорит. Но выбора не было.

В пятницу вечером она надела единственное более-менее приличное платье черное, скромное, купленное еще дома на выпускной. Долго смотрела на себя в зеркало. Темные круги под глазами, впалые щеки, тусклые волосы. Она похудела за последние недели так, что платье висело мешком.

— Ну и ладно, — сказала она своему отражению. — Главное — перемирие.

Адрес вел в элитный дом в центре. Викина квартира оказалась на седьмом этаже, с консьержем и лифтом с зеркалами. Алиса поднялась, позвонила.

Дверь открыла Света.

— О, явилась, — сказала она с какой-то странной улыбкой. — Заходи, Лучница. Тебя уже заждались.

Из квартиры грохотала музыка. Басы долбили так, что вибрировали стены. Алиса вошла. Квартира была огромная. Дорогая. Дизайнерский ремонт, кожаные диваны, барная стойка, на стенах — постеры современных художников. Везде толпились люди. Человек пятьдесят, не меньше. Знакомые лица — с потока, с других курсов, с архитектуры. Кто-то пил, кто-то танцевал, кто-то просто сидел на полу и курил что-то пахучее. В центре зала, на огромном диване, восседала Вика. Увидев Алису, она расплылась в улыбке.

— О, Лучница! Пришла! А я уж думала, ты струсишь. Иди сюда, не бойся.

Алиса подошла. Вокруг зашептались, но Вика шикнула на всех:

— Тихо! Это моя гостья. Сегодня мы все друзья. Правда, Лучница?

— Правда, — тихо сказала Алиса.

— Ну и отлично! — Вика хлопнула в ладоши. — Света, налей нашей гостье выпить. Самого лучшего. Расслабься, Алис. Ты среди своих.

Света сунула Алисе в руку высокий бокал с чем-то сладким и очень крепким.

— Пей давай, — сказала она. — За новый мир.

Алиса выпила. Жидкость обожгла горло и разлилась теплом в желудке. Стало чуть легче.

Музыка гремела. Кто-то дергал ее за руку, звал танцевать. Алиса отнекивалась, но улыбалась. Вика была сама любезность. Подходила, спрашивала, как дела, комментировала музыку, представляла каким-то людям, чьи имена Алиса не запоминала.

— Видишь? — шепнула Карина, оказываясь рядом. — Я же говорила. Все будет хорошо.

Алиса кивнула и позволила налить себе еще. Через час она перестала чувствовать время. В голове шумело, мысли путались. Кто-то снова дал ей бокал, она выпила. Потом еще. И еще. Она помнила, как танцевала. Как кто-то кружил ее, как смеялась, как вдруг стало легко и свободно. Впервые за долгие месяцы.

Потом музыка стала громче. Или тише? Она не понимала. Потом она оказалась сидящей на диване. Рядом были какие-то парни. Они что-то говорили, но слова расплывались.

— Алиса, — услышала она голос Вики. — Ты как? Нормально?

— Нормально, — ответила она. Или подумала, что ответила.

— Слушай, мы тут игру классную придумали, — голос Вики был близко, у самого уха. — Все играют, весело. Хочешь?

— Хочу, — кивнула Алиса. Ей хотелось, чтобы все были добрыми. Чтобы все закончилось.

— Тогда раздевайся, — сказала Вика.

Алиса заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Что?

— Игра такая, — Вика улыбалась. Своей обычной улыбкой. — Кто снимет с себя больше вещей, тот выиграл. Приз — бутылка шампанского. Давай, Лучница, не подведи. Ты же хотела быть своей?

Вокруг засмеялись. Много голосов. Много лиц, расплывающихся в тумане.

— Я не... — начала Алиса.

— Да ладно, не ломайся, — Света дернула ее за рукав. — Все свои. Мы тоже будем раздеваться. Правда, девчонки?

Кто-то закивал. Кто-то засвистел. Алиса попыталась встать, но ноги не слушались. Мир качался.

— Давай, Лучница, — голос Вики стал жестче. — Ты пришла мириться — мирись. Покажи, что ты не чуждая.

Чьи-то руки потянули платье. Алиса хотела закричать, но из горла вырвался только слабый хрип.

— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Ой, да ладно, — Света засмеялась. — Не стесняйся. Тут все свои.

Платье поползло вверх. Алиса попыталась отбиваться, но руки были ватными. Кто-то держал ее за запястья. Кто-то смеялся. Кто-то снимал на телефон.

— Какая грудь... Ой, ну смешно, — комментировала Вика. — Лифчик бабушкин, с кружавчиками. Из Песчаного, да?

Вспышки. Щелчки затворов камер.

— А теперь трусы и лифчик, — скомандовала Вика.

— Нет, — Алиса дернулась, пытаясь прикрыться руками. — Нет, пожалуйста, нет...

— Держите ее крепче, — лениво сказала Вика. — Чего вы как слюнтяи?

Чьи-то грубые руки рванули последнюю одежду. Холод. Воздух на голой коже. Вспышки. Смех. Десятки глаз, смотрящих на ее тело.

— Ого, — чей-то пьяный голос. — А она ничего, кстати.

— Заткнись, — Вика. — Страшная как смерть. Просто для коллекции сойдет.

Алиса лежала на диване, голая, прикрываясь руками, и смотрела в потолок. Люстра кружилась. Голоса звучали как сквозь вату.

— Сфоткайте ее в полный рост, — командовала Вика. — И в профиль. Для истории.

Щелк. Щелк. Щелк.

— Отпустите, — прошептала Алиса. — Пожалуйста, отпустите.

Никто не слышал. Или всем было все равно. Потом кто-то кинул в нее платьем.

— Одевайся, Лучница. Наигрались. Свободна.

Она дрожащими руками натянула платье. Пальцы не слушались, молния не застегивалась. Кто-то засмеялся. Она встала. Ноги подкосились. Чья-то рука поддержала, а потом грубо толкнула к двери.

— Вали отсюда. И не вздумай рыпаться. Если хоть слово кому — фото пойдут во все группы. Поняла?

Алиса обернулась. Вика стояла в центре комнаты, окруженная своей свитой, и улыбалась. Та же улыбка. Довольная. Сытая.

— Ты... — начала Алиса.

— Я предупреждала, Лучница, — перебила Вика. — Дима — не твой. И вообще, ты здесь никто. Теперь у нас есть доказательства. Так что будь хорошей девочкой и сиди тихо.

Алиса вышла в коридор. Лифт. Улица. Холодный ночной воздух, ударивший в лицо. Она шла, не разбирая дороги. Ноги несли сами. Мимо проносились машины, кто-то кричал вслед, но она не слышала. Она шла и смотрела перед собой пустыми глазами. Внутри ничего не было. Стыд придет потом. Боль придет потом. Сейчас была только ледяная пустота и одно слово, стучащее в висках: «Сломали».

В общежитие она вернулась под утро. Лиза спала. Таня в наушниках, как всегда. Алиса разделась, залезла под душ и включила ледяную воду. Стояла под струями, пока кожа не посинела. Потом легла на кровать лицом к стене и закрыла глаза. В телефоне, который она не включала, уже были сотни уведомлений. Фото разлетались по чатам. Но ей было все равно.

Глава 15. Звонок маме

После той ночи Алиса перестала существовать. Она ходила на пары, потому что надо. Садилась на свое место, потому что так принято. Смотрела в доску, потому что там что-то писали. Но внутри была пустота. Абсолютная, черная, вымораживающая.

Она не ела. Не потому, что не хотела — просто забывала. Желудок сжался и перестал подавать сигналы. Она не спала. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока за окном не начинало светать.

Фото разлетелись. Она знала это, даже не заходя в интернет. По взглядам в коридоре. По шепоту за спиной. По тому, как парни теперь смотрели на нее — не с презрением даже, а с каким-то липким, брезгливым любопытством. Как на вещь. В групповых чатах ее отмечали в новых постах. Кто-то сделал мем из ее фотографии. Кто-то написал: «Лучница теперь без перьев. Полная версия в личку за 100 рублей».

Она удалила все приложения. Выкинула сим-карту. Купила новую, чтобы не видеть уведомлений. Но фотографии остались. Они жили своей жизнью. Пересылались, сохранялись, комментировались. Алиса знала: это навсегда.

Прошло три дня. Или четыре. Она потеряла счет. Коля приходил, садился рядом, что-то говорил. Она кивала, но не слышала. Он тряс ее за плечи, заставлял пить воду, есть бутерброды. Она подчинялась механически, как робот.

— Алис, ну пожалуйста, — умолял он. — Ну не молчи. Скажи хоть что-нибудь. Я пойду в полицию. Я пойду к ректору. Я их всех...

— Не надо, — сказала она впервые за долгое время. — Бесполезно.

— Но они же...

— Коля, уйди. Пожалуйста. Я хочу одна.

Он уходил. Возвращался через час. И снова уходил.

Алиса сидела в библиотеке, в самом дальнем углу, где никто не ходил. Смотрела в стену и думала. Думала о том, что мама была права. Москва — злой город. Что она не справилась. Что она слабая, глупая, провинциальная. Что Вика выиграла. Что жить больше незачем.

В пятницу вечером телефон зазвонил. Алиса посмотрела на экран. Мама. Она смотрела на фото мамы — улыбающаяся, в платке, на фоне их маленького домика — и чувствовала, как внутри что-то разрывается. Она хотела ответить. Хотела закричать в трубку: «Мама, забери меня отсюда! Мама, они меня убили! Мама, я больше не могу!» Она нажала на ответ.

— Алло, доченька! — голос мамы был радостным, звонким. — А я тебе звоню, звоню, а ты не берешь. Уже волноваться начала. Как ты там?

Алиса открыла рот. И не смогла произнести ни слова.

— Алиса? Ты чего молчишь? Слышно меня?

— Слышно, — выдавила она. Голос сел, охрип.

— Что с голосом? Простыла? Я же говорила, одевайся теплее. В Москве ветра, не то что у нас.

— Не простыла. Все нормально.

— Ну и хорошо. А я чего звоню — папа привез с рынка яблоки, такие вкусные. Я думаю, может, посылку тебе собрать? Сухофруктов, орешков? Ты же там, поди, полуфабрикатами питаешься.

— Мам... — Алиса зажмурилась. — Мам, я...

— Что, доченька?

Слова застряли в горле. Как их сказать? Как объяснить, что ее раздели, сфотографировали голой и выложили в интернет? Что одногруппники шарахаются, как от чумы? Что жить не хочется?

— Я... скучаю, — выдохнула она.

— И мы скучаем, родная. Но ты же у нас умница, ты справишься. Учеба же хорошая? Преподаватели хвалят?

— Хвалят.

— Ну вот видишь. А с ребятами как? Подружилась?

Алиса закрыла глаза. Перед глазами встали лица. Вика, улыбающаяся. Света, срывающая одежду. Карина, отводящая глаза. Парни с телефонами.

— Подружилась, — сказала она.

— Ну и славно. Ты главное не стесняйся, будь проще. У нас вон я на заводе тоже сначала со всеми не ладила, а потом ничего, притерлись. Главное — характер показывать. Чтобы знали, что ты не тряпка. Терпи, дочка. Ты же взрослая уже. Учись выстраивать отношения.

— Терпи, — повторила Алиса.

— Да. Все через это проходят. И ничего, живы-здоровы. Ты у меня сильная, я знаю.

Алиса смотрела в стену библиотеки. Серую, облупившуюся, с надписями, оставленными студентами. Кто-то написал маркером: «Все будет хорошо».

— Сильная, — повторила она.

— Ну все, доченька, целую. Ты кушай хорошо, не экономь. Деньги пришлем. Как будут, так сразу. Любим тебя.

— Я вас тоже, мам. Пока.

Она нажала отбой и долго сидела, глядя на погасший экран. Терпи. Будь проще. Выстраивай отношения.

Мама не знала. Мама не могла знать. Мама думала, что дочка в безопасности, в хорошем университете, среди хороших людей. Мама верила в светлое будущее.

Алиса убрала телефон в карман. Замок щелкнул где-то глубоко внутри. Последняя дверца, за которой еще теплилась надежда на спасение, захлопнулась. Она не расскажет. Никому. Она сама справится. Или не справится — какая разница?

В общежитие она вернулась поздно. Лиза красила ногти и даже не подняла головы. Таня в наушниках смотрела в ноутбук. Алиса легла на кровать, лицом к стене. В кармане завибрировал телефон. Новое сообщение. Она не стала смотреть. Знала, что там. Очередное фото, очередной комментарий, очередная гадость.

Она закрыла глаза. В голове крутились мамины слова: «Терпи, дочка. Ты же взрослая». Взрослая. Взрослые не плачут. Взрослые не жалуются. Взрослые терпят. Она будет терпеть. Сколько сможет.

Глава 16. Невидимка

После того звонка что-то сломалось окончательно. Алиса перестала вставать по утрам. Не то чтобы она решила не ходить на пары. Просто в понедельник утром она открыла глаза, посмотрела на серый потолок общежития, на свет, пробивающийся сквозь грязное окно, на Лизу, которая красила ресницы перед зеркалом, и поняла: не могу.

Она просто не могла заставить себя подняться. Тело стало ватным, тяжелым, будто налитым свинцом. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Даже дышать было трудно. Она закрыла глаза и провалилась обратно в сон.

— Ты что, спишь? — голос Лизы пробился сквозь пелену. — Пары через час.

Алиса не ответила.

— Ну и оставайся, — Лиза пожала плечами и вышла, хлопнув дверью.

Алиса осталась одна. Лежала, глядя в стену, и слушала тишину. Где-то за стеной гремели ведра уборщицы. В коридоре кто-то кричал: «Ленка, пожрать дай!». Жизнь шла своим чередом. Мимо нее.

Она снова закрыла глаза. Во вторник повторилось то же самое. И в среду. Коля названивал, писал, стучался в дверь. Алиса не открывала. Лежала, глядя в потолок, и слушала, как он кричит за дверью:

— Алис! Алиса, открой! Я знаю, что ты там! Ты хоть ешь что-нибудь?

Она молчала. Потом его голос стихал. Он уходил. Возвращался через несколько часов. Снова стучал. Снова кричал.

— Алис, ну пожалуйста! Я не уйду!

Она не открывала. Он уходил. В четверг она попыталась встать. Голова закружилась так, что пришлось ухватиться за стену. Ноги подкашивались. В зеркале напротив она увидела чужое лицо — осунувшееся, серое, с темными кругами под глазами и запекшимися губами.

— Это я? — спросила она вслух.

Зеркало не ответило. Она добрела до кухни, налила воды из-под крана, выпила. Желудок скрутило спазмом. Она согнулась над раковиной, но вырвать было нечем. Вода. Последние три дня она пила только воду. На столе в кухне кто-то оставил недоеденную булку. Алиса взяла ее, откусила кусок, прожевала с трудом. Еда показалась безвкусной, как картон. Она вернулась в комнату и снова легла.

В пятницу в дверь постучали. Не Коля — стук был другой, уверенный, требовательный.

— Алиса, открой. Комендант.

Она не шевельнулась.

— Алиса, я знаю, что ты там. Если не откроешь, вызову охрану и взломаем дверь. У тебя есть три минуты.

Она встала. Медленно, держась за стены, подошла к двери. Открыла. На пороге стояла женщина в строгом костюме — комендант общежития, та самая, которую все боялись. За ее спиной маячила баба Зина с вахты.

— Так, — комендант окинула Алису взглядом с ног до головы. — Ты на занятия ходишь?

— Нет, — сказала Алиса. Голос прозвучал хрипло, чуть слышно.

— Почему?

Алиса молчала.

— Я спрашиваю: почему ты не ходишь на занятия? Уже неделя пропусков. С факультета звонили, интересуются. Давай объясняй.

— Я болею, — сказала Алиса.

— Чем болеешь?

— Не знаю. Просто болею.

Комендант смотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом перевела глаза на комнату — на неубранную кровать, на пустые бутылки из-под воды, на грязную одежду, разбросанную по полу.

— В общем так, — сказала она. — Даю тебе три дня. Если за три дня не принесешь справку от врача, что ты болеешь — будешь отчислена за прогулы. Ясно?

— Ясно, — кивнула Алиса.

— И приберись здесь. Свинарник развели. Соседи жалуются.

Она развернулась и ушла. Баба Зина задержалась на секунду, посмотрела на Алису жалостливо, хотела что-то сказать, но только вздохнула и пошла за комендантом.

Алиса закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Справка от врача. Она сползла по двери на пол и долго сидела так, глядя в одну точку.

В субботу пришел Коля. Она не открыла, но он не уходил. Сел под дверью в коридоре и закурил.

— Я знаю, что ты там, — сказал он громко. — И я никуда не уйду. Можешь не открывать. Я тут посижу.

Алиса лежала на кровати и слушала его голос.

— Знаешь, я вчера ходил к Ирине Борисовне, — говорил Коля. — Сказал, что ты болеешь. Она сказала, приноси справку. Я сказал, что справка будет. Вру, конечно.

Пауза.

— Алис, я понимаю, что тебе плохо. Я даже представить не могу, как плохо. Но ты не одна. Я же рядом. Ты только открой.

Тишина.

— Ну ладно. Я посижу тут. Если что — кричи.

Он сидел под дверью до вечера. Иногда говорил что-то, иногда просто молчал. Алиса лежала и слушала его дыхание. Единственное живое напоминание о том, что мир не рухнул окончательно.

Потом он ушел. Сказал, что вернется завтра. Вернулся. И послезавтра тоже. Она не открывала. Учеба перестала существовать. Алиса не думала о проектах, о зачетах, о дипломе. Все это казалось бесконечно далеким, ненастоящим, неважным. Зачем рисовать, если твои рисунки никому не нужны? Зачем стараться, если тебя все равно сломают?

За окном сменялись дни. Солнце — дождь — солнце. Она перестала замечать. Телефон разрядился и лежал мертвым грузом на тумбочке. Коля оставлял еду под дверью — она забирала, когда никто не видел. Ела через силу, без вкуса, только чтобы заткнуть урчание в желудке. Она стала тенью. Невидимкой.

В комнату Лиза и Таня заходили редко. Разговаривали шепотом, будто ее уже не было. Иногда Лиза бросала косые взгляды на кровать, где лежала Алиса, и быстро отворачивалась. Может, ей было стыдно. Может, плевать. Какая разница.

На десятый день затворничества Алиса вдруг поняла: она перестала чувствовать время. Она не знала, какой сегодня день недели, число, месяц. За окном было серо — значит, день. Темно — значит, ночь. Иногда она засыпала и просыпалась, и снова засыпала, и снова просыпалась, и не могла отличить одно от другого.

Мысли текли медленно, вязко, как патока. Она думала о доме. О маминых пирожках. О папиных руках, пахнущих бензином. О Ленке и Катьке, которые не пришли на вокзал. О том, как глупо она мечтала о Москве. Она думала о Вике. О ее улыбке. О вспышках камер. О холоде на голой коже. Она думала о том, что, наверное, так и должно было случиться. Потому что слабые всегда проигрывают. Потому что провинциальные мыши не выживают в большом городе. Потому что она сама виновата — надо было быть проще, улыбаться чаще, не высовываться. В какой-то момент она перестала думать вообще. Просто лежала и смотрела в стену.

Коля стучал каждый день.

— Алис, я принес суп. Нормальный, горячий, из столовой. Положил под дверь. Съешь, пожалуйста.

— Алис, сегодня солнце. Ты бы вышла, подышала.

— Алис, я нашел врача. Она придет, если надо. Только открой.

— Алис, я тебя не брошу. Слышишь? Не брошу.

Она слышала. Но ответить не могла. Где-то глубоко внутри, на самом дне, еще теплилась искорка. Та, что заставляла ее когда-то рисовать, мечтать, верить. Но искорка почти погасла. Она лежала и ждала, когда погаснет совсем.

Глава 17. Случайный союзник

На семнадцатый день затворничества Алиса потеряла счет времени окончательно. Она уже не знала, утро сейчас или вечер. Не помнила, когда ела в последний раз. Тело существовало отдельно от сознания — тяжелое, чужое, непослушное. Она лежала на кровати и смотрела в стену. Часами. Днями. Вечностью.

Коля приходил каждый день. Стучал, говорил, оставлял еду. Иногда она забирала. Иногда еда так и оставалась стоять под дверью, пока уборщица не выбрасывала.

На семнадцатый день стук в дверь был другим. Не Коля — тот стучал коротко, нервно, три раза. Этот стук был спокойным, уверенным, но каким-то... осторожным. Как будто человек не хотел напугать.

— Алиса? — голос был незнакомым. Мужским. Молодым. — Алиса, вы здесь? Меня зовут Алексей Дмитриевич. Я веду у вас историю искусств. Помните меня?

Она помнила. Молодой преподаватель, который пытался растормошить аудиторию, который шутил, который... она вспомнила, как Вика сорвала ему лекцию, а он промолчал. Как все они промолчали.

Алиса не ответила.

— Алиса, я знаю, что вы там. Комендант сказала, что вы не выходите уже две недели. Я пришел не ругаться. Просто поговорить.

Тишина.

— Можно я войду? Я один. Честно.

Она не шевелилась. Но почему-то рука сама потянулась к замку. Щелчок. Дверь приоткрылась. Алексей Дмитриевич стоял в коридоре. Молодой, лет тридцати, в простой серой кофте, без пиджака, без официального вида. В руках пакет с продуктами. Увидев Алису, он моргнул, но лицо осталось спокойным.