Урок. Часть I. Падение

Идиллия посмотрела на отца и в очередной раз подивилась тому, как они с мамой непохожи: её всегда удивляло, как два столь разных человека сошлись и, более того, умудрялись жить вместе. Мягкость и внешняя сговорчивость матери так контрастировали с жесткостью и упрямством отца. В его лице легко угадывались чёткие, а не плавные черты: прямоугольный овал лица (благодаря чёрным волосам он хорошо считывался), прямой узкий нос, широкий подбородок и ровные губы. Брови отца походили на чуть покосившиеся крыши домов. Видя их, Идиллия всегда вспоминала о домашнем уюте. Взгляд у отца, несмотря на взрывной нрав, был спокойным. Мягкость зелёных трав в его глазах призывала к отдыху.

Идиллия знала, что пошла не в мать, а в отца, и это отчего-то ей нравилось.

Розалинда понемногу остыла: разговор слишком далеко ушёл от её первоначальных планов, возвращать его в прежнее русло было рискованно и опасно.

Намерено ли или случайно, но Елай Лорса сел именно в ту позу, в которой сидел в кресле, когда Мильва приходила к нему в гости. Женщина почувствовала себя обнажённой и уязвлённой, потому проверила хорошо ли застёгнут высокий воротничок на платье и, убедившись, что все пуговицы на месте, расслабленно вздохнула.

Спустя полчаса гости рассредоточились по интересам и по помещениям.

— Я вас ненавижу, — процедила Мильва сквозь зубы так, чтобы её услышал только мужчина.

— А я думал, вы любите пить чай в моём присутствии, — в тоне Елайя прослеживались саркастические нотки.

Мильва фыркнула и ушла в другую комнату.

Идиллия, которая весь праздник с интересом наблюдала за мистером Лорса, не слышала диалога, но мизансцена подсказала, что, во-первых, миссис Илиас собеседника не жалует, во-вторых, между ними произошло нечто большее, чем было официально озвучено.

— Почему вы решили, что меня позовут петь? — она подсела к Елайю.

— Миссис Тиберг знает, что сыграть на инструменте смогут многие присутствующие, а вот спеть — нет.

— Но меня позвала… — начала Идиллия, но осознала правоту собеседника и продолжать фразу не стала. — Но зачем она вытащила меня из малой гостиной?

— Возможно, беспокоилась. Ведь ваша мать — её подруга. Или, — Елай посмотрел на миссис Вои, — указание дал другой человек.

Идиллия проследила взгляд и улыбнулась: мама всегда умудрялась командовать семейством незаметно для окружающих.

Мягкие овал лица, почти идеальный овал, дугообразные брови, мягкие губы, мягкие непослушные завитушки, которые Идиллия умудрилась не унаследовать, мягкий взгляд, мягкий голос, — окружающие воспринимали Жуль Вои, как очень милого, сговорчивого и доверчивого человека, но дочь прекрасно знала об истинном нраве матери. Да, Жуль Вои была и добра, и мила, и сговорчива, и доверчива, но в меру. Если же обстоятельства или человек задевали её интересы, или грозили её внутреннему спокойствию, она ощетинивалась и становилась… Нет ни колкой и дерзкой, а по житейски сообразительной, напористой и предприимчивой. Главное, чтобы была цель, а путь к ней она проложит.

— Вполне допускаю, — призналась Идиллия. — Вмешательство Мейбл порадовало меня сегодня. Хоть и косвенно, но она посодействовала краху сплетен, окружающих вас, и избавила меня от пения. — Идиллия слегка поджала губы, так как опять сболтнула лишнее.

— Вы не любите петь?

— Люблю. Но атмосфера сегодняшнего вечера к пению не располагает.

— Вечер довольно мирный, — возразил Елай: ему было интересно услышать, как поёт девушка.

— Вас трудно обхитрить, мистер Лорса. Виновата не атмосфера вечера, а моё внутреннее состояние. Человек поёт с удовольствием тогда, когда хочет, а не тогда, когда его заставляют. Вот где подвох. Вы любите петь?

Елай задумался.

— Скорее свистеть.

— Но это же неприлично! — наигранно возмутилась Идиллия, веселясь при этом.

— Птицы в лесу этого не знают и охотно отзываются на подобный призыв. Надеюсь, мисс Вои, моё увлечение останется секретом.

Идиллия кивнула и тут же попросила:

— Предскажите что-нибудь.

Елай долго молчал и смотрел на неё, потом сказал:

— Боюсь спугнуть удачу. Как думаете, мисс Вои, мне должно повезти?

— Если бы я могла, то посодействовала бы этому.

Взгляд мужчины стал задумчивее, в нём отразилась печаль, но на губах застыла улыбка.

— У меня же есть ещё одно предсказание: теперь мы будем чаще видеться, ведь Тиберги открыли для вас двери многих домов.

Елай понимал, что девушка права, но он не знал, радоваться ему или нет, сможет ли он переступить прошлое, чтобы с лёгким сердцем порадоваться будущему.

Говорят, прошлое — предсказатель грядущего, ведь именно опыт делает людей такими, какие они есть.

Ранним утром, сидя дома у камина, Елай провалился в то время, когда его опыт обогатился, когда он стал тем, кем стал.

Волчонок

— Этот мелкий гаденыш опять куда-то забился, — недовольно крикнул Сид, откидывая в угол толстую палку.

Лысый мужик с мощной челюстью и узким лбом, чем-то похожий на разъярённого быка, громко топая, прошёл из тёмной прихожей с двумя небольшими окнами в тёмную довольно просторную кухню и застыл напротив жены. Казалось, что из его ноздрей вот-вот повалит дым.

— Под сараем смотрел? — спросила жена, быстро орудуя скалкой и поглядывая на чугунную плиту, где варился суп.

Ядла Фуриш, низенькая сухощавая женщина с тонкими русыми волосами, убранными в тугой пучок, злым взглядом и впалыми щеками, несмотря на грозный вид мужа, нисколько его не боялась. Подруга в детстве рассказывала ей историю про кукол на веревках. Дёрнешь за нить, и игрушка скачет, как надо. Ядла могла поклясться, что в её руках было достаточно нитей.

— На коленках ползать охоты нет, — отозвался муж. — Вылезет, получит. Дерзкий сопляк! Ремень отцовский умыкнул. Не ребёнок, а мученье! И зачем ты его приютила? Такому в приюте самое место!

— Мозгами поскрипи и припомни, зачем я его в дом привела, — зло оскалилась Ядла. — Сестрица деньги не мне, а сопляку оставила. Отдадим племянника в приют, ни копейки не получим, а так — доход есть.

— Нам с ним теперь всю жизнь возиться?

— Как только деньги закончатся, проводим родственничка до ворот, а пока пускай живёт. Одно хорошо — хилый он, ест мало.

— Зато под ногами то и дело крутиться. Уши, как лопухи. Не успеешь что сказать, он знает. Сболтнёт где лишнее, что тогда делать будем?

— Этот паразит не дурак. Думаешь он не знает, что за донос получит?

— Дурак, не дурак, а страх крепко меня за грудки держит. — Сид схватился за грудь. — Может, ему язык подрезать? Так покойней будет.

— Своего заведём, так же трепать станешь, так же бояться будешь?

— Свой — это свой, а этот — приблудный! Нашла что сравнивать. Мы с тобой даже не знаем, чей он. Папаша-то до смерти сестрицы твоей так и не показался. Без роду он, без племени. За что я чтить его должен? Глаза страшные и чёрные, как уголь. Взглянет — меня дрожь берёт! Чертёнок мелкий, чтоб на белом свете ему жилось коротко!

— В том-то и проблема, что роду он непростого. Как думаешь, откуда у сестрицы капитал? То папаша от сына откупился. Отсюда и норов у мальца отчаянный: дух силу чует. Пока он не вырос и не окреп, отделаться от него надо. Силы наберётся, нам с ним не совладать.

— Да он против меня — вошь мелкая! Комар-кровопийца!

— Тело с духом не ровняй. Тельце у мальца хилое, а взгляд звериный. Чую в нём силу лютую.

— Нагнала страху! — намеренно презрительно произнёс Сид, а сам осмотрелся в поисках палки, которую недавно бросил в углу. — Дух у него, может, и сильный, а тело погубить — два крепких удара.

— По второму кругу пошли. — Ядла опустила скалку и гневно посмотрела на мужа.

Сид быстро вышел и громко хлопнул дверью.

— Что за бестолковый нрав, — покачала головой жена и вернулась к работе: тесто вышло крутое, никак не хотело поддаваться, да и суп требовал внимания.

Несмотря на то что прошло много лет, Елай помнил этот разговор от слова до слова. Ни тетя, ни дядя не знали, что в тот раз он сидел под полом, и их голоса звонким эхом расходились в гудевшей от боли голове.

Елай пригубил вино, всмотрелся в тёмно-фиолетовую водянистую муть, почувствовал, как по телу пробежала тёплая волна, поставил бокал и перевёл взгляд на огонь, мирно потрескивающий в камине. За этот уют он заплатил дорогую цену. После смерти его ждут все муки и круги ада, если он, конечно, есть, а посему, пока можно, стоит насладиться покоем и комфортом, придаться, пусть не приятным, но полезным воспоминаниям.

Дядя Сид из-под полы торговал алкоголем и оружием. За первое могли посадить года на три — четыре, а вот за второе грозила верная смерть. Вот причина, по которой дядя всю жизнь трясся, как осиновый лист, и боялся ребёнка, который мог его выдать.

Тетя Ядла прикрывала его деятельность, создавая видимость бедных крестьян, живучих непосильным трудом. Вся в делах, заботах, в пыли, грязи, муке́, она никогда не жила в удовольствие. Все деньги, что шли от продажи запрещённого товара, хранились в подполе под деревянным настилом с картошкой.

По иронии судьбы Елай узнал о деятельности дяди по его же вине. Прячась от побоев, он нашёл склад с оружием. Будучи сообразительным ребёнком, Елай никому о находке не рассказал, но и забывать о ней не стал. Тем же способом он отыскал место хранения денег.

Елай не понимал, почему имея приличный доход, тётя приютила его. Неужели это проявление жадности в её гнусной красе? Или же содержание, которое назначила ему мать, было столь велико? Интересно, как бы сложилась его судьба, если бы мать выжила. Стал бы он жизнерадостным и беспечным ребёнком, таким, какими были многие его сверстники? Или же жизнь и судьбу не обманешь? С матерью было всё более или менее понятно, а вот с отцом… С одной стороны, Елайю было любопытно, кто он. С другой, он никогда не жаждал с ним встретиться. Зачем? Закидать упрёками? Глупо. Отомстить? Нет смысла. Усовестить? Бесполезно. Предложить себя в качестве подарка к старости? Смешно. Стать друг для друга опорой? Бредово. Как ни крути, их пути не пересекались.

Елай подкинул в огонь пару чурок и вспомнил, как спас дядю от смерти, забрав из тайника всё оружие. В момент проверки, когда блюстители закона проводили обыск в доме, и в сарае, и в хранилище, дядино лицо столько раз поменяло выражение, что и не счесть. Но Елай помнил их все, так как издалека с упоением смаковал эти изменения. Сначала на лице мужика проступило выражение ужаса, которое перешло в удивление и радость, потом в смятение и опаску, далее последовали растерянность и беспомощность, затем возникло едва сдерживаемое раздражение, догадка, тихий гнев и, наконец, беспомощность.

Сид никогда не узнал, кто разорил его хранилище, но каждый раз изрядно набравшись в кабаке, благодарил проведение за спасение от верной смерти. Чтобы возместить убытки поставщикам, он отдал почти все сбережения. Не узнал Сид и том, кто на него донёс. И это тоже спасло ему жизнь, ведь узнай он об этом, кинулся бы мстить, и это привело бы его к верной смерти. Банда, на которую работал Елай, свидетелей не оставляла.

Елай ярко помнил ещё три сцены из детства, и в настоящий момент они одна за другой пронеслись в голове.

Первая сцена — это момент, когда тётя привела его к себе домой.

Елайя поразил сначала внешний вид дома (одноэтажный, серый и обшарпанный), а потом его скудное убранство. В тёмной прихожей — обувница и вешалка, в кухне — чугунная плита в нише с убранством в виде посуды, буфет тёмного дерева, стол с четырьмя стульями, и лавка с этажеркой, в комнате — шкаф, кровать за ширмой, стол, два стула и два кресла, в коморке с большим окном — сундук. Печь, которая топилась с кухни, располагалась посередине дома так, чтобы все четыре помещения получали тепло.

Они с тёткой прошли в кухню.

— Ты кого в дом притащила? — Сид, который в это время у наслаждением ел кусок мяса, указал подбородком на мальчика, стоявшего рядом с тётей.

— Это Елай — твой племянник. Он теперь будет жить с нами.

— Кто так сказал?

— Сид, тому есть причина, — чуть повысила голос Ядла. — Я тебе завтра всё объясню.

— Иди-ка сюда, малец. — Сид поманил к себе мальчика.

Елай медленно приблизился к дяде.

Тот с размаху ударил его по лицу и, когда тот отлетел к стенке, осипло охнул и взвыл от боли, громко рассмеялся.

— Привыкай к новой жизни, сопляк, и, если ты мужик, не вопи. Не хватало тут ещё с утра до ночи рёв и стон слушать. Уйми этого чертёнка, — обратился муж к жене.

— Вставай, иди за стол, — тетя помогла мальчику подняться и проводила его в кухню. На своё счастье, она не видела глаз племянника, между тем они горели лютой ненавистью. — Вот тебе кусок хлеба с солью. Ужин отменный для того, кто целый день во рту маковой росины не держал.

Елай проглотил слюну, но хлеб не взял.

— Можешь есть, можешь не есть — дело твоё. Я особый стол собирать не стану. Запомни. Не поел вовремя, твои проблемы. Помрёшь с голоду — закопаю под первым попавшемся камнем. Понял?

Елай взял протянутый кусок хлеба.

— И чего старуха помереть вздумала, — в сердцах вырвалось у женщины, но потом она вспомнила про деньги, положенные за мальчишку, и исправилась: — Мать тоже мне! Все деньги себе заграбастала, дочери ни слова не сказала. Вот и считай её родной после этого, — следующую фразу она адресовала Елайю. — Что столбом стоишь? Я тут всю ночь торчать не собираюсь. Если через минуту ужин не съешь, пойдёшь спать голодным.

Племянник откусил кусок и быстро прожевал его. Через минуту от хлеба не осталось и следа.

— Теперь ступай. Когда похолодает, будешь жить в коморке, а пока спи на топчане в сарае. С краю у входа на гвозде тулуп висит. Кинь на доску — вот тебе и матрац. Понял?

Елай прежде не знал, что дети спят в сараях на каких-то топчанах. Да и слово тулуп было незнакомо.

— Что стоишь, как вкопанный? — рассердилась тётка и подтолкнула мальчика к выходу. — Иди уже.

— Я пить хочу, — тихо, но внятно произнёс он.

— Во дворе колодец.

— Зачем ему колодец? — хихикнул Сид. — После дождя в любой луже воды в достатке. Пей — не хочу.

После этой фразы Елай осознал, какая жизнь уготована ему в этом доме. Он вышел.

Колодец стоял шагах в двадцати от дома, если идти по прямой, дальше небольшой огород, дорога и густой лес. По левую сторону от сарая высилась куча дров. За ней просматривались соседние дома, в которых сейчас мерцал тусклый свет.

Первая ночь, которую Елай провёл в сарае, запомнилась навсегда, словно этот момент выжгли в памяти, как клеймо на лбу преступника (об этом чудовищном действии ему читала бабушка). Разница была лишь в том, что он никогда не нарушал закон.

Для ребёнка, привыкшего к чистоте, доброте и заботе, отсыревшее к ночи помещение, показалось зловещим подвалом, ведущим в ад. Елай долго стоял на пороге и, прищурившись, вглядывался в темноту. В углу находился большой квадратный предмет, походивший на диван, рядом впритык приютился низкий то ли пуф, то ли стол. Непонятные очертания неизвестных предметов походили на чёрных призраков, явившихся из загробного мира по заблудшую душу. Мальчик поёжился, прихватил с вешалки первую попавшуюся тёплую одежду, укутался в неё с головой, забрался с ногами на диван, забился в угол и притих. Спать в жутком месте не хотелось. Любые шорохи настораживали и пугали, любой звук с улицы заставлял съёживаться.

Постепенно глаза привыкли к темноте, и невзрачный мир проявился. Серые призраки ожили, длинными руками-щупальцами, сотканными из мрака, потянулись к жертве, зашипели и заскрипели на разные лады, наконец, протяжно завыли, проникли в самые отдаленные уголки души и встрепенули страхи, которые опрокинули сознание в пучину детского отчаянья. Нет ни просвета, ни попытки к сопротивлению, ни желания жить. Апатия. Пустота. Бездна…

Порыв ветра настежь распахнул дверь, та с силой ударилась о стену. Елай вздрогнул — оцепенение исчезло.

Мальчик не хотел вылезать из-под тёплой одежды, но проникший в помещение ветер будоражил и неприятно щекотал не укрытые лицо и ноги.

Чувствую дрожь во всём теле, он подскочил к двери и уже собрался захлопнуть ту, как замер на пороге. Природа приоткрыла занавес и показала одно из своих чудес. Перед взором предстала череда мутно-белёсых теней, которые в одно мгновение расступились и обнажили недосягаемое бездонное звёздное небо, наполненное сверкающими сокровищами. Любой пират был бы безмерно рад заполучить подобное богатство, но ирония заключалась в том, что он вряд ли когда-нибудь узрит его.

Несмотря на неуёмную дрожь, Елай вышел на улицу, раскинул руки и несколько раз вдохнул и покрутился. Млечный путь превратился в резво крутящуюся часовую стрелку, которая не показывала времени.

Белёсая муть, словно чувствуя чрезмерную эйфорию наблюдателя, спрятала от взора свою магическую суть, напомнив о рутинности и суровости бытия.

Елай поёжился, заскочил в сарай, захлопнул дверь, прихватил с вешалки старое шерстяное покрывало, укутался и уселся на прежнее место. Чтобы больше не видеть ночных призраков, сотканных из тревог и страхов, но закрыл глаза и погрузился в убаюкивающие и соблазнительные объятья воображения. Там, в глубинах неизведанного мира, можно быть кем угодно и жить по своим правилам.

Как ни силился Елай, но заснуть в ту ночь он так и не смог. Виноват ли в том был холод или нескончаемые переживания из-за неизвестности, он никогда не узнает, да и знать не хочет. За каких-то жалких шесть-семь часов он отбросил прочь ненужные в этом месте чувства доброты, понимания и отзывчивости, а на их место пустил жесткость, гнев и неприязнь. Так как мальчика в Блэкшире никто не знал, никто не обратил внимание на перемены, на то, что вошёл в сарай один ребёнок, а вышел другой.

Вторая сцена — день рождения Сида.

Тётя Ядла, играя в добропорядочную жительницу провинциального городка, временами позволяла себе побаловаться нажитым добром, но делала она это с опаской, потому закупки к праздникам совершала постепенно.

Тот раз исключением не стал. Неделю тётка гоняла племянника то в одну, то в другую лавку, настаивая на том, что покупать всё в одном месте глупо и неразумно, вдруг торговцы, прознав, что у них завелись деньги, поднимут цены.

К тому времени Елай уже привык к образу жизни родственников, потому просто выполнял поручения, не задавая лишних вопросов. Он был только рад лишний раз уйти из дома и пошататься по улицам Блэкшира.

В среду, в свой день рождения, дядя встал в приподнятом настроении, а потому проигнорировал племянника, чему тот был несказанно рад: получать оплеухи во время еды то ещё удовольствие.

Мужик-здоровяк всё утро изображал примерного семьянина, а потому заставил Елайя делать вместе зарядку. Несколько раз Елай пытался ускользнуть от его наблюдательного взора, но всё впустую. Дядя хватал его за шиворот, встряхивал, ставил на место и говорил:

— Сопляк, когда взрослые чему-то тебя учат, ты должен ловить каждое их слово, а не помышлять о побеге. Будешь дёргаться, проведёшь весь вечер в подполе. Понял?

Елай сжал зубы и послушно проделал серию показываемых дядей упражнений.

— Не будешь заниматься, останешься доходягой, — по-своему подбадривал его Сид. — Ядла, подкинь там ему что-нибудь съестного в честь праздника! — крикнул он жене, возившейся в кухне с мясом.

К обеду подтянулись гости.

За семь лет, проведённых в семействе Фуришей, Елай выучил их окружение досконально.

Итак, лучшим другом Сид считал толстого и жадного Шарги, ведь именно он надоумил заняться подпольным делом. Толстяк же дядю терпеть не мог, видать, оттого и дельце подкинул — хотел подвести под статью, и приходил только чтобы слегка позаигрывать с тётушкой. Роста мужик был среднего, волнистые волосы мыл редко, много болтал и до ужаса боялся любой боли: трясся и от пореза, и от ушиба.

Дальше пришли супруги Заис. Высокий, глупый и смешливый Мед с белёсыми волосами и его злая и капризная жена Герда с копной спутанных рыжих волос, взбитых в подобие причёски.

Затем подтянулась ещё одна странная парочка. В семействе Глостеров на первом плане была развязная смуглая толстушка Делди, а на втором её безэмоциональный бледный муж Гурни.

Елай обрадовался, что в этот день не появилась наглая дылда Берта, которая любила доставать его глупыми и пошлыми шутками, над которыми обязательно надо было смеяться.

— Это наш Елаюшка. Он примерный и послушный мальчик. — Ядла зачем-то в очередной раз представила племянника, словно гости видели его впервые, а потом умело выпроводила его. — Ты ведь хотел сбегать в лавку к старику Волли за хлебом.

Елай еле сдерживался, чтобы не ударить тётку по той руки, что его гладила. У двери Ядла дала ему деньги со словами:

— Попробуй обернуться за час, а лучше за три.

То был случай, когда Елай с удовольствием выполнил просьбу. Была бы его воля, он бы вообще не возвращался.

Но, к сожалению, наступал момент, когда гости уходили. Уставшая тётка, которой предстояла уборка, племянника особо не трогала, а вот изрядно подвыпивший Сид любил подурачиться и позадирать его.

— Паршивец, не слишком ли ты сегодня свободно себя вёл? — накинулся он на Елайя, как только тот переступил порог.

Предчувствуя бурю из-за задержки поставки, о которой напомнил толстяк, Елай предусмотрительно попятился к двери: главное выскочить на улицу.

— Куда собрался? — рявкнул Сид, так как надо было на ком-то отыграться.

Елай, понимая, что не успеет убежать, ринулся в кухню, схватил нож и приготовился к драке.

Сид ошалел. Поза мальчишки, то как он держал нож и прикрывался, походила на позу вояки, закалённого в драках, а не на забитого или беззащитного ребёнка. Но главное было то, как враждебно и остро смотрел племянник. Что за зверь цепной? Эти две детали заставили здорового мужика отступить.

— Ишь, чего удумал, на дядьку с ножом бросаться! Кто ж тебя выучил этому, паршивец?

Елай не двигался с места до тех пор, пока мужик не отошёл на безопасное расстояние. В этого дня он везде и всегда носил с собой нож.

Третья сцена — сцена после встречи с Шакалом. В тот день Елай решил навсегда уйти от родственников.

Он не собирался сообщать тёте и дяде о своём решении, он хотел просто исчезнуть из их никчёмной жизни. Потому наблюдал и ждал подходящего момента, когда о нём забудут или намеренно выгонят. И вскоре такой шанс выпал.

В ранее субботнее весеннее утро Сид во время завтрака заигрывал с женой. Временами случались с ним такие нежные порывы. Ядла же на его потуги не обращала внимания и занималась домашними делами. Эти немые сцены веселили Елайя.

— Ну, может мы с тобой, наконец, сподобимся и заведём своего гадёныша? — Сид чуть приобнял жену и поцеловал её в щёку.

Та передёрнула плечами, высвободилась и презрительно посмотрела на сидящего с другой стороны стола Елайя.

— Я с этим так намаялась, что о своих думать не хочу.

Последовала пауза, а затем комнату сотряс издевательский громкий смех Елайя. Он знал, что за выходку ему влетит, но ничего не мог с собой поделать. Он видел напряжённое лицо тёти, удивлённое дяди, и их недоумение смешило его ещё больше.

— Что ты ржёшь?! — Сид показал племяннику кулак.

— Посмотри на него! Вот благодарность за труд! — хмыкнула Ядла и зло добавила: — Можешь смехом подавиться: ни обеда, ни ужина тебе не видать! — Она покидала в таз грязное бельё и вышла.

Муж подумал и последовал за ней.

— Оно того стоило, — отсмеявшись Елай посмотрел супругам вслед: эти люди никогда не заведут детей, никогда не воспользуются накоплениями, никогда не смогут познать счастье. Эти понятие им чужды, и они невольно будут их отторгать.

Пора.

Елай понимал, что рядом с никчёмными людьми трудно выбиться в люди.

Он осмотрелся. Здесь не было ничего, что хотелось бы забрать. Этот факт позабавил. Более семи лет он провёл у Фуришей, но ничего не нажил. Однако, за это время тётя с дядей нажились за его счёт: Елай вспомнил про содержание, которое ему полагалось и которое благополучно прикарманили родственники. Конечно, они его кормили и поили, но вряд ли выделяемая на пропитание сумма превышала выплаты. Одежду ему покупали лишь по необходимости. На мелкие расходы он зарабатывал себе сам.

Елай залез в подпол, убрал ящик с картошкой, открыл крышку тайника, взял деньги, не так много чтобы хватились, но достаточно для выживания и элементарных трат, и вернул всё на место. Деньги оставил в подполе, но спрятал в другое место.

Сутки Елай бродил по Блэкшеру. Он заглянул в те места, которые доставляли ему радость. В лавку Брода Уилли, где в детстве ему часто подсовывали сладкие булочки, в кабак Торри Блостера, где укрывался от взбешённого дяди и где подрабатывал, чтобы не помереть с голода, в сад старика Куини, где ему позволяли отсыпаться в гамаке и рвать фрукты, прошёлся по набережной, постоял на мосту. Вечером Елай заглянул на кладбище и постоял возле могилы человека, благодаря которому выжил. Литисия Канти быстро приметила в городе неприкаянного и никому не нужного мальчишку и, так как жила одна, частенько прибегала к его помощи. Взамен женщина учила Елайя. Иногда, когда Сид напивался в стельку, оставляла у себя. Елай не вернулся к Фуришам, а зашёл в пустой дом Литисии и остался там на ночь.