На краю севера. Сын, о котором ты не знал

Поднимаю на неё взгляд. Девушка говорит быстро, уверенно – может, с излишним напором но чёрт с ней. Не нравятся мне только её взгляды, которые я начал подмечать ещё в поезде. Такое ощущение, что она какие-то свои планы настроила на эту экспедицию.

Очень надеюсь, что ошибаюсь.

Никакой «романтики» мне точно не надо! Так что пусть будет максимально занята делом.

– Хотите стать координатором жизнеобеспечения лесного лагеря объединённой экспедиции? – уточняю строго.

– Если вы не против, я бы действительно могла этим заняться, – кивает она энергично. – Всё равно кто-то должен следить, чтобы у нас не закончились газ, вода, батарейки... К тому же вам лучше не отвлекаться на бытовые мелочи, когда начнутся работы, Ростислав Александрович, – посылает мне преданный взгляд, который я решаю проигнорировать.

Молчу ещё пару секунд, но потом думаю – ладно. Хрен с ней.

– Хорошо, – киваю наконец. – С этого момента вы отвечаете за жизнеобеспечение лагеря. Вода, питание, бытовые дежурства, мусор, базовая аптечка, зарядка оборудования, связь с водителями по хозяйственным вопросам – всё через вас. Но без самоуправства, Вероника. Если вопрос касается денег, безопасности, доступа к участкам или взаимодействия с людьми, сначала согласовываете со мной.

– Конечно, Ростислав Александрович, – отвечает она слишком быстро и слишком довольно.

Будем надеяться, я об этом не пожалею. В целом она девчонка способная, иначе я не взял бы её в аспирантки. Аккуратная, исполнительная, внимательная к деталям, в экспедиции это можно направить в мирное русло. Главное – держаться от неё на достаточном расстоянии.

К полудню лагерь уже начинает напоминать лагерь, а не свалку с палатками. Появляется место для еды, отдельный угол под оборудование, временный навес от дождя. Когда день переваливает за середину, я наконец позволяю себе остановиться, выпить воды и посмотреть на участок, ради которого мы сюда приехали.

Скалы здесь едва прикрывает земля. По северным меркам почва вроде как не такая уж плохая, но каменистая, и её слой редко превышает несколько десятков сантиметров, а кое-где из-под мха и корней проступает серый камень. Между деревьями густо стелется брусника, уже успевшая покрыться тёмно-зелёными, словно лакированными листочками, а кое-где виднеются ещё совсем крошечные кустики черники. Сами деревья типичны для этого региона – невысокие, искривлённые, словно практически никогда не затихающий ветер и скудная земля постоянно испытывают их на прочность.

Суровая северная красота

– Ростислав Александрович, – снова подходит Вероника, держа в руках телефон и блокнот. – Я хотела уточнить насчёт музея.

– Что именно? – уточняю не слишком доброжелательно.

– Насколько я понимаю, они должны были выделить представителя для взаимодействия с нами, – кидает она взгляд на экран мобильного. – Но с их стороны пока никто не связался. Я проверила почту, общий чат, телефон, который был в письме администрации, – ничего. Такое ощущение, что не слишком-то они торопятся идти нам навстречу, – добавляет слегка презрительно.

Ох уж это академическое высокомерие к людям, которые работают «где-то там, на местах». Некоторые молодые специалисты снобистски полагают, что в провинции по умолчанию хуже понимают, что происходит с памятниками, чем приезжие исследователи с кафедры.

Собственно, Игорь говорил мне о том же.

Но нет смысла сразу настраивать против себя местных. А если говорить с ними таким тоном, который сейчас позволила себе аспирантка, ни о каком нормальном взаимодействии речи у нас не будет.

– Осторожнее с оценками, Вероника, – говорю спокойно, но достаточно жёстко. – Мы только приехали и ещё ни с кем не познакомились. Местный музей не обязан бегать вокруг нас с первой же минуты.

– Я не это имела в виду, – девушка как будто чуть краснеет.

– Надеюсь, – качаю головой.

На этом можно было бы закончить разговор, но проблема-то никуда не делась. Мне самому совершенно не хочется сейчас заниматься знакомством с музейными сотрудниками, улыбаться, объяснять очевидное, выслушивать опасения и убеждать людей, что мы не собираемся разнести их территорию к чёртовой матери ради пары сомнительных линий на камне. Возможно, нам повезёт и представитель музея окажется нормальным специалистом. Возможно, даже поможет. Но опыт подсказывает, что рассчитывать на идеальный вариант не стоит.

– Свяжитесь с ними сами, – говорю после паузы. – Позвоните в музей, представьтесь координатором лагеря от нашей экспедиции и договоритесь о встрече. Нам нужно понимать, с кем мы работаем и какие у них требования.

Вероника мгновенно оживляется.

– Хорошо. Я могу взять это на себя полностью?

– В пределах разумного, – говорю твёрдо. – Договариваетесь о встрече, уточняете контакты, передаёте список наших текущих потребностей и слушаете, что скажут они. Никаких обещаний, никаких споров о методике, никаких обсуждений зоны работ без меня. Главное – чтобы нам не начали вставлять палки в колёса ещё до начала сезона.

– Поняла, – делает она пометки в блокноте.

– И ещё, Вероника, – добавляю построже, – не надо разговаривать с ними так, как будто они нам мешают одним фактом своего существования.

– Я правда не это хотела сказать, Ростислав Александрович, – на этот раз девушка краснеет сильнее.

– Вот и прекрасно.

– Я свяжусь с ними сегодня, – кивает она.

Глава 9

Дарья

В школу я прихожу на следующий же день после разговора с Виктором Семёновичем, решив последовать совету и попробовать «наладить отношения и прекратить воевать»... что бы это ни значило.

Вообще-то мне ужасно не хочется. Даже утром, собираясь на работу, убеждаю себя, что не стоит рубить с плеча – сначала нужно успокоиться, подождать, дать эмоциям улечься. Но чем дольше думаю о вчерашнем разговоре с Ниной Николаевной, тем сильнее понимаю, что не могу.

Сейчас речь идёт о Платоне. Когда дело касается моего сына, я превращаюсь в фурию. И я готова была бы переступить через себя ради чего угодно. Но отдавать своего ребёнка на растерзание комиссии не собираюсь! Или как минимум сделаю всё возможное, чтобы это прошло максимально безболезненно.

Тамара Павловна оказывается у себя в кабинете. Секретарь, видимо, была готова к моему визиту, потому что даже не пытается выяснять цель прихода и сразу предлагает пройти.

Директор поднимает на меня взгляд, когда я открываю дверь.

– Дарья Сергеевна, здравствуйте, – произносит так приветливо, что мне сразу становится не по себе. – Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь.

Не люблю я такую вежливость. Лучше откровенно неприязненный, но честный разговор, чем неискренние улыбочки. А от Тамары Павловны искренности не дождёшься. Стоит только вспомнить, что раньше я для неё была «Дашенька» с максимально снисходительной интонацией. Это уж потом мы перешли на полностью формальное общение.

– Спасибо, – всё-таки решаю не нагнетать заранее и присаживаюсь напротив.

Женщина складывает руки на столе и смотрит на меня с приторно-доброжелательным выражением лица.

– Я так понимаю, речь пойдёт о Платоне? – спрашивает заботливо.

– Да, – киваю сухо.

– Нина Николаевна уже рассказала вам о нашей обеспокоенности?

Вот ведь формулировка... «Нашей обеспокоенности»! Как будто речь идёт о тяжело больном ребёнке!

– Если вы имеете в виду рекомендацию пройти комиссию, то да, рассказала, – произношу ровным тоном.

– Дарья Сергеевна, я очень надеюсь, что вы правильно нас поняли, – Тамара Павловна слегка наклоняет голову. – Никто, конечно, не ставит Платону никаких диагнозов! И не считает его ненормальным ребёнком! Речь идёт исключительно о рекомендации обратиться к специалистам.

– На каком основании?

Спокойно, Дарья, говорю себе. Спокойно. Делу не поможет, если ты тут взорвёшься.

– На основании наблюдений педагогов, – тут же отвечает директор.

– Каких именно наблюдений?

– Платон очень умный мальчик, – переплетает пальцы Тамара Павловна, смотрит на меня. – Способный, любознательный, развитый. Но у педагогов вызывают вопросы некоторые особенности его поведения.

– Например?

– Например, трудности социализации.

Я едва не усмехаюсь. Ну конечно. Самый любимый довод абсолютно всех.

– Простите, у него есть проблемы с одноклассниками? – спрашиваю, всё ещё стараясь держаться в рамках. – Его обижают? Или он кого-то обижает?

– Ну, насколько мне известно, никаких серьёзных эпизодов в последнее время не было, – качает головой она.

– Тогда в чём именно выражаются трудности социализации? – пожимаю плечами. – Я действительно не понимаю.

– Платон предпочитает общение со взрослыми, – говорит Тамара Павловна после паузы.

– Это что, запрещено? – поднимаю брови. – Как умные образованные взрослые, с которыми он общается, могут плохо повлиять на ребёнка?!

– Дарья Сергеевна, вы воспринимаете всё слишком эмоционально, – вздыхает директор. – Школа обязана обращать внимание на развитие детей. Если ребёнок демонстрирует определённые поведенческие особенности, мы должны рекомендовать семье обратиться к специалистам.

– То есть мой сын слишком много читает и интересуется учёбой сверх школьной программы – и поэтому его нужно обследовать?!

– Вы опять утрируете, – всплёскивает она руками.

– Нет, я пытаюсь понять вашу логику, – цежу сквозь зубы. – И не вижу её!

Тамара Павловна смотрит на меня несколько секунд, потом снова улыбается.

Господи, до чего же неприятная улыбка...

– Дарья Сергеевна, ПМПК не является наказанием, – говорит так, как будто объясняет слабоумной. – Это возможность получить квалифицированное мнение специалистов. Иногда детям требуется дополнительное сопровождение, индивидуальный подход или рекомендации психологов. Всё это делается исключительно в интересах ребёнка. А Платон воспитывается в неполной семье... за такими детьми всегда присмотр нужен.

Ну разумеется. Не могла не ткнуть меня в это. Молчу, потому что понимаю – нет, ничего у нас не выйдет. Этот её тон – «я лучше знаю, что нужно твоему ребёнку, а ты дура, которая в подоле принесла, и воспитывать сына не умеешь».

– То есть вы на полном серьёзе считаете, что Платону нужна комиссия, – подвожу итог нашей занимательной беседе.

– Я считаю, что любой ответственный родитель хотя бы выслушает мнение специалистов, – выдаёт Тамара Павловна.

Потрясающе. То есть, если я отказываюсь – то автоматически перестаю быть ответственным родителем. Надо отдать ей должное – всегда была манипулятором трёхсотого уровня.

– Спасибо за заботу, – выговариваю, поднимаясь. – Но решение относительно моего сына буду принимать я. В конце концов, по закону именно родитель несёт всю ответственность за ребёнка. А не школа.

– Разумеется, – кивает она всё с той же приторной вежливостью. – Никто у вас этого права не отнимает.

Разговор явно закончен – и абсолютно точно бесполезен. Тамару Павловну с её правильными формулировками совершенно невозможно прижать к стенке хоть чем-нибудь конкретным. Она словно заранее подготовилась к каждой моей фразе. ПМПК не наказание, школа заботится о ребёнке, специалисты подскажут, как лучше выстроить образовательный маршрут, а ответственная мать, разумеется, не должна отмахиваться от помощи, которую ей так великодушно предлагают.

Киплю я до самого вечера. А потом всё временно отходит на задний план, потому что на пороге квартиры воздвигается Платон – мокрый до такой степени, как будто через реку не шёл по мосту, а плыл вместе с рюкзаком. Штаны хоть выжимай, кроссовки хлюпают при каждом шаге, куртка тоже сырая, тёмная чёлка прилипла ко лбу и выражение лица такое виноватое, что даже желание ругаться слегка тухнет.

– Платон, – произношу максимально спокойно, хотя хочется орать, – пожалуйста, скажи мне, что ты просто попал под дождь, а не полез к воде, забыв обо всём на свете.

Глава 10

Дарья

Платон виновато моргает, переступает с ноги на ногу, и из одного кроссовка при этом раздаётся такой выразительный хлюп, что мне даже объяснений почти не требуется. Судя по выразительному молчанию, он сейчас пытается подобрать формулировку, которая не будет звучать совсем уж ужасно, но у него, разумеется, ничего не выходит. Сын вообще не умеет врать, да и уклоняться от ответа получается у него примерно так же плохо.

– Мы с Тейво упали в речку, – сообщает наконец Платон очень тихо, но при этом с таким видом, как будто честность должна хотя бы немного смягчить обстоятельства.

Я на несколько секунд закрываю глаза и медленно считаю до пяти, потому что если начну говорить сразу, то ничего хорошего из этого точно не выйдет. Потом всё-таки открываю глаза, смотрю на сына, на мокрый рюкзак, на струйки воды, стекающие с его одежды прямо на коврик у входной двери, и понимаю, что сначала нужно раздеть ребёнка, а уже потом устраивать воспитательные беседы. Северная весна, как бы ласково ни светило солнце днём, всё равно остаётся северной весной, и мокрые ноги здесь заканчиваются простудой быстрее, чем некоторые чихнуть успевают.

– Быстро в ванную, – командую, снимая с него рюкзак и одновременно пытаясь не думать об учебниках и тетрадях, которые лежат внутри. – Куртку сюда, кроссовки не тащи дальше коридора, одежду сразу в таз, сам под горячий душ. Потом я хочу услышать подробный рассказ о том, как именно вы с Тейво умудрились упасть в речку. И, Платон, сразу предупреждаю! Версия «оно само получилось» меня сегодня не устроит.

– Но оно правда почти само получилось, – вздыхает сын, послушно стягивая куртку и оставляя на полу очередную лужу. – Мы хотели проверить, доплывёт ли палка до маленького мостика, а потом Тейво сказал, что если идти по камням, то видно лучше. Я пошёл не по самым мокрым, честно, но один камень оказался скользкий, и я не успел удержаться.

– А Тейво, надо полагать, тоже не успел? – уточняю я, забирая у него мокрую толстовку и даже не повышая голос, потому что устала уже настолько, что злиться у меня сил нет.

Платон кидает на меня серьёзный взгляд, мнётся ещё секунду, потом всё-таки кивает – видимо, внутренне решив быть честным до конца.

– Он сказал, что древние охотники тоже иногда падали в воду, – сообщает сын и поспешно добавляет: – Но я думаю, это не очень хорошее оправдание, потому что у них, наверное, не было тёплого душа и запасных носков!

– Удивительно мудрая мысль, – говорю, не выдержав и засмеявшись, правда, смех выходит нервным. – Вот с неё и надо было начинать до того, как ты полез на камни!

Через час Платон уже сидит на диване в сухой пижаме, укутанный пледом, с кружкой горячего чая в руках. Я разбираю мокрый рюкзак, спасаю его блокнот, который, к счастью, пострадал меньше, чем мог бы. Сушу феном несколько страниц с размазанными лодками, потом приступаю к учебникам – их, к счастью, частично спасли обложки, частично – плотная ткань самого рюкзака.

На улице тем временем начинает снова накрапывать дождь, и я думаю, что сегодняшний день стоило бы вычеркнуть из календаря вообще весь, целиком.

К ночи сын начинает шмыгать носом, а утром просыпается с температурой, красным горлом и совершенно закономерным кашлем. И это меньше чем за две недели до окончания учебного года!

А-а-а, с другой стороны, не плевать ли... Всё равно в первом классе отметок не ставят, а все контрольные он и так написал прекрасно.

Мне приходится взять больничный. Работа, археологи, о которых предупреждал Виктор Семёнович, и прочее – всё мгновенно отодвигается в сторону. Мало того, что у меня на руках заболевший ребёнок, так ещё и нужно в ближайшие дни собрать справки – не дай бог потребуют для чёртовой комиссии, от одной мысли о которой меня начинает трясти. Так что решаю подстраховаться.

В музее, к счастью, относятся с пониманием. Наша директор, правда, пытается что-то сказать про предстоящий приезд экспедиции, но я почти не слушаю.

– Дарья, я понимаю, что у тебя Платон заболел, но нам всё равно нужно хотя бы проговорить, как музей будет взаимодействовать с ними, – говорит она по телефону, пока я, прижав его к уху плечом, одной рукой проверяю у сына температуру, а второй пытаюсь найти в аптечке детский спрей для горла. – Они приедут со дня на день, администрация уже прислала документы, там руководитель группы, кажется, человек серьёзный, и лучше бы тебе заранее ознакомиться со списком тех, кто будет работать, и с планом работ тоже.

– Какая мне сейчас разница, кто там будет работать! – выдыхаю, покрепче зажимая телефон и одновременно отбирая у Платона градусник, который он пытается рассмотреть на свет. – Мне нужно ребёнка вылечить, взять справку у педиатра, потом ещё понять, к каким специалистам идти, чтобы не прилетело проблем из-за этой комиссии... и не сойти с ума! Археологи подождут, петроглифы пять тысяч лет пролежали под землёй и ещё пару недель точно потерпят!

На том конце директор музея молчит, видимо, решая, стоит ли спорить со мной в таком состоянии, но в итоге благоразумно не спорит. Только просит, чтобы я хотя бы держала телефон включённым и при необходимости перенаправляла вопросы на Люсю, которая, в отличие от меня, реагирует на новость об археологической экспедиции с подозрительным энтузиазмом. Коллега-напарница бодро заявляет, что, если судьба посылает в Беломорск группу крепких мужчин с лопатами, рюкзаками и научными степенями, то такой удачей грех не воспользоваться.

Естественно, походы в поликлинику и сдача анализов занимают все мои ближайшие дни. Заодно говорю с участковой, которая поджимает губы, когда я рассказываю ей о комиссии, но, слава богу, никак не комментирует. И хорошо – а то ещё одного разговора на тему «особенностей развития» я точно не выдержу.

В тот день мы снова идём в поликлинику на приём. Телефон звонит как раз в момент, когда Платон сидит рядом со мной на стуле в коридоре и рисует в блокноте не то лодку, не то палку, которая, судя по всему, всё-таки доплыла до маленького мостика. На экране высвечивается незнакомый номер, и я отвечаю скорее автоматически, чем осознанно, потому что жду звонка из регистратуры по поводу записи к неврологу. Но вместо усталого голоса медсестры слышу бодрый и деловой женский голос.

– Добрый день, Дарья Сергеевна, меня зовут Вероника Климова, я координатор объединённой археологической экспедиции, – быстро произносит девушка. – Мы уже прибыли в Беломорск и хотели бы согласовать встречу с представителем музея, чтобы обсудить порядок взаимодействия, требования по маршрутам, доступу к участкам и текущие организационные вопросы.

Глава 11

Дарья

Господи, и почему эти археологи свалились мне на голову именно сейчас?! Молчу несколько секунд, устало тру переносицу, потом наконец отвечаю:

– Вероника, простите, пожалуйста, но вы позвонили не совсем вовремя, – стараюсь говорит вежливо, хотя получается, наверное, не слишком. – У меня болен ребёнок, я сейчас у врача, и у меня, к сожалению, нет возможности обсуждать дела вашей экспедиции. Музей со своей стороны окажет вам всё содействие, разумеется, но я сейчас не могу ни приехать, ни нормально поговорить.

– Ой, извините, мне не сказали, – в голосе девушки появляется лёгкая растерянность, но она почти сразу берёт себя в руки. – Тогда, может быть, мы могли бы договориться о встрече? Завтра или хотя бы через день-два? Нам важно как можно быстрее понять, кто будет контактным лицом от музея, потому что руководитель экспедиции просил не затягивать этот вопрос.

– Я сейчас не могу ничего обещать, – отвечаю честно, глядя на Платона, который уже снова уткнулся в рисунок. – Но если вам нужна оперативная связь, звоните Людмиле Сергеевне, она моя коллега, в курсе туристического маршрута и всех деталей, спокойно относится к археологам и вообще сейчас намного более доступна, чем я.

– Людмиле Сергеевне? – переспрашивает Вероника, и я по шороху понимаю, что она хочет записать.

– Да, – отодвигаю мобильный от уха, параллельно листаю контакты и диктую номер. – Она будет очень рада помочь, честно. Только все принципиальные вопросы по зоне работ, документам и взаимодействию с администрацией всё равно потом согласовывайте через музей официально, а не в устной форме на тропе... а я, как только выйду с больничного, обязательно с вами встречусь.

Девушка благодарит меня, обещает связаться с Людмилой Сергеевной и желает ребёнку здоровья. Вроде вежливо, но таким тоном, что сразу слышно – плевать она хотела, ей хочется скорее вернуться к своим спискам, планам и распоряжениям руководителя. Ну да ладно. Никто не обязан тепло относиться к совершенно незнакомым людям. Я заканчиваю звонок, убираю телефон в карман и несколько секунд просто сижу, глядя на выкрашенную жуткой зелёной краской больничную стену перед собой. Потом поворачиваюсь к Платону, который, отвлёкшись от своего блокнота, внимательно смотрит на меня.

– Это были археологи? – спрашивает с интересом.

– Они самые, – вздыхаю я. – Приехали наконец.

– А мы с ними познакомимся?

Я смотрю на сына, на его покрасневший нос, на карандаш в пальцах.

– Сначала поправишься, а там посмотрим, договорились? – отвечаю уклончиво.

К счастью, ничего ужасного из Платонова «купания» в ледяной весенней речке всё-таки не выходит. У сына действительно достаточно крепкое здоровье – да и, видимо, горячий душ, чай, плед и мои панически предпринятые всевозможные меры сделали своё дело. Так что уже через пару дней температура приходит в норму, кашель становится редким, а нос перестаёт выглядеть так, как будто Платон полночи тёр его наждачкой.

Врач, правда, велит ещё посидеть дома, не бегать, не переохлаждаться и не возвращаться в школу до конца недели, чему сын в общем-то совершенно не огорчается. Да и с учётом того, что до каникул остаются считанные дни, особого смысла выходить всё равно нет.

– Значит, в школу уже не пойдёшь, – говорю утром, убирая справку в папку с документами. – Нина Николаевна, наверное, будет очень расстроена, что не сможет ещё раз обсудить с тобой твою любовь к древним охотникам.

Платон поднимает на меня глаза от блокнота и явно пытается понять, шучу я или нет.

– Я могу ей потом рассказать, когда начнётся второй класс, – предлагает серьёзно. – Хотя, если честно, Тейво считает, что Нина Николаевна не очень любит древних охотников. Он говорит, ей больше нравятся ровные строчки в тетрадях, чем настоящие истории.

Я невольно хмыкаю, потому что с Тейво в данном случае трудно не согласиться.

– Давай мы всё-таки не будем обсуждать Нину Николаевну, хорошо? – прошу сына мягко. – И не будем передавать ей слова Тейво.

Этого нам только сейчас не хватало, думаю про себя.

– Хорошо, – послушно кивает Платон, но по выражению лица сына я вижу, что мнение Тейво он запомнил и внутренне считает весьма разумным.

На следующий день мне, понятное дело, пора выходить на работу – больничный закончился, да и туристический сезон наступает. Конечно, отпускать сына гулять я пока не собираюсь, но ребёнку уже не требуется всё моё внимание.

– Я сегодня ненадолго, Платош, – говорю, быстро собирая сумку. – Ты уже почти здоров, но это не значит, что можно снова проверять, насколько холодная вода в речке. Никаких прогулок с Тейво и никаких походов к мостикам. Если станет скучно – читай, рисуй, смотри мультики, хоть все стены новыми петроглифами обклей, но дома!

– Я всё слышу, – сообщает сын с дивана, не отрываясь от блокнота. – Мы с Тейво сегодня собирались как раз дома заниматься.

– И чем именно? – настораживаюсь я.

Платон наконец поднимает голову.

– Мы хотим составить карту мест, где могут быть новые рисунки. Не настоящую карту, мам, не для археологов. Просто нашу. Тейво говорит, что люди раньше выбирали не случайные камни, а такие, откуда хорошо видно воду, путь зверя и небо.

Несколько секунд смотрю на сына. За последний год я успела привыкнуть к тому, что его воображаемый друг рассуждает как взрослый человек, интересующийся древней историей, но иногда такие фразы всё равно застают меня врасплох.

– Карты можно, – разрешаю после паузы. – Но только на бумаге. Никаких проверок на местности без меня. Договорились?

– Договорились, – серьёзно кивает Платон.

– И с Тейво тоже договорились?

Сын на секунду задумывается, словно действительно кого-то слушает.

– Он говорит, что договорился.

– Вот и прекрасно, – вздыхаю в ответ. – Передай ему, что я очень ценю его благоразумие.

В музей прихожу чуть позже обычного и почти сразу понимаю, что спокойного рабочего дня мне не светит. Люся буквально выскакивает навстречу, хватает за рукав и утаскивает в сторону кабинета с таким видом, как будто собирается сообщить мне новость государственной важности. По сияющим глазам уже понятно, что археологи не только добрались до города, но и познакомились с ней, и её личные ожидания по их поводу полны оптимизма.