Стеклянная стена

Оригинальный состав, — сказал Роми. — Всегда честнее.

Мира убрала эту мысль. Не время.

Второй клиент был болтливым. Они всегда говорили о себе — о работе, о жене, которая не понимает, о жизни, которая пошла не так. Мира слушала и кивала, и отвечала нужными словами в нужных местах. Это было несложно — люди, когда говорят о себе, не слушают ответы, они слушают интонацию. Правильная интонация означала: я здесь, я слышу тебя, ты важен. Этого было достаточно.

Мира думала о Злате.

О том, как та летела по залу с лентой — абсолютно в моменте, без остатка. Как падала тень от прожекторов на паркет. Как это было похоже на чертёж в движении.

Камера видела Миланду.

За камерой думала Мира.

Это и было стеной — стеклянной, прозрачной, которую видела только она. Снаружи всё выглядело одним образом. Внутри было другое. Снаружи была уверенная, смелая Миланда, которая знала, чего хочет, и не стеснялась этого. Внутри — двадцатилетняя девушка из Флорентина, которая никогда в жизни не держала мужчину за руку дольше пяти секунд и которая думала о несущих конструкциях.

Абсурд, если формулировать честно.

Она старалась не формулировать.

* * *

В половине десятого она закрыла платформу.

Это был момент, которого она боялась больше всего — не работа, не камера, не клиенты. Момент после. Когда Миланда уходила и оставалась Мира, и между ними не было больше ничего — ни роли, ни лампы, ни правильных слов. Только она сама и то, что она только что делала.

Мира сидела перед закрытым ноутбуком и смотрела в стену.

Чувства в этот момент были странными — не острыми, не драматическими. Никаких слёз, никаких криков в подушку. Просто тихая серая усталость, которая была хуже любой боли, потому что с болью можно что-то делать, а с этим — нельзя. Это нужно было просто пережить, как переживают дождь — дождавшись, пока кончится.

Она пошла в ванную.

Снова душ — на этот раз горячее, дольше. Смывала не грязь — грязи не было, физически всё было чисто, в этом был весь смысл экрана. Смывала что-то другое, чему она не давала названия, потому что называть было опасно: если назовёшь — придётся признать. А признавать она пока была не готова.

Вода была почти обжигающей.

Мира стояла под ней и думала об отце.

Не о конкретном воспоминании — просто о нём. О том, каким он был до войны, до вокзала, до той улыбки в мутном стекле. Как он учил её играть в шахматы и проигрывал нарочно первые несколько партий, пока она не поняла, что он проигрывает нарочно, и не сказала ему об этом. Как он засмеялся тогда — громко, по-настоящему. Как они потом играли честно и он выигрывал легко и без снисхождения, и это было гораздо лучше.

Интересно, знал бы он. Если бы знал — что бы сказал.

Она не додумывала этот вопрос до конца.

Никогда.

Выключила воду. Вытерлась. Надела старую пижаму — ту самую, выцветшую, которую привезла из Украины и которую не выбрасывала, хотя она давно просилась на пенсию. Собрала волосы в хвост.

Посмотрела в зеркало.

Из зеркала смотрела Мира.

Это тоже был момент — другой, но тоже важный. Убедиться, что она вернулась. Что Миланда ушла и не оставила ничего лишнего за собой. Обычно это работало. Обычно граница держалась.

Но иногда — не всегда, не часто, но иногда — граница была не такой чёткой, как хотелось бы. Иногда она смотрела в зеркало и не была уверена, кого именно видит.

Сегодня был один из таких вечеров.

Мира смотрела на своё отражение долго — дольше, чем обычно. На светлые волосы, собранные в хвост. На серые глаза, из которых усталость никуда не делась. На лицо двадцатилетней девушки, которая выглядела старше.

— Мира Коваленко, — сказала она тихо. Вслух, по-русски. Как якорь.

Отражение смотрело в ответ.

Мира кивнула ему и вышла из ванной.

* * *

Утром за завтраком Злата рассказывала про новую девочку в секции — Яэль, которая пришла из другого зала и якобы умеет делать двойной оборот с булавами, хотя это физически невозможно, Злата проверяла.

— Физически невозможно — это сильное заявление, — сказала мама, намазывая хумус на питу.

— Я смотрела видео в интернете. Там максимум полтора оборота.

— Может быть, ты неправильно считала.

— Мама. Я гимнастка. Я умею считать обороты.

— Конечно умеешь. Возьми огурец.

— Я не хочу огурец. Мир, ты согласна, что двойной оборот физически невозможен?

Мира сидела над чашкой нескафе и смотрела на них.

На маму — усталую, красивую, которая успела с утра разобрать почту, позвонить в страховую и накрыть нормальный завтрак. Яйца вкрутую, нарезанные помидоры с огурцами, лабане с оливковым маслом, питы, подогретые прямо на газу — мама научилась этому ещё в первый год, когда поняла, что израильский завтрак — это серьёзно. На Злату — с косичками набекрень, в старых джинсах и футболке с динозавром, абсолютно убеждённую в своей правоте.

Они не знали ничего.

Мама думала, что Мира вечером читала. Злата думала, что Мира вечером спала. Никто из них не знал про щеколду, про кольцевую лампу, про Миланду, которая существовала в этой же квартире через одну стену от них.

Мира сидела между ними — любимая, родная, горячо желающая остаться именно такой — и чувствовала то расстояние между собой и ними, которое сама же выстроила и которое сама же поддерживала. Стеклянная стена. Всё видно. Ничего не чувствуется.

Цена этого расстояния была понятна.

Цена отсутствия этого расстояния — тоже.

Она выбрала то, что выбрала.

— Согласна, — сказала она Злате. — Двойной оборот физически невозможен.

— Вот! — Злата торжествующе посмотрела на маму.

— Мира не специалист по булавам, — невозмутимо ответила мама.

— Зато она умная!

— Ты тоже умная. Ешь лабане.

— Я не хочу лабане.

— Злата.

— Ладно, ладно.

Мира улыбнулась. Взяла питу, оторвала кусок. Слушала, как сестра и мама спорят о законах физики применительно к художественной гимнастике, и понимала, что это — вот это, прямо сейчас, этот шум, этот запах кофе и поджаренной питы, эта невозможная Злата с её булавами — и есть то, ради чего всё.

Ради этого можно.

Она сама себе не вполне верила.

Но пока это работало.

Глава пятая. Капучино или латте

Существует негласная классификация людей, которую вырабатывает каждый, кто достаточно долго работал в кафе. Не по социальному статусу и не по внешности — по отношению к меню. Первая категория знает, чего хочет, говорит это сразу и не меняет решения. Таких Мира уважала. Вторая категория долго изучает меню, задаёт уточняющие вопросы и в итоге берёт капучино — то есть то, что можно было взять, не изучая меню. Таких Мира терпела. Третья категория просит объяснить разницу между капучино и латте, выслушивает объяснение, кивает с видом человека, принявшего важное решение, — и берёт американо.

С третьей категорией Мира работала над собой.

Полтора года в кафе на Алленби научили её многому — не только классификации посетителей. Она научилась улыбаться, когда устала, молчать, когда хотелось ответить, носить четыре чашки одновременно не расплёскивая, и определять по первой фразе клиента примерно всё, что нужно знать о предстоящем взаимодействии. Это был отдельный навык — быстрое чтение людей, — который она развила задолго до кафе, но кафе его значительно усовершенствовало.

Шимон, владелец, говорил, что у неё талант к обслуживанию.

Мира вежливо соглашалась и думала о несущих конструкциях.

* * *

Смена в среду начиналась в одиннадцать. Мира пришла в десять сорок пять — достаточно рано, чтобы выпить кофе до начала, достаточно поздно, чтобы не участвовать в утренней разгрузке. Это был выверенный баланс, достигнутый методом проб и ошибок.

Ноа уже была там — стояла у кофемашины с видом человека, имеющего к ней претензии.

— Она снова плюётся, — сообщила Ноа, не оборачиваясь.

— С утра?

— С утра. Шимон сказал, что вызовет мастера на следующей неделе.

— Шимон говорит это с марта.

— Я знаю. — Ноа наконец обернулась. — Ты неплохо выглядишь для человека, который вчера работал до десяти.

— Я всегда нормально выгляжу.

— Это правда. Это немного раздражает. — Ноа сказала это без малейшей обиды, чисто информативно. — Кофе будешь?

— Буду.

Ноа была родом из Нетании, в Тель-Авив приехала три года назад «на месяц посмотреть» и осталась — как это обычно и происходит с людьми, которые приезжают в Тель-Авив на месяц посмотреть. Двадцать три года, тёмные кудри, которые она принципиально не укладывала, потому что «они всё равно делают что хотят», мнение по любому поводу и абсолютная неспособность держать это мнение при себе. Последнее качество в сочетании с природным добродушием давало странный, но работающий результат: Ноа говорила людям всё, что думала о них, и люди почему-то не обижались.

Мира иногда думала, что это особый дар. Возможно, врождённый.

Сама она предпочитала молчать — по разным причинам и в разных ситуациях, но предпочитала неизменно. Ноа это знала и относилась с уважением — то есть продолжала говорить, но не требовала развёрнутых ответов.

Они работали вместе полтора года. За это время выработали негласное разделение труда: Ноа брала сложных клиентов — тех, кто хочет поговорить, кто жалуется на жизнь, кто не может определиться. Мира брала быстрые столики и стойку. Кофемашиной владели совместно.

— Немцы за четвёртым, — сообщила Ноа, когда кафе начало заполняться. — Уже пятнадцать минут.

— Ставлю на капучино.

— Американо.

— Поспорим?

— Кто проигрывает — моет кофемашину в конце смены.

— Идёт.

Немцы в итоге заказали один капучино и один американо. Ноа объявила ничью. Мира предложила, что кофемашину моет Шимон. Ноа согласилась. Шимон об этом решении уведомлён не был, но это была деталь.

День шёл своим чередом. К полудню кафе заполнилось до той степени, которую Шимон называл «хорошим потоком», — у Миры для этого было своё выражение: «ногам не отдохнуть до трёх». Июнь гнал туристов с улицы в любое помещение с кондиционером, и кафе на Алленби с его большими окнами и относительно сносным охлаждением пользовалось заслуженной популярностью.

Мира работала. Улыбалась. Носила чашки. Объясняла разницу между капучино и латте — в третий раз за день. Думала урывками о пятой главе задачника по сопромату, который читала уже месяц. Сопромат не входил в программу подготовки к Бецалелю, но Мира считала, что понимать, как здания держатся, — это базовая грамотность для архитектора. Как врачу знать анатомию.

В половине второго дверь открылась.

И вошёл Роми.

* * *

Мира увидела его раньше, чем он её — он ещё оглядывался, привычным образом оценивая пространство. Она успела за эту секунду отметить несколько вещей: один, одет так же просто, как в субботу у дома на Шенкин — джинсы, футболка, те же кроссовки. В кафе явно не впервые — двигался уверенно.

Потом он увидел её.

Пауза — короткая, секунды полторы. Потом лёгкая улыбка. Не широкая, не театральная. Просто улыбка человека, которому неожиданно стало хорошо.

Мира физически почувствовала, как Ноа медленно поворачивает голову.

— Знакомый? — тихо спросила та.

— Нет, — сказала Мира.

— Он смотрит на тебя как знакомый.

— Мы виделись один раз. Случайно.

— Угу, — сказала Ноа тоном, означавшим: я всё поняла, можешь продолжать делать вид.

Роми сел за стойку — не за столик, а именно за стойку, на высокий табурет напротив Миры. Свободных столиков в зале было достаточно. Мира это заметила, но сделала вид, что не заметила.

— Что будете? — спросила она на иврите, профессионально нейтрально.

— Эспрессо. — Он помолчал секунду и добавил по-русски, медленно, с явным усилием: — Добрый... день.

— Добрый день, — ответила она по-русски.

— Это весь мой русский, — сообщил он, переходя обратно на иврит. — Дальше только библиотека. Я учил новое слово.

— Какое?

Он на секунду сосредоточился — с видом человека, достающего что-то из очень дальнего кармана.

— По-жа-луй-ста, — произнёс он раздельно, как будто слово состояло из пяти отдельных элементов, требующих сборки.

— Пожалуйста, — повторила Мира нормально.

— Вот именно. — Он кивнул с удовлетворением. — Бабушка научила. Она сказала, что без этого слова я невоспитанный.

— Бабушка права.

— Бабушка всегда права. Это я понял ещё в детстве.

Мира повернулась к кофемашине. За спиной она физически ощущала присутствие Ноа — то особое застывшее присутствие человека, который очень старается не привлекать внимания.

Она поставила эспрессо на стойку.

— Спасибо, — сказал он по-русски. — Ты здесь работаешь.

— Как видишь.

— Я не знал. Я здесь бываю — офис рядом, на Алленби. — Пауза. — Часто бываю, на самом деле.

— Понятно.

— Раньше не видел тебя.

— У меня другие смены обычно.

Она собиралась отойти — третий столик ждал уже достаточно долго, чтобы это стало неловким, — но он сказал:

— Мы приняли решение по штукатурке.

Мира остановилась.

— Оригинальный состав, — сказал он. — Как я и думал. Спорили две недели. Я написал отчёт на восемь страниц.

— Восемь страниц ради штукатурки.

— Ради принципа. — Он взял чашку, посмотрел в неё с тем выражением, с которым смотрят на хороший эспрессо — с уважением. — Штукатурка была поводом.

Мира смотрела на него секунду дольше, чем следовало.

За третьим столиком деликатно кашлянули.

— Прошу прощения, — сказала Мира и пошла принимать заказ.

* * *

Следующий час она работала — заказы, кофе, счета, объяснение туристу из Франции, что кредитная карта работает только если её вставить правильной стороной. Роми сидел за стойкой, пил эспрессо не торопясь, потом попросил стакан воды, потом достал телефон. Не пытался привлечь её внимание. Не делал вид, что не замечает — просто существовал в пространстве кафе с той же спокойной уверенностью, с которой существовал у дома на Шенкин.

Это было необременительно.

Именно это и беспокоило.

Мира за полтора года в кафе выработала безошибочное чувство мужского внимания — когда оно есть, чего оно хочет, насколько настойчивым будет. Опыт последних восьми месяцев это чувство только обострил. Она умела видеть запрос за любой интонацией, за любым взглядом, за любой случайно брошенной фразой.

Этот не имел читаемого запроса.

Он просто пил кофе.

Что было, разумеется, полной бессмыслицей — потому что люди не просто сидят за стойкой, когда в зале есть свободные столики. Люди делают это по причине. Мира пока не понимала, по какой именно, и это раздражало её значительно больше, чем если бы причина была очевидной.

Очевидную причину она умела обрабатывать.

Неочевидную — нет.

В какой-то момент между вторым стаканом воды и счётом к ней подошла Ноа — под предлогом взять салфетки, которые лежали ровно в метре от неё в другом направлении.

— Он смотрит на тебя, когда ты отворачиваешься, — сообщила она шёпотом с видом разведчика, докладывающего обстановку.

— Ноа.

— Я просто информирую.

— Я не просила информации.

— Ты никогда не просишь. Поэтому я сама. — Она взяла салфетки. — Он красивый, кстати.

— Я не заметила.

— Конечно не заметила. — Ноа пошла обратно, тихо добавив через плечо: — Поэтому смотришь на него каждый раз, когда думаешь, что я не вижу.

Мира сделала вид, что не слышала. Это было профессиональным решением.

* * *

В половине третьего Роми поднялся. Оставил деньги — точная сумма плюс чаевые, скромные, ровно столько, сколько оставляют люди, которые считают чаевые нормой вежливости, а не инструментом произведения впечатления. Убрал телефон. Накинул лёгкую куртку — зачем куртка в июне, Мира решила не анализировать.

— Спасибо за кофе, — сказал он на иврите.

— Пожалуйста.

— Хороший эспрессо.

— Я передам Шимону. Он будет рад.

Роми улыбнулся. И добавил по-русски — медленно, явно заготовленное заранее, с паузой между словами, как будто проверял каждое перед употреблением:

— До... свидания.

— До свидания, — сказала Мира по-русски.

Он вышел.

Мира смотрела на дверь ровно столько, сколько потребовалось, чтобы она закрылась. Не больше.

— Ну, — сказала Ноа, возникая рядом с той мгновенностью, которая предполагала, что она ждала именно этого момента. — Рассказывай.

— Нечего рассказывать.

— Он провёл здесь почти час.

— Люди пьют кофе. Это кафе.

— Он учил русские слова специально, чтобы сказать тебе.

— Ноа. Он говорит по-русски, потому что у него мама из России.

— Он сказал «пожалуйста» как человек, который выучил это слово вчера.

Мира взяла тряпку и начала протирать стойку с той тщательностью, которая не имела никакого отношения к реальной необходимости.

— Мир. — Ноа облокотилась о стойку с другой стороны. — Как его зовут?

Пауза.

— Роми.

— О. — Ноа помолчала секунду. — Красиво.

— Это просто имя.

— Конечно. Просто красивое. — Она взяла поднос. — Он придёт ещё.

— С чего ты взяла?

— Потому что он провёл здесь час, выпил один эспрессо, попросил стакан воды и попрощался по-русски. Это не человек, который зашёл за кофе. — Она пошла к столику, через плечо добавив: — Это человек, который нашёл причину задержаться.

Мира смотрела ей вслед.

Потом посмотрела на дверь.

Роми, — сказала она себе. — Третий раз за неделю. Штукатурка, восемь страниц отчёта, принцип важнее повода. Эспрессо без сахара. Скромные чаевые. Русское «пожалуйста» из пяти отдельных слогов.

Ничего особенного.

Она взяла поднос и пошла к следующему столику.

* * *

Смена закончилась в шесть. Они шли с Ноа к автобусной остановке по раскалённой Алленби — солнце уже снижалось, но жара никуда не делась, просто стала чуть менее агрессивной. Тель-Авив в шесть вечера был другим — более живым, более громким, с запахом еды из открытых ресторанов и музыкой из чьей-то машины, стоящей на светофоре.

Ноа молчала три минуты. Для неё это был личный рекорд.

— Мир, — сказала она наконец. — Когда ты последний раз позволяла кому-то нравиться тебе?

Мира смотрела на светофор.

— Я не понимаю вопроса.

— Понимаешь. — Ноа не спорила, просто констатировала. — Ты закрытая. Я работаю с тобой полтора года и не знаю про тебя почти ничего. Ты никогда не говоришь о мужчинах. Ты никогда не говоришь о том, чего хочешь — не в смысле архитектуры и Бецалеля, а в смысле... просто для себя.

— Я говорю об архитектуре.

— Архитектура — это мечта. Я про другое.

— Ноа, у меня нет времени на то, про что ты говоришь.

— Время есть у всех. Времени нет на то, чего не хочешь.

— Ты психолог теперь?

— Нет. Просто смотрю. — Ноа остановилась у остановки. — Он смотрел на тебя как на человека, Мир. Не как на официантку. Не как на красивую девушку за стойкой. Как на человека, которого хочет узнать. Это редко бывает.

Мира молчала.

Автобус пришёл. Они вошли, нашли места рядом, как обычно. За окном проплывал город — золотой от вечернего света, немного нереальный, как все города в такое время.

— Я знаю, что смотрел, — сказала Мира наконец. Тихо, не глядя на Ноа.

— И?

— И ничего. — Она смотрела в окно. — Я не умею с этим. С тем, как смотрел он.

Ноа не ответила. Просто сидела рядом и давала словам существовать в воздухе без немедленной реакции.

Мира смотрела на город за окном.

Автобус проехал мимо улицы Шенкин.

Она не повернула голову.

Почти.

* * *

Дома мама готовила ужин. Злата лежала на диване с телефоном и делала вид, что делает уроки — этот манёвр не обманывал никого, включая саму Злату, но традиция поддерживалась.

— Как смена? — спросила мама.

— Нормально.

— Ела?

— Да.

— Что?

— Питу с хумусом. В кафе.

— Это не еда.

— Это израильская еда, мама.

— Израильская еда бывает разная. — Мама помешала что-то в кастрюле. — Садись, через двадцать минут будет готово.

Мира села за стол. Злата немедленно подняла голову — с тем особым радаром, который включается у младших сестёр при появлении старших.

— Мир, ты знаешь, что такое параллелепипед?

— Да.

— Объясни.

— После ужина.

— Мне сейчас надо.

— Злата, ты лежишь с телефоном.

— Я смотрю объяснение в интернете. Там непонятно. — Злата перевернулась на живот. — Мир, а у тебя был сегодня кто-нибудь интересный в кафе?

Мира посмотрела на сестру.

Злата смотрела с тем выражением лица, которое у двенадцатилетних означает: я спрашиваю невинно, но на самом деле мне интересно.

— Нет, — сказала Мира.

— А Ноа говорила, что...

— Ноа не говорила тебе ничего, вы не знакомы.

— Ноа написала мне в инстаграм.

Мира закрыла глаза на секунду.

— Когда вы успели...

— Она нашла меня через тебя. Она говорит, что ты никогда ничего не рассказываешь, и поэтому она сама рассказывает. — Злата улыбнулась с видом человека, которому только что вручили ценный подарок. — Там был какой-то Роми?

— Злата, — сказала мама из кухни, — не приставай к сестре.

— Я не пристаю! Я интересуюсь!

— Это одно и то же. Иди мой руки.

Злата ушла с видом несправедливо остановленного следствия.

Мира сидела за столом и понимала, что немедленно заблокирует Ноа во всех возможных приложениях.

Потом поняла, что не заблокирует.

Потом подумала о Роми — о том, как он произносил «пожалуйста» по слогам, о восьми страницах отчёта ради принципа, о том, как смотрел на эспрессо с уважением.

Потом перестала думать.

Или попыталась.

За окном Тель-Авив переходил в вечер — мягко, без спешки, как человек, который никуда не торопится и знает об этом.

— Мира, — позвала мама, — накрывай на стол.

— Иду, — сказала Мира.

И пошла.

Глава шестая. Не свидание

Существует особый вид лжи — не злонамеренной и не корыстной, а защитной, как панцирь у черепахи или колючки у кактуса. Люди прибегают к ней не чтобы навредить, а чтобы уцелеть. Моральные философы спорят о допустимости такой лжи уже несколько тысячелетий. Практики давно решили этот вопрос самостоятельно.

Роми Кац принадлежал к практикам.

Мира Коваленко, как выяснится позже, тоже.

Но это будет позже.

* * *

Он пришёл в пятницу — не в среду и не в четверг, что Мира отметила мысленно и немедленно запретила себе анализировать. Пришёл в начале двенадцатого, когда пятничный поток ещё не набрал полную силу и за стойкой было относительно спокойно. Сел на тот же табурет, что в прошлый раз, — как будто табурет был зарезервирован, как будто это было уже их место, хотя никто подобного не договаривался, и Мира категорически возражала бы против формулировки «их».