Стеклянная стена

Стелла Полякова

Стеклянная стена

Глава первая. Тель-Авив не спит

Тель-Авив никогда не засыпает по-настоящему.

Мира знала это уже четыре года — с того самого мартовского утра две тысячи двадцать второго, когда они с мамой, Димой и маленькой Златой вышли из автобуса на центральной автостанции и город встретил их горячим солёным воздухом, гулом моторов и запахом шаурмы с ближайшего лотка. Украина осталась позади — в тревоге, в слезах, в неловком оцепенении киевского вокзала, где пахло толпой и чужим страхом.

Папа стоял на перроне в синей куртке, которую Мира знала с детства. Он махал им вслед и улыбался — широко, почти весело, — но глаза у него были совсем другие. Мира смотрела на него через мутное стекло вагона и думала то, что думают только в шестнадцать лет, когда это случается первый раз и ты ещё не умеешь прятать боль за словами: папа улыбается, чтобы нам было легче уехать.

Шестнадцать лет. Новая страна. Чужой язык. И эта улыбка в мутном стекле.

Они уезжали по Закону о возвращении. Прабабушка Рива — мамина бабушка — была еврейкой из Полтавы, пережила войну, вышла замуж за украинца и всю жизнь молчала об этом так старательно, что молчание стало семейной традицией. О ней вспомнили в феврале две тысячи двадцать второго, когда нужно было куда-то ехать. Мира перебирала это в автобусе — думала о прабабушке, которую никогда не видела, о документах, которые эта незнакомая женщина оставила через три поколения как запасной выход. Странная форма заботы. Странное наследство. Израиль их не ждал — просто не мог закрыть дверь. Эта мысль жила в ней до сих пор. Тихо, под рёбрами, как заноза, которую не получается вытащить до конца.

* * *

Сейчас было начало июня две тысячи двадцать шестого. Восемь вечера, а асфальт на улице Бен-Йехуда всё ещё дышал жаром — плотным, почти осязаемым, как будто город выдыхал его специально, не желая расставаться с теплом. Мира шла домой с работы и на ходу считала в уме.

Триста шекелей за смену в кафе. Минус сорок восемь на проездной. Минус двести, которые она обещала отдать маме, потому что та не дотягивала до зарплаты.

Итого: пятьдесят два шекеля.

За шесть часов на ногах. За шесть часов улыбок туристам, которые не могли определиться между капучино и латте, как будто от этого зависела судьба человечества. Мира иногда думала, что если когда-нибудь напишет мемуары, назовёт их «Капучино или латте» — и все, кто работал в общепите, поймут без объяснений.

Она притормозила у витрины книжного магазина. Там был выставлен альбом про Ле Корбюзье — большой, глянцевый, с белоснежной обложкой. Сто восемьдесят шекелей. Мира знала это наизусть, потому что уже в третий раз останавливалась у этой витрины, и каждый раз альбом был на месте, терпеливый и недостижимый, как горизонт.

— Никуда не денешься, — сказала она ему тихо.

Альбом, очевидно, был другого мнения.

Мира прибавила шаг.

* * *

Их квартира находилась в районе Флорентин — старом, шумном, живом районе на юге Тель-Авива, где граффити соседствовали с цветочными горшками на подоконниках, а по ночам из подвальных баров доносилась музыка. Дом был построен в пятидесятых: три этажа, пожелтевшая штукатурка, железные перила лестницы, покрашенные сто раз и всё равно ржавеющие. Они занимали квартиру на втором этаже — три комнаты, кухня, совмещённый санузел и вид из окна во двор, где росло одинокое гранатовое дерево и круглосуточно орали коты.

Восемь тысяч шекелей в месяц. В Тель-Авиве это считалось дёшево.

Мира иногда задумывалась о людях, для которых это дёшево, и старалась не задумываться слишком долго.

Она открыла дверь своим ключом — замок заедал, нужно было приловчиться: чуть приподнять ручку и одновременно повернуть, иначе никак, — и ещё с порога услышала топот.

— Мира! Мира пришла!

Злата вылетела из коридора как маленький снаряд — двенадцать лет, косички, коленки в вечных синяках, и совершенно неисчерпаемый запас энергии, который, судя по всему, не зависел ни от времени суток, ни от законов физики. Она налетела на Миру, обхватила руками и едва не опрокинула.

— Подожди, дай разуться, — засмеялась Мира.

— Некогда разуваться, смотри что я нарисовала!

Злата уже тянула её за руку с настойчивостью буксира. Мира потащилась в туфлях, не расшнуровывая.

На столе в комнате лежал альбомный лист. Дом — кривоватый, с огромными окнами в пол и садом, где подсолнухи вымахали выше крыши. Рядом красовалось нечто круглое с волнистыми линиями по бокам — то ли фонтан, то ли вулкан. Трактовки допускались.

— Красиво, — сказала Мира серьёзно, разглядывая рисунок. — Очень красиво, Злата. Только вот эта труба — видишь? — она у тебя наклонена. Трубы должны идти строго вертикально, иначе дождь будет затекать внутрь.

Злата нахмурилась с видом человека, которому указали на очевидную нелепость.

— В Израиле бывает дождь?

— Зимой ещё как.

— Тогда переделаю. — Злата уже тянулась за карандашом, но остановилась. — А вот это фонтан. Я хочу, чтобы у меня когда-нибудь был такой дом, с фонтаном во дворе. Большим. Чтобы туда можно было залезть.

— В фонтан?

— Летом же жарко.

Мира засмеялась и поцеловала сестру в макушку. Злата пахла детским шампунем, фломастерами и почему-то карамелью.

— Договорились. Построю тебе дом с фонтаном, в который можно залезть.

— И чтобы коты не орали.

— Это уже не ко мне. Это к котам.

* * *

На кухне мама стояла у плиты. Оксана Коваленко была красивой женщиной — высокая, светловолосая, с прямой спиной и руками, которые всегда что-то делали. Четыре года назад она привезла троих детей в чужую страну с двумя чемоданами и суммой денег, которой хватило бы на три месяца, если экономить. С тех пор она выучила иврит на твёрдый разговорный уровень, устроилась помощником бухгалтера в небольшую фирму на Алленби, записала Злату в школу и в секцию, оформила документы, страховку, налоги, муниципальные льготы для репатриантов.

Всё это — одна, с тремя детьми, в чужом городе, пока муж остался там, где стреляют.

Мира иногда смотрела на маму и спрашивала себя: как? Откуда берутся силы?

Мама, если бы спросили, наверное, ответила бы: а что, есть другой вариант?

Другого варианта не было.

— Ужинать будешь? — спросила мама, не оборачиваясь.

— Буду. Как прошёл день?

— Нормально. Клиент один нервный был, но разобрались. — Мама обернулась, окинула дочь быстрым взглядом — тем самым взглядом, который за секунду считывал всё. — Ты устала.

— Немножко.

— Ела там?

— Да, в кафе.

Мама помолчала секунду и кивнула. Они обе знали, что в кафе Мира ела только то, что оставалось от заказов — то есть практически ничего, — но этот разговор они уже имели, и он никуда не привёл, и обе молча решили его не повторять. По крайней мере сегодня.

— Дима приходил? — спросила Мира, ставя чайник.

Короткая пауза. Совсем маленькая, но Мира её поймала.

— Нет.

Мира кивнула.

Дима не появлялся уже две недели. Последний раз он пришёл в конце мая — ввалился около полудня, когда мама была на работе, нашёл на кухонной полке конверт с деньгами, который мама откладывала на Златины соревнования, и ушёл, бросив через плечо, что отдаст «буквально завтра». Мира обнаружила пропажу вечером. Позвонила брату — раз, два, три. На четвёртый раз он взял трубку.

— Мир, клянусь, верну на следующей неделе. Там такая история, ты не представляешь.

Она представляла. Именно поэтому разговор получился коротким.

Самое странное было то, что она его не ненавидела. Она его любила — раздражённо, устало, как любят человека, который снова и снова делает одно и то же, и ты уже знаешь, чем кончится, и всё равно надеешься, что в этот раз иначе. Дима был не злым. Дима был слабым — а это иногда хуже.

Четыре года назад, на вокзале в Киеве, он нёс самый тяжёлый чемодан и держал Злату на руках, пока та плакала. Тот Дима куда-то делся. Мира иногда его искала — в случайной улыбке брата, в редких моментах, когда он звонил просто так, не за деньгами, — и иногда находила. Совсем чуть-чуть.

* * *

После ужина — гречка с тушёнкой, просто и сытно, мама умела кормить семью из воздуха — Злата потребовала проверить математику. Мира проверила, нашла две ошибки. Они поспорили. Злата настаивала, что правильно, Мира объясняла, что нет, Злата перепроверила и обнаружила, что Мира права, но сдалась с таким видом, будто это она сама всё исправила.

Потом Злата показала новый элемент — поворот с лентой, который разучивала на тренировке. Лента взвилась, описала в воздухе красивую спираль и снесла со стола мамину чашку.

Чашка осталась цела. Мира успела поймать.

— Злата, — сказал голос из коридора усталым тоном человека, которому это не впервые. — Дома не тренируемся.

— Я только показала!

— Ты «только показала» уже три вазы и одну полку.

— Те вазы были некрасивые.

— Спать.

Злата фыркнула с достоинством оскорблённого художника, поцеловала Миру, сунула маме под нос тетрадь с низким баллом по математике в надежде, что та не заметит, — мама заметила, — и удалилась в спальню, унося с собой атмосферу несправедливо притесняемого гения.

Мира смотрела ей вслед и улыбалась.

Потом улыбка сама собой сошла.

Через два месяца — чемпионат. Региональный, но серьёзный. Тренер Рина в прошлый четверг отвела маму в сторону после тренировки и говорила долго и серьёзно, поглядывая на Злату, которая в это время самостоятельно отрабатывала у станка. Мира стояла у двери зала и слышала обрывками.

«Такую пластику я видела редко... чувство пространства врождённое, это не тренируется... если сейчас правильно вложиться... через три-четыре года можно говорить о национальной сборной...»

Рина говорила маме, но смотрела при этом на Миру. Как будто понимала, кто в этой семье на самом деле принимает такие решения.

На чемпионат нужна была новая лента — старая вытерлась, судьи заметят. Новый купальник — за год Злата вытянулась на восемь сантиметров, старый не сидел как надо. Взнос за участие. Дорога в Хайфу. Ночь в гостинице.

Мира посчитала в уме. Получилось около трёх тысяч шекелей.

Трёх тысяч шекелей, которых не было.

* * *

Она пошла к себе.

Её комната была маленькой — кровать, стол, стул, книжная полка, — но зато с окном на улицу, а не во двор. Узкая улочка, фикусы вдоль тротуара, и напротив — баухаусный дом тридцать восьмого года постройки. Белый, с округлыми балконами и горизонтальными окнами — чистый, ясный, продуманный до последней линии.

Мира любила этот дом. Она изучила его за четыре года так, как изучают стихи наизусть. Знала, как на него падает утренний свет — боком, выявляя фактуру штукатурки. Знала, как в три часа дня навес над входом даёт тень именно на то место, где человек остановится снять очки. Знала, что архитектор, спроектировавший угловой вход, думал не только о красоте — он думал о людях, которые будут здесь ходить каждый день.

Она хотела так уметь.

Когда они только приехали — шестнадцатилетняя, растерянная, с тремя словами на иврите и огромным страхом внутри — именно эти белые здания стали для неё первым утешением. Она бродила по улицам старого Тель-Авива и смотрела на них часами. Округлые балконы, ленточные окна, тени от карнизов — немецкие архитекторы, бежавшие от Гитлера в тридцатых, привезли сюда целый стиль и построили из него город. Мира тогда ещё не знала слова «баухаус», но понимала каждое решение интуитивно, нутром — почему здесь так, почему там иначе.

Это было единственное место, где она чувствовала себя не чужой.

Бецалель. Академия искусств и дизайна в Иерусалиме, кафедра архитектуры. За четыре года Мира изучила всё — вступительный экзамен, портфолио, программу, имена преподавателей, проекты студентов третьего курса. Знала всё — кроме того, откуда взять двадцать восемь тысяч шекелей в год на обучение. Плюс жильё в Иерусалиме. Плюс материалы.

Она разложила на столе листы с эскизами — планировка маленького городского квартала, которую делала последние две недели просто так, для себя. Жилые дома первой линии, за ними пониже коммерческие помещения, в центре парк с фонтаном. Без расчётов, по наитию — просто потому что пространства складывались в голове и им нужно было куда-то выйти.

Мира смотрела на эскизы.

Потом сложила их ровной стопкой и убрала в папку.

* * *

Арик появился в их жизни восемь месяцев назад — через Диму, разумеется, потому что все неприятности в последнее время приходили через Диму.

Двадцать пять лет, широкие плечи, кроссовки явно дорогие — из тех, которые носят, чтобы было видно, что дорогие. Говорил быстро, улыбался легко, и была в нём какая-то неприятная уверенность человека, который привык получать что хочет и знает, как это делается.

Они столкнулись у Димы в октябре. Мира приехала за деньгами — две тысячи шекелей, которые мама дала брату «на одну неделю» ещё в августе. Денег не оказалось, зато оказался Арик, сидящий в кресле с телефоном.

— Сестра? — спросил он у Димы, не отрывая взгляда от Миры.

— Ну да, — сказал Дима, разглядывая потолок.

— Слушай. — Арик обратился к ней напрямую, без предисловий. — Тебе деньги нужны?

— Всем нужны.

— Нет, я про другие деньги. Серьёзные. Работа из дома, своё время, полная анонимность.

Мира посмотрела на него. Потом на Диму — тот изучал потолок с видом человека, которого всё это решительно не касается. Мира мысленно добавила этот момент в длинный список вещей, которые она никогда не забудет и постарается простить.

— Нет, спасибо, — сказала она и ушла.

Он написал ей через неделю. Она не ответила.

В ноябре хозяин квартиры прислал маме сообщение — они задержали аренду второй месяц подряд, и если ситуация не изменится, он будет вынужден расторгнуть договор. Мира прочитала это случайно — мама оставила телефон на кухне. Она положила телефон обратно, закрылась в своей комнате и долго сидела на кровати, глядя в стену.

За стеной слышался голос Златы — она что-то напевала, готовясь ко сну. Мира слушала и перебирала в уме: Злата не должна потерять секцию, мама не должна потерять квартиру, папа не должен узнать, что у них всё плохо, — у него и без того достаточно проблем.

Арик написал: просто поговори, без обязательств.

Она ответила.

Он объяснял долго и методично — как человек, который делал это не впервые. Специализированная платформа. Легальная. Никакого физического контакта — только экран. Только то, что она сама позволит, и ни на миллиметр больше. Хорошие деньги. Анонимность. Полный контроль.

Мире было девятнадцать лет. Она была умной девушкой — достаточно умной, чтобы понимать, что это такое и что правильный ответ — нет. Но правильные ответы не оплачивают аренду.

Она сказала себе: один месяц. Только чтобы закрыть долг по квартире. Один месяц — и она придумает что-то другое.

Прошло восемь месяцев.

За эти восемь месяцев она узнала о мужчинах больше, чем хотела знать. Они приходили под разными именами — Давид, Йосеф, Рон, Михаил, Томас, Андрей — но за никами всегда скрывалось одно и то же: одиночество, которое они называли желанием, и желание, которое они называли чем угодно, только не тем, чем оно было на самом деле. Они говорили ей, что она особенная, что она единственная. Некоторые писали длинные сообщения о своей жизни — о жёнах, которые не понимают, о работе, которая душит, о мечтах, которые не сбылись. Мира читала это и кивала в экран, и говорила то, что они хотели услышать, и в это время думала о водосточных трубах и несущих конструкциях.

Она не злилась на них. Злость требует энергии, а энергию она берегла.

Просто однажды, где-то между третьим и четвёртым месяцем, она поймала себя на том, что смотрит на мужчин на улице — случайных, незнакомых, совершенно обычных — и видит насквозь. Видит усталость под уверенностью. Видит страх под напором. Видит ту самую пустоту, которую они так старательно прячут. Это было неприятное знание — из тех, которые нельзя забыть.

В любовь она не верила. Точнее — перестала верить тихо, без драмы, как перестают верить в вещи, которые проверила и не нашла. Может, она существует где-то. Может, у других. У мамы с папой, например — судя по тому голосу за стеной, тихому и чистому, без брони. Но это было их, особенное. К ней это не имело отношения.

Мира была реалисткой. Мира умела считать шекели и знала цену словам.

* * *

В половине одиннадцатого Злата спала. Мама за стеной разговаривала с папой — тихо, другим голосом, без привычной дистанции. Папа был в Харькове. Оттуда иногда сообщали о взрывах. Мира следила за новостями, хотя давно поняла, что это не помогает — только добавляет тревогу, которой и так хватало.

Она закрыла дверь своей комнаты на щеколду. Поставила ноутбук. Подрегулировала кольцевую лампу. Посмотрела на себя в зеркало — светлые волосы, серые глаза, лицо девушки, которая устала больше, чем показывает.

Потом распустила волосы. Выпрямила спину.

Вошла в роль.

Это было именно так — роль. Персонаж. Миланда не имела к Мире никакого отношения — примерно так она себе это и объясняла, когда объяснения были нужны. Миланда была смелой и никогда не уставала, и говорила то, что хотели услышать, и улыбалась правильной улыбкой, и знала все слова, которые нужно знать. Миланда была профессиональной. Миланда не думала об аренде и о Злате, и о папе в синей куртке.

Граница между ними была чёткой.

Большую часть времени.

Мира открыла нужную вкладку.

Миланда онлайн.

За окном орали коты.

Тель-Авив не спал.

И где-то в этом городе — она этого ещё не знала — существовал человек, которому предстояло разрушить всё, что она так старательно выстраивала. Все стены. Весь реализм. Всё то холодное и разумное, за которым она спряталась и которое приняла за себя.

Но это будет потом.

А пока — Миланда онлайн.

Глава вторая. Три тысячи шекелей и родственники

Принято считать, что талант — это дар. Никто при этом не уточняет, что дар этот достаётся не самому таланту, а всем, кто его окружает, и стоит он, как правило, значительно дороже, чем предполагалось в начале.

Мира усвоила это два года назад, когда тренер Рина впервые произнесла слово «перспектива» применительно к Злате, и с тех пор слово это жило в семье Коваленко отдельной строкой в воображаемом бюджете — между «хотелось бы» и «куда деваться».

* * *

Зал художественной гимнастики располагался в спортивном комплексе на улице Яркон — в десяти минутах ходьбы от моря, которое отсюда не было видно, но угадывалось по особому качеству воздуха: чуть более солёному, чуть более тяжёлому, как будто море деликатно напоминало о своём существовании всем, кто имел неосторожность жить рядом с ним, но не имел времени к нему ходить.

Мира имела неосторожность, но не имела времени. Это была стандартная тель-авивская ситуация.

Она пришла за Златой к шести, как обычно, и остановилась у стеклянной стены, отделявшей коридор от зала. За стеклом шла тренировка — шесть девочек разного роста и одинаковой сосредоточенности двигались под музыку, которая снаружи звучала приглушённо, как будто доносилась из другого измерения.

Злата работала с лентой.

Мира смотрела — как всегда смотрела, наблюдая за сестрой, — и замечала в этом что-то архитектурное. Лента описывала в воздухе спирали и параболы, и тело Златы следовало за ней или вело её — Мира никогда не могла точно сказать, что именно, — и всё вместе складывалось в пространственную конструкцию, которая существовала секунду и исчезала, и была тем не менее абсолютно точной. Как чертёж. Как план здания, которое никогда не будет построено, но уже существует в чьей-то голове во всех деталях.

Мира достала телефон и сфотографировала — смазанно, потому что движение, но всё равно.

Потом убрала телефон и продолжала смотреть.

Злата была некрасива в общепринятом смысле — нос картошкой, уши немного торчат, рост пока не в пользу гимнастики. Но когда она двигалась, всё это переставало иметь значение, потому что возникало что-то другое, что не имело отдельного названия и что Мира для себя определяла как «присутствие». Злата в движении была вся целиком здесь, в этом пространстве, в этой секунде — без остатка, без отвлечённых мыслей о математике и карамельных конфетах.

Мира завидовала этому. Не сестре — этому качеству, которого у неё самой никогда не было и, судя по всему, не предвиделось.

— Хорошо идёт, правда?

Рина возникла рядом бесшумно — маленькая, сухая, с волосами, собранными так туго, что казалось, будто это и есть главный источник её дисциплины. Двадцать два года тренерской работы сделали её похожей на человека, который давно перестал удивляться людям, но иногда ещё удивляется гимнастике.

— Хорошо, — согласилась Мира.

— Сегодня третий раз чисто прошла комбинацию. — Рина сказала это тоном, которым врачи сообщают хорошие результаты анализов: с удовлетворением, но без излишнего оптимизма, потому что жизнь длинная и ещё успеет преподнести сюрпризы. — Через восемь недель чемпионат. Я хочу с тобой поговорить.

— Я знаю, — сказала Мира. — Три тысячи шекелей.

Рина посмотрела на неё с уважением человека, которому не нужно объяснять дважды.

— Три двести, если точно. Лента, купальник, взнос, Хайфа. Я нашла хорошего мастера по купальникам, она сделает со стразами, это важно для впечатления. Судьи это замечают.

— Судьи замечают стразы?

— Судьи замечают всё. — Рина произнесла это с такой убеждённостью, что Мира на секунду засомневалась в безопасности собственного образа жизни. — Злата может занять первое место. Я говорю это редко. Обычно я говорю «есть шансы» или «посмотрим». Сейчас я говорю — первое место.

За стеклом Злата завершила комбинацию, лента упала красивой дугой, и девочка замерла в финальной позе с тем выражением лица, которое бывает у людей, точно знающих, что только что сделали что-то хорошо.

— Три двести, — повторила Мира. — Хорошо. Разберёмся.

Рина кивнула. Они обе сделали вид, что поверили этому.

* * *

Злата вышла из зала через двадцать минут — раскрасневшаяся, с лентой, намотанной на руку, и с видом человека, честно отработавшего своё место в этом мире.

— Ты смотрела? — спросила она немедленно.

— Смотрела.

— Видела финал?

— Видела.

— Ну и? — Злата остановилась посреди коридора с ожиданием человека, которому вот-вот скажут нечто важное.

— Лента легла неровно в самом конце, — сказала Мира. — Чуть левее нужно было.

Злата издала звук человека, которому вместо ожидаемого комплимента вручили конструктивную критику.

— Ты вообще видела, как я прошла всю комбинацию?!

— Видела. Это было очень красиво. И лента в конце легла неровно.

— Рина сказала, что хорошо!

— Рина права. И лента всё равно легла неровно.

Злата некоторое время смотрела на сестру с видом человека, обдумывающего аргументы. Потом вздохнула.

— Ладно. Исправлю.

— Вот именно.

Они вышли на улицу. Июньский вечер навалился теплом — мягким, почти ласковым, не таким свирепым, как днём. Со стороны набережной тянуло морем. Прохожие шли без спешки, как это бывает в городах, где вечером делать нечего, кроме как быть на улице, и это само по себе достаточная причина.

— Мир, — сказала Злата, — а купальник новый будет?

— Будет.

— С блёстками?

— Со стразами.

— Это лучше, — авторитетно заявила Злата. — Блёстки осыпаются, а стразы держатся. Маша говорила.

— Маша права.

— Маша вообще много в чём права. — Злата помолчала. — Мир, а мы точно поедем в Хайфу?

— Точно.

— И мама тоже?

— И мама тоже.

Злата взяла сестру за руку. Просто так, без предисловий — как делают дети, которые ещё не разучились брать за руку, когда хорошо.

Три тысячи двести — сказала себе Мира мысленно. И сжала Златину ладонь немного крепче.

* * *

Дима позвонил в тот же вечер, в половине девятого, когда Мира мыла посуду и прокручивала в голове несущие конструкции.

— Мира, привет. Ты как?

— Нормально. Ты как?

— Слушай, тут такое дело...

Мира поставила тарелку. Взяла полотенце. Приготовилась.

Следует отдать Диме должное: он всегда начинал издалека. Некоторые люди, прося денег, переходят к делу немедленно — это неловко, но честно. Дима предпочитал сначала создать атмосферу — осведомиться о здоровье, упомянуть какое-то общее воспоминание, иногда рассказать анекдот. Это придавало последующей просьбе характер случайного совпадения, а не заранее спланированной операции.

Мира знала эту тактику наизусть. Она изучила её так же тщательно, как изучала баухаусные фасады, — с той разницей, что фасады вызывали в ней восхищение, а тактика брата — усталое узнавание.