Мелания и Люцифер

Владимир Бабушкин

Мелания и Люцифер

ПРОЛОГ

И лишь любви под силу тьму остановить…

Босыми ногами, влажными от изнуряющей жары, Мелания ступала на раскаленные угли, выстилавшие узкую дорожку к цели ее назначения. Обнаженного тела девушки касались языки пламени, напоминающие то райские лиловые цветы, то пасти кровожадных драконов. Впереди был смог, где-то вдали кричали грешники, терзаемые стражами ада. Воздух был пронизан странным запахом. Пахло толи тлеющими дровами, толи сгоревшей плотью. С каждым шагом Мелания все острее ощущала, как жар проникает в ее тело, но внутри горел огонь, сильнее любого пекла. Люцифер рассказывал ей о том, что тот, кто осмеливается пройти этот путь, обретает свободу и искупление.

Сквозь завесу смога удалось разглядеть темные силуэты, скрестившиеся на краю обжигающей дорожки. Черные фигуры двигались с быстротой хищников, в их глазах не было жалости — только пылающее довольство. Мелания знала, что ее цель не в том, чтобы обойти их, а в том, чтобы противостоять. Каждый уголек под ее ногами напоминал о непростой борьбе, которая еще ждала впереди.

Мелания сделала глубокий вдох, позволяя обжигающему воздуху заполнить легкие. Страх — это яд, и его нельзя пустить в сердце. Только ясность ума и твердость духа помогут ей в предстоящем сражении. Фигуры приближались, и теперь Мелания могла различить их очертания: костлявые, с искаженными гримасами на лицах, они напоминали жуткие пародии на людей.

Она вспомнила последний взгляд своего возлюбленного, когда они расставались, его слова. Тот говорил сквозь слезы, чтобы она не боялась, ведь страдания — это лишь временный этап.

«Даже в аду можно найти свет», — шептал тогда он, и эти слова, как прохладные капли росы, освежали Меланию сейчас и вели сквозь невыносимую жару.

Собрав всю решимость, она сделала еще один шаг, и вдруг почувствовала, как жар стал ослабевать, будто сами угли начали остывать перед ее волей. Силуэты адских хищников растаяли в воздухе. Ощущение было таким, словно она прошла сквозь невидимую завесу, отделяющую кошмар от реальности. Мелания оглянулась: там, где еще мгновение назад бушевало пламя, теперь виднелась лишь туманная дымка, похожая на утренний мираж.

ГЛАВА 1. ПОДКИДЫШ

Октябрь 1903 года. Окраина Санкт-Петербурга.

Дул осенний пронизывающий ветер. Ночное небо было застлано темными тучами, изредка оно словно раскалывалось на части, озаряемое молниями. Моросил холодный дождь.

Вдали, на проселочной дороге, в полумраке показалась фигура девушки. Она двигалась неуверенно, словно пьяная. Одинокая девушка, одетая явно не по погоде, несла в продрогших руках корзину. Короткий серый плащ нараспашку, голые ноги, обутые в черные мужские ботинки явно большего размера. На вид девушке было двадцать с небольшим. Ветер трепал ее русые волосы, кутая в них острые черты лица.

Девушка остановилась, прислонившись к старой, обветшалой ограде, словно искала опоры в этом неприветливом мире. Взгляд ее блуждал по пустынной дороге. Корзина в руках слабо покачивалась, как будто в ней таились какие-то тайны, которые она не решалась раскрыть. В воздухе витал неприятный запах мокрой осенней земли, смешивавшийся с ощущением надвигающейся бури.

С трудом собравшись с мыслями, девушка тихо вздохнула и продолжила путь. Каждый шаг давался ей с трудом, как будто сама дорога противилась ее желанию идти дальше.

Наконец, возле одного низкого домишки, стоявшего поодаль от дороги, девушка остановилась. Нерешительно она вошла в калитку и сделала несколько шагов в сторону дома. В одном из окон тускло горел свет. Девушка немного замешкалась, но потом снова зашагала к дому уже решительнее. Она ступила на крыльцо, медленно опустила на пол корзину и села на корточки, склонившись над ней. В корзине лежал младенец, закутанный в старый темный платок. Девушка осторожно приоткрыла платок и взглянула на маленькое личико. Младенец спал, его губы были пухлыми и розовыми, а в ресницах застряли остатки ночного сна. Сердце девушки дрогнуло, и ей показалось, что мир вокруг на мгновение замер. Слезы покатились из глаз незнакомки.

— Прости, малютка, — тихо шепнула она.

Поборов свои чувства, девушка встала на ноги и подошла к деревянной двери, несколько раз со всей силой стукнула по ней и поспешно сбежала с крыльца. Она бежала, не оборачиваясь. Вскоре силуэт девушки бесследно растаял в ночной темноте.

Спустя немного времени деревянная дверь со скрипом отворилась. На крыльце показалась тучная фигура высокого молодого мужчины лет тридцати-тридцати пяти. Густая темная борода закрывала половину его лица. Прищурив темные глаза, мужчина с любопытством посмотрел в ночную даль, затем его взгляд медленно опустился на корзину, которая стояла посреди крыльца. Мужчина приблизился к ней и приподнял платок. Его глаза расширились от удивления. Он снова посмотрел вдаль, затем по сторонам. Но вокруг не было ни души. Мужчина взял корзину с крыльца и шагнул с ней за деревянную дверь.

Он вошел в небольшую комнату с низким потолком, походившую толи на спальню, толи на кухню. В его руках была корзина с младенцем. Дитя уже проснулось и стало тихонько кряхтеть. Мужчина бросил косой взгляд на женщину, которая лежала на кровати в дальнем углу комнаты, кутаясь в теплое серое одеяло.

— Вот, полюбуйся-ка, подкинули! — фыркнул мужчина и поставил корзину на стол.

На столе на чистой бежевой скатерти среди прочего стояли два пиала с недопитым чаем и тарелка с кренделями. В комнате горел неяркий свет. В углу стояла деревянная детская колыбель, в которой спал еще один младенец.

Женщина, услышав слова мужчины, вскочила с кровати, отбросила одеяло в сторону и подбежала к столу. Она развернула края платка и увидела новорожденного.

— Ах! — развела руками женщина от удивления и опустилась на стул.

Ребенок в корзине зашевелился и издал плач. От этого шума проснулся другой ребенок, спавший в дальнем углу комнаты.

— Кто же это нам подбросил? — спросила женщина и вопросительно подняла брови.

Женщине было тридцать с небольшим. Правильные черты лица: большие карие глаза, густые черные брови с легкой извилиной, прямой нос, пухлые губы. Темно-русые волосы были собраны на макушке в виде гульки. Первые легкие морщины уже притаились на лице женщины.

— Петруша, — обратилась она снова к мужчине, — чей ребенок-то?

— Я почем знаю?! — повышенным тоном ответил мужчина и подошел к колыбели в углу, стал тихонько качать. Ребенок в ней затих.

Женщина склонилась над корзиной с ребенком и раскрыла полностью платок.

— Это девочка! — воскликнула она.

— Дурная ты, Катька! — выпалил Петр. — Да что с того, что девка?! Не легче!

Екатерина тем временем нащупала в корзине у ног младенца какой-то сверток. Это был лист бумаги, свернутый пополам. Она развернула его, пробежалась глазами и ахнула:

— Ах! Это дочка Галины!

— Что??? — удивился Петр, подбежал к жене и выхватил у нее записку.

Там было сказано:

Сестра, Богом молю, позаботься о моей кровинушке. Не могу я ее бросить на произвол судьбы. Сердце разрывается от боли, но иного выхода у меня нет.

Дочку нарекла Меланией.

— Что это значит? — спросил Петр, поднимая взгляд на жену. В ее глазах было смятение, она тяжело вздохнула.

— Это письмо матери, сестры моей, — произнесла она тихо, словно боясь, что произнесенные слова изменят ход событий. — Она просит о помощи, о том, чтобы мы позаботились о ребенке.

Екатерина замолчала, обдумывая каждое слово. Внутри нее сталкивались противоречивые чувства: желание помочь и уязвимость от непредсказуемого поворота судьбы. Ее взгляд вновь упал на записку, и она поняла, что это не просто просьба. Это был крик о помощи.

— Не бывать этому! — выпалил Петр. — Нагуляла где-то, курва! А мы должны ей помочь?!

Он было ухватился за корзину, чтобы вынести ее прочь, но Екатерина остановила его и взмолилась:

— Петруша, заклинаю тебя! Заклинаю нашей дочерью, Варенькой! Не будь ты так жесток! Не уж то двоих не поднимем?!

Екатерина жалостливо смотрела на мужа. Тот замер на месте, его глаза потемнели от противоречивых чувств. Он сжимал корзину, словно искал в ней опору, но внутри него поднимался шторм.

— Катя, ты же знаешь, как мне тяжело, — закричал Петр. — Но жизнь у нас и без этого полна лишений. Времена суровые нынче. Как взвалить на себя еще одну ношу?!

— Я понимаю, но ведь эта беда не наша вина! Мы не можем просто так бросить ее! — Екатерина подошла ближе к мужу, протянув руку. — Помнишь, как мы мечтали о детях? И теперь их будет двое!

Петр, наконец, ослабил хватку и медленно отпустил корзину. Он шагнул к выходу, бурча себе под нос:

— Черт с тобой и с этим ребенком!

Дверь за ним захлопнулась. Екатерина села на стул и обхватила руками корзину с племянницей, взглянула на нее. Малышка перестала плакать и с интересом посмотрела на женщину.

— Крошка, Мелания, ты ж ни в чем не виновата… — шепнула ласково Екатерина.

Малышка улыбнулась. В маленьких глазках проблеснули едва заметные огоньки, будто бы все происходящее ей было понятно, и будто теперь она была спокойна за свою дальнейшую судьбу.

ГЛАВА 2. ФЕИ И РОЗГИ

Июнь 1915 года. Окраина Петрограда.

Чумазая девчушка, одиннадцати с небольшим лет от роду, играла в сарае с солнечными лучами, проникающими сквозь щели в деревянных стенах. Она сидела на кучке старого сена, притянув коленки к груди, и смотрела, как теплые золотистые полосы танцуют на полу, создавая удивительные узоры. Каждый луч, словно волшебная нить, обнимал ее, наполняя атмосферу нежностью.

Вокруг был слышен легкий шорох, когда ветер играл с листьями деревьев снаружи, добавляя в эту идиллию мелодию природы. Девочка подняла руку, и ее ладонь поймала один из солнечных потоков и начала с ним легкий танец. Глазами, полными чудес, девочка будто бы собирала капли света, превращаясь на мгновение в фею, мечтая о далеких мирах, где солнце разлито повсюду.

В этом сарае не было ни забот, ни тревог — лишь только свет и тепло, которые согревали душу. Здесь время теряло свое значение, а мгновения становились вечностью. В голове девочки промелькнула мысль:

«Может, я создана для того, чтобы держать в руках свет и превращать его в радость?»

С каждой игривой тенью она становилась все ближе к своей мечте, где солнце всегда было рядом.

Наигравшись с солнечными нитями, девочка резво спрыгнула на пол и выбежала из сарая. Утренний туман медленно растапливало яркое солнце, игривый ветерок нежно обвивал босые ножки девочки. Ее распущенные волосы золотом искрились на солнце, а глубокие зеленые глаза отражали чистое небо. Девочка танцевала на траве, оставляя за собой следы на свежей росе.

На ней было простое голубое платьице, обшитое кружевом, махрящееся на ветру, как легкие облака. Солнечные лучи играли на хрупком теле девочки, подчеркивая невидимую силу невинности. Мягкий смех ее словно переливался в воздухе, заполняя пространство радостью и легкостью. Девочка кружилась в танце, распахнув руки, будто желала обнять весь мир.

— Мелания! — раздался громкий мужской крик из-за деревянной калитки палисадника.

Девочка в тот же миг остановилась и испуганно обернулась.

В саду показалась фигура Петра. Он держал в руке пустое железное ведро.

— Иди-ка, воды натаскай! — тихо сказал Петр и пристально посмотрел на приемную дочь. — Нужно все полить в саду.

Мелания подбежала к нему и, ни слова не сказав, выхватила ведро из его крепкой руки. Вприпрыжку она побежала к колодцу.

Для маленькой хрупкой девочки было тяжело черпать из колодца воду и носить ее в сад, пусть даже не по полному ведру. Но так начиналось каждое ее утро с шести лет. Зимой, когда не нужно было ничего поливать в огороде, она чистила снег во дворе, собирала хворост. Петр не позволял ей чувствовать себя ребенком. Именно поэтому Мелания пыталась поймать редкий момент, чтобы поиграть с лучами солнца или с каплями росы на цветах. Иногда, когда Петр уходил на работу, на фабрику, девочка сбегала к реке с прозрачной водой. Она могла сидеть там часами, наблюдая за раскачивающимися на ветру ивами или за рыбками, которые ловко прятались под речными камнями. Этот маленький мир был ее укрытием от тяжелой реальности. Сидя на берегу, Мелания своим тонким детским голоском напевала песни, которые сама же и придумывала…

* * *

На дворе шла Первая мировая война. В Петрограде, где дымовые трубы поднимались в небосвод, а улицы заполнялись звуками колес и гудков, жизнь рабочего класса напоминала битву за выживание. Каждый день начинался рано, когда первые лучи солнца лишь касались серых крыш. Рабочие спешили на заводы, их шаги звучали в унисон с биением сердца города.

На фабриках, охваченных гулом машин, работали руками, изможденными безудержным ритмом труда. День проходил в поте и напряжении, где каждый подарок судьбы воспринимался как мимолетный миг счастья. Ночные смены отнимали последние силы, а вечерами рабочие собирались в кривых переулках, где жизнь бурлила острыми разговорами, сплетнями и пьяной радостью.

Семейные заботы тяготили душу. Дети шли по стопам отцов, их юные руки, полные надежд и неведомых страхов, сжимали тяжелые инструменты. За столами, заставленными простой пищей, собирались семьи, и в глазах каждого за столом горел огонек стремления к лучшей жизни.

Война не обошла стороной и семью Никитиных. Сам Петр по причине инвалидности не мог идти на фронт. Он трудился в две смены на фабрике. Екатерина следила за хозяйством и растила дочерей — Варю и Меланию. Она всячески поддерживала мужа, делала все, чтобы сохранить уют в доме, несмотря на постоянную нехватку продуктов и растущие трудности. Когда Петр возвращался с работы, он находил на столе тепло домашних блюд. Улыбки дочерей встречали его.

Однако не взлюбил Петр приемную дочь, корил ее за каждую детскую шалость. В родной дочери души не чаял, а вот Меланию наказывал за каждый ее проступок.

Мелания, скромная и тихая девочка, всегда старалась угодить Петру, но тщетно. Его холодный взгляд вызывал у нее лишь страх. Каждое неосторожное движение, каждая мелочь, за которую ее могли осудить, оборачивалась наказанием. Она не могла понять, в чем была причина неприязни со стороны Петра, и единственным утешением для нее была сестра, которая, казалось, была защищена от всех бурь, бушевавших вокруг.

Сама Варя была девочкой, развитой не по годам. Черты ее лица обрамляли вопросительные глаза, полные любопытства и жажды знаний. Каждый ее взгляд словно искал ответы на тайны окружающего мира. Узкие губы часто расплывались в задумчивой улыбке, как будто она уже знала что-то важное, чего не знали взрослые. Свою сводную сестру Варя не любила, словно чувствовала, что та ей не родная, или же просто перенимала поведение отца.

Петр иногда проводил вечера с родной дочерью, рассказывая ей удивительные истории и заставляя весело смеяться. В эти моменты Мелания чувствовала себя ненужной. Она была словно тень, неспособная приблизиться к лучам света, которые исходили от уютного семейного очага. Мелания просто сидела в сторонке, прижимая к груди любимую игрушку, и мечтала о том, чтобы однажды заслужить одобрение Петра.

Тепло она видела только от Екатерины, которая тайком жалела ее и ласково прижимала к себе, пока муж не видел.

В один из осенних вечеров семья ждала возвращения Петра с фабрики. Дочери помогали матери сварить на печи похлебку из картошки. Запах вареного картофеля наполнял комнату, создавая атмосферу тепла и домашнего уюта. Мать, слегка покачиваясь, стояла у стола и нарезала лук, а дочери, от нечего делать, то и дело выглядывали в окно. У каждой из них на лице играла легкая тревога — с каждым днем Петр возвращался с работы все позже. Вечерние тени удлинялись, и за окном уже начало смеркаться.

— Может, случилось что-то? — шепнула Варя, прижимая ладонь к стеклу. Мать покачала головой, а в сердце кольнуло беспокойство. Ее рука замерла над кастрюлей. Сейчас ей хотелось ускорить время, чтобы Петр смог поскорее вернуться домой.

Наконец половицы в сенях тихо затрещали. Дверь отворилась. На пороге появился Петр. Взглянув на его родное лицо, Екатерина почувствовала, как тревога уходит. Она встретила мужа улыбкой и вкусной похлебкой, которая была приготовлена специально для него.

Петр сбросил с себя бушлат и грузно уселся за стол. Мелания, пытаясь угодить ему, подбежала к печи, наполнила миску горячей похлебкой и поспешила к столу. Но вдруг что-то мягкое под ногой заставило ее остановиться. Она наступила на картофельный очисток. Мелания не смогла удержать равновесия и пошатнулась, опрокинув миску с похлебкой на пол. Екатерина ахнула и бросилась к девочке. Увидев это, Петр вскочил из-за стола, оттолкнул жену в сторону и подошел к Мелании.

— Маленькая дрянь! — закричал он. — Я голодный пришел с работы, а ты последнюю еду изводишь!

Петр с треском влепил девочке подзатыльник.

Мелания всхлипнула и отшатнулась от него, глаза ее наполнились слезами. Ей было всего одиннадцать, и она не понимала, почему этот страшный дядя, который всегда выглядел таким сердитым, снова закричал на нее. Мелания посмотрела на свои босые ноги, испачканные похлебкой. Ей стало страшно. Внутри маленького сердечка зародилось чувство вины, но в то же время она не могла сдержать желание объясниться.

— Это не я, — пробормотала Мелания, вытирая влажные руки о подол своего платья. — Я не хотела!

Екатерина стояла в стороне, шокированная поведением мужа. Она почувствовала, как слезы подступили к глазам. Из-за таких пустяков ссориться не стоило. Екатерина подошла к Мелании, обняла ее и сказала мягким голосом:

— Все в порядке. Мы все уберем.

Девочка всхлипнула, обхватив руками голову.

«Почему он всегда так сердится?» — подумала она, потирая ухо. В глазах блестели слезы, а в душе зарождалось острое чувство несправедливости.

— Я же всего-навсего хотела накрыть на стол, — пробормотала Мелания, поднимая взгляд на Петра. Но он лишь отвернулся, будто не слышал ее слов. Плечи Петра напряглись от злости, как будто весь мир свалился на него, а девочка стала его жертвой. Слезы лились все сильнее из глаз Мелании, и тень страха окутала ее сердце.

Петр ненадолго вышел в сени, затем вернулся, сжимая что-то в кулаке. Он схватил Меланию за шиворот и потащил в угол. Петр разжал кулак — и на пол посыпались горошины. Мелания знала, что это значит: Петр уже не раз ее так наказывал.

— Вставай на колени! Прямиком на горох! — прокричал Петр и толкнул девочку на пол.

Мелания послушно встала на колени. Она сжала губы, чтобы не издать ни звука, но слезы уже начали собираться на краю ее ресниц. Каждый раз, когда это происходило, она надеялась, что, может быть, в этот раз все будет иначе. Но надежда все больше вытеснялась страхом, и она знала, что Петр не изменит своих методов воспитания. Горошины больно впивались в колени, но Мелания заставляла себя оставаться стойкой.

Она опустила голову, скрываясь от взгляда Петра, который, как нож, разрезал все ее попытки оправдаться. Внутри Мелания ощущала, как этот молчаливый протест рос, будто уверенный росток среди камней. Она мечтала о дне, когда сможет освободиться от его власти и побоев.

— Папа, пожалуйста, — прошептала Мелания, но звуки ее голоса проявились только в тишине угла комнаты.

— Не называй меня отцом! — взорвался Петр.

Ни надежды, ни любви не было в его ответах, лишь тень бесконечного цикла насилия и страха, в которые Мелания попала не по своей воле.

Петр выбежал из дома, Екатерина вслед за ним. На крыльце она схватила мужа за руку и взмолилась:

— Петруша, сжалься над девочкой! Она не нарочно.

Петр отдернул руку и спустился с крыльца. Широко расставив ноги, он уселся на деревянную скамейку во дворе, достал папиросу и закурил. Петр повернулся к жене и сказал:

— Ее пороть надобно! А то, поди, вырастет шалавой. Как ее мать.

Екатерина молча смотрела на мужа, пока тот курил.

Луна лениво заглядывала в окно. В доме было тихо, все спали. Не спала только Мелания. Уже который час она стояла в углу. Стояла коленями на горохе. Боль настолько стала привычной, что она почти не ощущала ее. За окном шептали деревья, и Мелания могла расслышать, как ветер играет с их ветвями.

Сквозь тонкие стены дома до нее доносились тихие звуки, но они были бесполезны. Время тянулось бесконечно, и мысли о том, что будет дальше, не отпускали Меланию. Она посмотрела на горох под коленями: его острые грани оставляли под собой кровавые следы, но сил изменить что-либо не было. Луна светила нежно, как утешительница, но вместо умиротворения только разжигала внутри Мелании угли стыда и отчаяния. Не спать, не жить — лишь просто существовать в тени иллюзий.

* * *

Осень в тот год выдалась теплая, сухая. Листья на деревьях медленно меняли цвет, превращаясь в богатую палитру от золотых до глубоких багряных оттенков. Птицы еще не улетели в теплые края, а распевали свои песни, словно не замечая приближения холодов. Солнечные дни плавно сменялись прохладными вечерами, что создавало атмосферу уюта и спокойствия.

Осенним вечером Мелания и Варя играли в саду у дома. Екатерина время от времени поглядывала на дочерей и продолжала заниматься делами в огороде. Она собирала сухую траву в кучу, чтобы по весне в огороде было меньше забот.

Варя сидела на скамейке и играла с куклой, представляя, что та ее дочь. Уставившись в пустоту, Варя нежно гладила куклу по белым мохеровым волосам. Для нее был важен этот мимолетный мир, в котором можно быть не просто девочкой, а заботливой матерью. Она представляла, как ведет свою дочь по парку, как на холоде укутывает ее в одеяло, как учит говорить слово «мама».

У Мелании игрушек вовсе не было. Она с завистью смотрела на сестру. Сидя в тени, Мелания пыталась скрыть слезы, раздирающие ее от зависти. Взгляд цеплялся за куклу, как будто в ней содержался весь смысл счастья — той жизни, которую она мечтала прожить. Осенним вечером Мелания и Варя играли в саду у дома. Мелании казалось, что Варя просто не замечает ее.

«Почему она не может дать мне эту куклу хотя бы на минуту?» — подумала Мелания.

В ней боролись обида и желание. Мелания давно уже научилась прятать свои чувства, но сейчас было трудно оставаться незамеченной. Внутренний голос подсказывал, что она тоже достойна игры, также как и Варя, и что она не должна оставаться в тени.

Мелания подошла к сестре и тихо попросила:

— Давай вместе поиграем.

Варя бросила на Меланию колкий взгляд, прижала куклу к себе и крикнула:

— Нет! Это моя кукла!

Мелания робко протянула руку к кукле, но Варя отдернула куклу в сторону и спрыгнула со скамейки.

— Дочки, не ссорьтесь! — раздался голос Екатерины откуда-то из-за дерева.

Варя оттолкнула Меланию и побежала к сараю. Словно в тумане, вовсе не собираясь сдаваться, Мелания побежала вслед за сестрой. Догнав Варю, она снова попыталась взять куклу. Варя с силой отдернула руку, и кукла разлетелась пополам: одна половина осталась в руках у Вари, другая — у Мелании.

— Ты что наделала?! — завизжала Варя, глядя на сломанную куклу.

— Я не хотела! Я только поиграть хотела с тобой! — опешила Мелания.

Варя громко завопила, тут же ее вопли перешли в громкий плач.

Екатерина поспешила на крики.

— Что произошло тут у вас? — спросила мать.

Она подошла к дочерям и увидела на земле разломанную куклу, а рядом лежала Варя и кричала в исступлении. Екатерина присела на корточки и стала успокаивать дочь:

— Это просто кукла! Ничего страшного не случилось!

Мать посмотрела на Меланию, которая стояла красная от стыда и досады. На ее глазах блестели слезы. Екатерина, взглянув через плечо Мелании, заметила Петра, стоявшего возле калитки. Он только пришел с фабрики и, видимо, стал свидетелем произошедшего. Брови на лице Петра сдвинулись, глаза заблестели. Он крикнул:

— Ах ты, выродок чертов!

Мелания вздрогнула, услышав за своей спиной крик. Она резко обернулась и увидела, как Петр быстро шагает по направлению к ней.

«Бежать?» — подумала Мелания.

Но бежать было некуда. Грубые мужские руки в одно мгновение подхватили ее и бросили на скамейку. Спустя несколько секунд жгучая боль прокатилась по всему телу Мелании. Деревянный прутик взмывал вверх, рассекая воздух, и опускался на ее спину. За яркими вспышками боли она лишь слышала собственные крики, которые, казалось, растворялись в воздухе, не доходя до чужих ушей. Страх сковывал сердце Мелании, а мысли смешивались в густом тумане ужаса. Каждый удар прутика заставлял осознавать, что мир не защищает ее, что надежда на спасение оставила ее в этот момент.

Пытаясь защитить Меланию, Екатерина подбежала к мужу. Но Петр с силой оттолкнул ее. Та не удержалась на ногах и упала навзничь. И только Варя молчала. Она с улыбкой наблюдала за всем происходящим, позабыв уже о сломанной кукле.