Ледяной взмах

— Поэтому дойдем завтра до одного места и возьмем лошадь там.

Она промолчала. Даже не полюбопытствовала, куда именно нужно идти.

Что ж.

Похвально, маленькая ласточка.

Я основательно взялся за работу.

После того, как разжег костер, сразу выбрал место, где нас не продувал бы ветер: между двумя старыми деревьями, чьи толстые стволы хоть немного защищали от зимней стужи. Снег пришлось расчистить до самой земли, а затем я выложил пол будущего жилища еловыми ветвями — несколько слоев, один поверх другого, чтобы холод от промерзшей почвы не пробирался сквозь одежду.

Зара молча наблюдала, как я таскал жерди, подбирал самые ровные ветви и связывал их между собой ремнями, но в какой-то момент ушла копошиться среди припасов и заниматься приготовлением ужина.

Каркас получился простой, но крепкий — такой, какой должен быть у человека, который не собирается оставаться здесь надолго, но хочет встретить ночь живым.

Я натянул сверху рваные куски ткани, закрепляя их так, чтобы снег не просачивался внутрь, а ветер не гулял между щелями.

Затем я сгреб с костра угли, мешая Заре готовить (она пару раз фыркнула и закатила глаза, но вроде как справилась).

Я засыпал золой поверхность земли внутри шалаша, выбирая только теплые угли, которые еще хранили в себе остатки огня. Дав ей немного остыть, я уложил еловые ветви, снял с себя меховой плащ и расстелил поверх лапника. Настил должен был нагреться к нашему приходу.

Внутри уже было тепло: запах хвои смешался с дымом, а мех на моей мантии постепенно нагревался.

Я обернулся на Зару. Она успела приготовить на костре кашу с грибами. На этот раз ловче, чем вчера. Быстро учишься, маленькая ласточка.

— Теперь можно идти. — скомандовал я. — на могилу твоей матери.

В этом было что-то странное — идти к месту, которое должно было быть самым родным на свете, и не помнить пути к нему. Но годы, словно вода, стирают даже самые дорогие тропы.

Я вел ее дальше от шалаша, туда, где Холодный лес становился гуще, где старые деревья переплетали ветви так тесно, что дневной свет едва пробивался сквозь них. Под ногами хрустели сухие ветви, покрытые инеем, а узкая звериная тропа то исчезала среди мха, то снова появлялась между корнями вековых сосен.

— Опять пустоты? — спросила она, когда я взял палку и схватил ее за руку.

Я кивнул.

— Мы окружены ими со всех сторон, Зара. Иначе нас бы уже давно настигли стражники. — я ткнул палкой в землю и повел ее дальше.

Миновав пустоты, мы настигли череду маленьких холмиков. Княжна все чаще оглядывалась по сторонам, изумленно вытаращив глаза на великолепие природы Холодного леса.

Здесь давно не было следов людей. Ни костров, ни свежих следов телег, ни голосов охотников. Только ветер, шевеливший голые ветви, и тишина, которая казалась слишком глубокой для обычного леса.

— Ты уверен, что мы идем правильно? — тихо спросила Зара.

Я посмотрел на нее.

— Нет.

Она удивленно нахмурилась.

— Нет?

— Я уверен только в том, что такие места не забываются. Даже если люди делают вид, что забыли.

Мы прошли еще немного, пока причудливые изогнутые деревья не начали редеть. Впереди показался небольшой склон, скрытый от остального леса, словно сама земля когда-то решила спрятать его от чужих глаз.

— Кажется… пришли.

Я остановился первым и окинул взглядом небольшую поляну, затерявшуюся среди старых сосен. Почти вся она уже заросла высокой травой, сквозь которую пробивалась сухая трава, а посреди возвышался невысокий земляной холм, укутанный не толстым слоем снега. Над ним, чуть накренившись, стоял старый дубовый крест, почерневший от бесчисленных дождей и зимних морозов. Время успело сгладить следы человеческих рук, изъесть древесину глубокими трещинами, и лишь вырезанный когда-то знак распятия еще угадывался под слоями почерневшей смолы.

Я перевел взгляд на Зару.

Она ничего не спросила.

Лишь сделала один осторожный шаг вперед, потом другой, словно боялась, что одно неосторожное движение способно разрушить последние следы памяти, оставшиеся между этим холмом и той женщиной, чей голос она уже почти перестала помнить.

Ее дыхание стало тише.

Плечи, всегда расправленные с княжеской гордостью, едва заметно опустились.

Она медленно опустилась на колени, провела дрогнувшими пальцами по снегу, словно надеялась почувствовать сквозь землю материнское тепло, а затем сняла что-то с волос.

Зара долго держала это в ладонях, бережно перебирая большим пальцем.

— Я не знаю, твое ли это, матушка...

И только потом положила у подножия креста.

Дальше она молчала.

Но иногда молчание говорит гораздо громче слез.

Когда мы уже возвращались обратно, она долго смотрела себе под ноги, пока наконец не нарушила тишину.

— Если отец так любил мать… почему он никогда сюда не приходит?

Я несколько мгновений молчал.

— Может быть, приходит.

Она покачала головой.

— Нет. Здесь слишком тихо. За этим местом давно никто не ухаживал.

Я еще раз оглянулся на одинокий крест, исчезавший между деревьями.

— Боль меняет людей по-разному.

Она подняла на меня глаза.

— Вероятно… его боль изменила именно так.

Я не стал больше ничего объяснять.

Есть люди, которые приходят к могилам каждый год, потому что не умеют отпускать.

И есть другие.

Те, кто однажды понимает, что не способны больше смотреть на холодную землю, под которой осталось единственное, что они по-настоящему любили.

И тогда они начинают делать вид, будто этой земли вовсе не существует.

Не потому, что забыли, а потому что помнят слишком хорошо.

Мы вернулись к шалашу, когда уже начало темнеть, а княжна все еще не могла прийти в себя, будто не в состоянии была проснуться от неприятного сна.

Даже когда я приготовил кашу с грибами на костре, подогрел воды, и расставил все это перед ней, она не притронулась ни к тому, ни к другому.

— Ешь.

Она даже не повернула головы.

Я нахмурился.

Раньше она была бойкой и надоедливой, смотрела так, будто готова была бросить вызов всему миру, а теперь сидела передо мной тихая и потерянная, словно кто-то потушил огонь в ее глазах и ту увлеченность, которой она так отчаянно держалась.

— Зара.

Она медленно подняла взгляд.

Я взял ложку и поднес к ее губам.

— Не заставляй меня повторять.

Она раздраженно выдохнула, но все же послушалась.

Несколько мгновений мы молчали. Она принимала еду скорее из упрямства, чем из желания, а я делал вид, будто это лишь необходимость, будто меня не волнует, что она снова может забыть о себе, если останется наедине со своими мыслями.

Когда она неловко отвернулась, комок каши остался у края ее губ.

Я заметил это раньше, чем успел подумать.

Провел большим пальцем, стирая ее.

Зара замерла.

И я тоже.

Словно не в силах больше терпеть внезапное необъяснимое чувство, возникшее перед нами, я встал и направился в сторону шалаша.

— Теперь — спать. Нам нужны силы. — я положил миску, встал и направился к шалашу.

Краем глаза заметил, что княжна даже не двинулась с места. Я остановился, обернулся на нее и покачал головой.

Пытаясь подбодрить ее, я преодолел расстояние между нами в несколько широких шагов и поднял ее одной рукой, перекидывая другой себе на плечо так, чтобы ее голова и туловище свисали по моей спине, а ноги остались у груди.

— Что ты делаешь? Отпусти меня! — она брыкалась что есть мочи.

Я молча понес ее к шалашу. Ее ножки метались туда-сюда, ударяя меня по груди сапожками так легонько, словно она была перышком. И на вес — тоже.

— Ляг. Опробуй.

Я нагнулся и, войдя внутрь шалаша, осторожно уложил ее на самодельную постель. Она наконец перестала сопротивляться. Потрогала настил и даже слегка улыбнулась.

— Осваивайся.

Я сходил к костру и принес в ладонях кружку с горячим настоем из осенних трав. В нём пахло собранными мною когда-то травами: сушёной мятой, зверобоем и полынью — горьковатый запах напоминал о том, что даже в самом холодном времени года природа ещё оставляет после себя следы жизни.

Я протянул Заре деревянную кружку (которую я прихватил ей, чтобы она не пила больше из пугающего ее черепа) пальцами, будто пыталась согреть не только руки, но и мысли.

А себе я снова достал череп.

Он лежал в моей котомке так привычно и спокойно, словно был не останком, а частью моей собственной души, которую я носил с собой все эти годы.

Я видел и знал, что Зара боится меня до скрежета зубов. Иногда мне это нравилось, но сейчас я почему-то не хотел пугать ее.

Сквозь шалаш пробивался приглушенный свет костра, словно напрашивался приютиться, погостить внутри, среди нас.

Зара задумчиво всматривалась в отдаленные языки пламени.

За тонкими стенами из ветвей и сухой травы шептал ветер, перебирая листья, словно кто-то невидимый ходил вокруг нашего убежища.

Перед нами медленно догорал огонь. Пламя бросало рыжие отблески на стены шалаша, выхватывая из темноты наши лица, а затем снова прятало их в тени.

— Откуда ты так хорошо знаешь историю? Про моего отца и Ратибора? — неожиданно спросила княжна.

Она чуть нахмурилась, продолжая смотреть на меня поверх кружки. В её голосе звучало любопытство, но за ним я слышал осторожность — словно она боялась сделать лишний шаг ко мне.

Я провёл большим пальцем по краю чаши-черепа и не спешил отвечать. Пусть ждёт. Пусть почувствует хотя бы малую часть того страха, который испытывали все они.

— Кто твоя сестра? Как она погибла?

Я усмехнулся. Это уже заходит слишком далеко, маленькая ласточка, и становится опасным.

Я заметил, как дрогнули её пальцы. Она пыталась скрыть это движение, но я видел каждую мелочь.

— Слишком много вопросов, маленькая ласточка. — приглушенно прошептал я. Так, чтобы мой тембр напугал ее. Меня снова это забавляло.

Она отвела взгляд, будто мои слова оставили на ней невидимый след. Несколько мгновений слышался только треск веток в огне.

— Ты прав.

Она резко замолчала. Потом поставила пустую кружку у входа, легла и отвернулась на другой бок.

Её силуэт стал дальше, хотя между нами оставалось всего несколько шагов. Она словно снова воздвигла стену, за которой пряталась от меня.

Я смотрел на её спину и впервые за долгое время не находил в этом привычного раздражения. Только странное, почти незнакомое чувство — будто передо мной был не враг, а человек, которому тоже пришлось слишком много вынести.

— Я всегда была слишком громкой. Всем мешала. Поэтому батюшка и приказал меня казнить.

Она замокла на миг, а потом закончила:

— Не хочу мешать еще и тебе.

Её голос стал тише. В нём больше не было прежней колкости. Только усталость человека, который слишком долго просил прощения за само своё существование.

Огонь между нами вспыхнул ярче, и на мгновение мне показалось, что тело княжны стало таким маленьким, будто я видел не княжну, а ту девочку, которой когда-то никто не позволил быть собой.

Я медленно выдохнул.

— Что если я скажу, что твой отец — единственная причина, по которой я разговариваю с тобой в таком тоне?

Она сразу повернулась ко мне. В её глазах мелькнуло непонимание, сопровождающееся тревогой.

— Это он расправился с твоей сестрой?

Я промолчал. По взгляду я догадался: она поняла, что это означало согласие.

Внутри меня снова поднялось то старое чувство — холодное, тяжёлое, как зимний камень. То, что годами держало меня на ногах.

— Именно поэтому вся моя жизнь направлена на то, чтобы отомстить ему.

Слова повисли между нами, как холодный приговор.

Я смотрел на неё и видел перед собой не дочь врага. Не княжну. Не ту, кого мне велено было ненавидеть.

Я видел единственную нить, которая связывала меня с человеком, укравшим у меня всё.

Я сжал челюсть, пытаясь подавить то, что не должно было появляться внутри меня.

Но память оказалась сильнее.

— Именно поэтому сначала я хотел использовать тебя. — признался я честно, подвинув ее ближе к себе резко, одним движением, как какое-то легкое перышко. — а потом — убить.

С этими словами я взобрался на нее, опираясь ладонью на настил прямо у ее головы, и медленно подвернул мешок.

Она застыла в страхе, пристально проследив за этим движением. Затем приоткрыла рот, уставившись на мои губы, открывшиеся ее взору. Она смотрела так, будто пыталась отыскать в моем лице хотя бы крупицу милосердия. Напрасно.

Я провел большим пальцем по ее подбородку, заставляя поднять голову выше. Ее ресницы дрогнули, но взгляда она не отвела. Упрямая. Даже сейчас.

— Боишься? — спросил я почти шепотом.

Она ничего не ответила. Только судорожно сглотнула.

Тогда я наклонился совсем близко. Наши вздохи смешались. Она тотчас же отвернула лицо, но я мягко, почти обманчиво бережно, поймал ее за подбородок и заставил вновь посмотреть на меня.

— Не прячься.

Ее страх ударил в голову сильнее самой крепкой медовухи.

Что-то темное, дикое, давно погребенное под годами крови и казней, вдруг сорвалось с цепи. Я чувствовал, как ненависть, которую должен был испытывать к ней, смешивается с желанием сломать последнюю преграду между нами, и от этой мысли внутри становилось почти невыносимо.

— Будь ты проклята… — процедил я сквозь зубы.

В следующее мгновение я рванул ее к себе так резко, что она не успела даже вдохнуть, и жадно, почти яростно впился в ее губы.

Язык рьяно ворвался внутрь, выплескивая накопившееся за день желание. По правде говоря, после нашего поцелуя я то и дело прогонял мысль о ее сладких губах.

— Не надо! — закричала она, разрывая поцелуй, сразу, как только по-настоящему осознала, что происходит между нами. — Это грех... Лучше и правда убей меня.

Мы уже проходили это, княжна… Правда, не довели до конца. Кажется, сейчас самое время.

Я на мгновение замер и отстранился. Лениво склонил голову на бок, на что она ответила смущением, проступившим на ее щеках. А потом я потянулся за топором, прислоненным к внутренней стене шалаша для надежной самообороны в случае ночного нападения.

— Что ж княжна…

Я взял в руки топор и совершил свой знаменитый ледяной взмах, о котором шептался весь народ в Сиверском княжестве.

— Ваше последнее желание? — я вопросительно вскинул брови, и они наверняка спрятались под мешком.

Ее глаза застыли на лезвии, зрачки увеличились, а грудь ходила ходуном.

Я почувствовал, как страх, уже исходящий от княжны, разлился по ее телу новой, сильнейшей волной, и в штанах тотчас стало еще теснее.

— Ласточка? Отвечай. — приказал я невозмутимо, вдыхая в себя запах ее страха.

Глубоко. Неотвратимо. Так, чтобы он впитался в меня полностью.

Она почти свернулась калачиком, невольно прикрывая лицо рукой.

И тут я понял, что она подумала, будто я и вправду собираюсь казнить ее.

— Я… мое последнее желание… — Она зажмурилась, ожидая, что я вот-вот опущу топор, лишая ее головы. А затем неожиданно выдала, — Хочу признаться. Хочу, чтобы ты знал. Ты показал мне кое-что большее, чем жизнь в плену стен княжеского терема.

Я усмехнулся.

— Желание не принимается. Это я уже знаю.

Она медленно распахнула глаза.

— Есть ли у вас другое желание, княжна?

Молчание затянулось.

— Хочу… узнать, что такое настоящая свобода.

Я покрутил топор в ладони, не отрывая от нее взгляда.

— Что ж… Боюсь снова тебя разочаровать. Казнь и есть самая настоящая свобода.

Я всегда был убежден, что смерть приносит освобождение. Особенно когда моя жизнь обрела лишь одну единственную цель: месть.

С этими словами я медленно опустил топор.

Холодное лезвие коснулось ткани ее сарафана.

Она вздрогнула.

Я неторопливо приподнял край ткани, позволяя стали скользнуть выше.

От неожиданного прикосновения холодного лезвия к только согревшемуся телу, княжна резко втянула воздух.

— Потерпи, маленькая ласточка, — произнес я почти безмятежно. — Это только начало.

Рука довела топор до внутренней стороны бедра и наконец прикоснулась к самому сокровенному. Зара не дышала.

Я медленно обвел ее вход тыльной стороной лезвия. Княжна сжала челюсть, стараясь не издавать ни звука, и вся напрягаясь. Я водил рукой так томно и медленно, что вскоре на ее висках выступили маленькие капельки пота.

Затем я резко отдернул руку и перевернул топор в воздухе, так неожиданно и быстро, что княжна не смогла больше сдерживать рвущийся из груди крик.

Лезвие со свистом рассекло холодный воздух и, пойманное моей ладонью без единого лишнего движения, замерло так , будто и не покидало руки. Теперь рукоять смотрела вперед, а лезвие вновь опустилось вниз, не угрожая ей, а лишь напоминая, кто здесь держит власть.

После я медленно приблизился, скользнул топором по ее стройной ноге вверх и резко ввел в нее самую толстую часть рукояти. Неглубоко. Очень неглубоко. Ей нужно привыкнуть.

Княжна закричала.

— Что ты делаешь? — припозднившись, она воспротивилась вслух всему происходящему.

Но не отстранилась. Лишь судорожно вцепилась пальцами в край своей одежды, будто только это не позволяло ей потерять остатки самообладания. А другой рукой уперлась в мою грудь.

Вместо ответа я закрыл глаза от нарастающего внутри возбуждения и удовольствия.

— Не на… — но она не успела договорить. Ее слова оборвались, потому что в этот момент я ввел рукоять чуть глубже. Совсем чуть-чуть.

— Что такое, маленькая ласточка? Ты потеряла дар речи?

Княжна судорожно сглотнула: На ее шее дрогнула тонкая жилка.

— Больно. — призналась она.

— Еще бы.

Она приоткрыла свой маленький рот, оттопырив нижнюю губу — пухлую, манящую, подстрекающую прокусить нежную алую кожу.

Но я не успел сделать это, потому что Зара опередила меня. Она так заманчиво впилась зубами в губу, сдерживая слова, которые сейчас могли стоить ей жизни. Потому что я готов был разорвать эту хрупкую и беззащитную ласточку на куски.

На ее коже образовалась отметина из которой вытекла капля крови.

Я тут же провел по ней свободной рукой и засунул палец под мешок. По взгляду я понял, что она догадалась: я слизал ее кровь.

Она продолжала упираться ладонью в мою твердью грудь.

Я вводил и выводил рукоять едва заметными движениями, постепенно, понемногу.

В штанах стало невыносимо тесно.

— Она очень тугая. — прорычал я. — Я чувствую это по тому, как она сопротивляется топору.

Щеки княжны горели так, что казалось, будто ими можно растопить весь снег, выпавший в Холодном лесу. Несколько прядей выбились из косы и прилипли к разгоряченной щеке.

Ее тело сначала оставалось неподвижным и скованным, но вскоре вынуждено было поддаться моим движениям.

Я нагнулся к самому ее уху и прошептал, шумно вдохнув ее запах:

— Ты по-прежнему пахнешь яблоками, маленькая ласточка.

Я на мгновение замер, словно хотел запомнить каждую черту ее лица.

В полумраке ее волосы казались темным, а лицо — высеченным из нежного света и тени: мягкая линия скул, подчеркивающая ее жажду и желание почувствовать меня всем телом.

Я всматривался в изгиб ее бровей, в едва заметную тень от ресниц, в линию губ, которые так часто произносили слова, способные ранить сильнее любого клинка. И странно было осознавать, что теперь я запоминал не ту неприязнь, которую она дарила мне в ответ на мои колкости.

Я запоминал ее настоящую.

Ту, что скрывалась за гордостью.

Ту, что я слишком долго отказывался видеть.

Я принял сидячее положение и посмотрел на ее бутон. Никогда я не видел столь аккуратных рисунков на теле. Я рисовал и замечал много красоты, но она… Красивее ее тела мне не встречалось ничего в жизни.

Не в силах больше смотреть на ее манящие нижние губы, я медленно выпрямился и снова навис над княжной, бросая на нее пронзительный взгляд.

Но она на меня не смотрела.

Она была увлечена ощущениями.

Ее спина выгибалась навстречу моим движением, она откидывала голову назад, то и дело издавая протяжные, изнурительные вздохи и стоны.

Лишь когда ее тело стало привыкать к боли, дыхание Зары выровнялось. Она медленно подняла голову и впервые за долгое время встретилась со мной взглядом.

Я сощурился, горделиво задрав голову вверх. Потому как был убежден: моей маленькой ласточке нравится то, что я делаю. И она не станет препятствовать мне. А если станет, то я за себя не ручаюсь: слишком сильно сегодня мое желание, слишком невыносимо влечение и слишком тщетны попытки достучаться до разума.

Но княжна больше не собиралась твердить про грех и зачитывать псалтырь, вопреки моим ожиданиям.

Вместо этого она неожиданно приняла сидячее положение, замерла и прошипела, как змея:

— Сними мешок! Я хочу видеть твое лицо.

На одно короткое мгновение все остальное перестало существовать: даже пелена возбуждения спала на время. В голове эхом звучали только ее слова.

Нет, маленькая ласточка, еще не время.

Я медленно мотнул головой, громко цокнув разгоряченным от страсти языком.

Кончиками пальцев поправил край мешка, словно невольно проверяя, надежно ли он скрывает мое лицо.

— Сегодня я. Раздаю приказы, княжна. — отчеканил я.

Она подалась вперед настолько, насколько могла себе позволить ее самая грешная часть, затаенная глубоко в самых темных уголках ее души, та часть, о которой знал один лишь я.

— Но почему? — Впервые за все время она смотрела не на топор и не на мою руку, управляющую им, а на меня. — Ты… чего-то боишься?

Это слово полоснуло куда больнее любого оружия: я не любил, когда кто-то указывал на мои страхи. Особенно она. На миг я даже перестал дышать. Пальцы сами собой сильнее сжали древко топора.

Я медленно наклонился к самому ее лицу.

— Я боюсь только одного…

Она задержала дыхание. На несколько долгих мгновений между нами остался только скрип деревьев да тяжелое дыхание, растворяющееся в морозном воздухе.

— Что однажды ты увидишь мое лицо… и перестанешь меня ненавидеть. - кончил я, не сводя с нее пристального взгляда.

Холодный ветер резким порывом ворвался внутрь нашего шалаша и качнул выбившиеся из косы княжны пряди. И лишь между нами по-прежнему стояла тишина, которую никто из нас не решался нарушить.

— Если я и перестану тебя ненавидеть, то точно не из-за лица. — прошептала она наконец.

— Из-за чего же? — искренне поинтересовался я, ловя себя на мысли, что впервые за долгое время ощущаю истинное, неподдельное любопытство.

Зара выдержала мой мрачный с язвительным прищуром взгляд.

Она раскрывается словно первый подснежник, сумевший пробиться сквозь промерзшую землю. Становится все более смелой и находчивой. Совсем непохожей на ту наивную, легковерную, не умеющую за себя постоять княжну, которую я видел в нашу первую встречу.

— Если убедишь меня, что первая ночь может оставить после себя не только страх… — ответила она и невольно поежилась. — И боль.

Я запрокинул голову и хрипло засмеялся. Так смеются люди, давно переставшие верить в чудеса.

А потом нагнулся и шепнул ей на ухо:

— Тогда тебе не стоило выбирать для этого палача.

С этими словами я почти порабощающе уложил ее обратно и в тот же миг ввел в нее топор глубже — на расстоянии одного кулака, полностью запуская внутрь княжны начальную — самую толстую часть рукояти. Княжна закричала так громко, что издали послышалось эхо, обволакивая весь Холодный лес и проникая внутрь нашего шалаша. И тогда, спустя всего мгновение я почувствовал, как на руки хлынула теплая, горячая жидкость.

Вот и все.

По правде говоря, рукоять моего топора была не такой толстой, какими они бывают на обыкновенных хозяйских топорах. Она была тонкой, изящной, вытесанной нарочно для палача.

Но для девственной плоти княжны оказалась слишком повреждающей и болезненной.

Я резко вытащил рукоять и подложил под нее так, чтобы кровь пролилась на лезвие. Княжна недоуменно взглянула на меня, но я не потрудился объясниться.

Когда лезвие окончательно окутала теплая кровь княжны, застилая и обволакивая его со всех сторон, я вытащил из-под нее топор, игриво наклоняя голову вправо.

— Я все-таки казнил тебя, маленькая ласточка… — с упоением выдохнул я.

С лезвия закапала густая, темно-алая жидкость, и я засунул его под мешок, пачкая кровью грубую ткань и слизывая последствия нашего греха с нагревавшегося металла.

Рука в этот же миг потянулась к раскрывшемуся бутону княжны и нежно провела по мокрым красным складкам, вызывавшим мурашки по всему моему телу. Я впервые ощутил их. Доселе ничего подобного мне испытывать не доводилось. Ни боль, ни кровь, ни чужие предсмертные крики, ни, напротив, безупречные линии на лицах святых и красота зимних рассветов — ничто не было способно заставить мое тело откликнуться так, как одно-единственное прикосновение к ее центру.