Ледяной взмах

Я замечал каждую мелочь, которую Зара пыталась скрыть. То, как на мгновение замирало ее дыхание, как пальцы сильнее сжимались, будто она боролась не со мной, а сама с собой. Даже во сне она казалась бы гордой, но сейчас эта неприступная княжна впервые позволяла себе быть просто женщиной — без титула, без ненависти, без той стены, за которой она привыкла прятаться.

Я резко приблизился к ее лицу и нагнулся так близко, что коснулся ее щеки крестиком, когда-то подаренным отцом Мефодием. Затем в который раз вдохнул ее яблочно-медовый аромат и спустился вниз, обводя носом ее лебединую шею, плечи и ключицу.

— Я хочу покромсать тебя на кусочки и съесть, как животное, ласточка. Чтобы ты всегда была во мне.

Вот сейчас то она и должна не на шутку испугаться меня.

Но княжна и бровью не повела, будто ждала от меня именно этих слов.

С ее губ один за другим срывались стоны болезненного удовольствия.

Я слизал следы ее утраченной невинности с лезвия и отложил топор, потому как ей нужна была передышка. И принялся за другие части ее тела, не снимая с нее ни сорочки, ни сарафана. Мне нравилось видеть ее растрепанной, но одетой, в этом было что-то прекрасное. Я неглубоко вонзил зубы в ее нежную кожу, а потом привычно зализал рану.

Она и не думала разыгрывать из себя монахиню: шипела и стонала, запрокидывая голову назад и подставляя шею под мои укусы. Видно, уже не только привыкла к моим выходкам, но и поняла их суть. Правильно, маленькая ласточка. Я покажу тебе все удовольствия этого мира, если ты согласишься быть только моей. Хотя я не спрашивал и не буду спрашивать ни благословения, ни разрешения, милая, хрупкая, уязвимая Зара.

Я долго пытался совладать с самим собой. Долго пытался убедить себя, что топор будет единственным видом нашего с ней совместного грехопадения сегодня.

Но чувствуя непреодолимое желание и жжение в штанах, я невольно потянулся к ремню. Точнее, не я, а рука. Она сама это сделала, так будто я на мгновение перестал управлять своим телом.

Проклятье. Нет. Яр, ты вконец теряешь самообладание! На сегодня этого хватит.

Но я не заметил, как уже расстегнул заклепки и стянул с себя кожаный ремень. А затем потянулся к шее княжны и обвил ее холодным ремнем. Она вздрогнула.

— Ты… Все-таки… — она цеплялась за ремень руками, но лишь изучая его, а не пытаясь снять с себя. Неужели она настолько мне доверяет? — Собираешься задушить меня?

Нет, все-таки не настолько. Но не беда, маленькая ласточка. Это поправимо.

— Чщщ… — я выставил указательный палец у мешка на уровне губ, приказывая княжне молчать жестом.

Затем, не сводя с нее глаз, медленно спустил штаны, обнажая всего себя снизу, и заметил, что взгляд княжны прошелся по рельефному животу и остановился ниже. Она замерла, глядя так, будто не только впервые видела перед собой голого мужчину, но и по-настоящему любовалась мной. По правде говоря, я был весь испещрен мышцами, но не для красоты, а из-за тяжелого труда. Торс сужался к крепкой талии так резко, будто сам кузнец вырубил тело из цельной глыбы камня.

Годы работы с топором высекли на моем теле каждую линию. Косые мышцы сходились к поясу острым хищным клином.

Зрачки Зары вдругорядь расширились. Она уставилась на мое достоинство с явным восхищением, похоже, ее поразил размер. Щеки налились еще большим румянцем.

— Люб я тебе, ласточка? Али не люб? — прохрипел я.

— Люб был бы, коли б предстал предо мной полностью нагим.

Я удивленно нахмурился.

— Разве…

Княжна нарочито обвела взглядом мою голову.

Мешок. Она снова о нем…

— Не терпится тебе увидеть меня без него. — усмехнулся я.

Зара кивнула.

— Или боишься, что лицо мое тебе не по нраву придется?

Она отрицательно покачала головой.

— Как ты там сказал? — княжна прикусила губу, — Я боюсь только одного: если я перестану тебя ненавидеть.

Тут вдруг она осмелела настолько, что приподнявшись на локти, вытянула руку… Подождала немного, словно проверяя, настоящий ли я. И прикоснулась холодной ладонью к моему горячему животу. А затем… Изучая, спустилась вниз.

И тогда я понял, что не могу больше ждать. Сдерживаться. Нет.

Я почти грубо заломил ее руку, схватился за ремень на ее шее и, натянув его, ворвался в нее.

С моих губ сразу же сорвался хриплый, но громкий стон.

Я думал, что мое холод невозможно растопить, что никакое тепло больше не проникнет сквозь эту толщу. Но оказалось, что даже самый крепкий лед однажды ломается. Сначала тихо — едва слышным хрустом.

Потом — с грохотом, который невозможно остановить.

Будто ледяная река, которую я годами держал подо льдом, не выдержала весеннего солнца и раскололась, выпуская наружу течение, которое я так долго пытался удержать.

Княжна закричала так громко, как не кричала при мне еще никогда.

— Неужели он толще, чем рукоять топора? — прошептал я.

Она лишь молча сглотнула. Похоже, Зара снова потеряла дар речи.

Мне стоило выйти из нее на мгновение, как непреодолимая жажда снова овладела всем моим телом, затмевая разум и подталкивая сделать все, лишь бы войти в нее снова и не покидать ее безупречное нутро никогда.

— Давай договоримся, что после тебе не будут каждую ночь во снах приходить лики святых. — приглушенно посмеялся я — И припоминать сегодняшнюю ночь.

Она ничего не ответила.

И не нужно, ласточка. Много ума не надо, чтобы понять, что после ты будешь обо всем жалеть.

Я входил в нее снова и снова, испытывая блаженство, неведомое ни самому Господу, ни самым нечистым силам, которые только покоятся на стороне Нави.

И вот тогда я понял, что все это время ходил по тонкому льду.

Я ненавижу ее. И одновременно я очарован ею. Нет, не очарован. Я ею одержим. Как всякий грешник одержим бесами. Так же я одержим своей маленькой ласточкой.

Я зарылся руками в ее волосы. И толкнулся в нее снова, вцепившись в ремень на ее шее и натягивая его на себя. Несильно. Слегка. Ее стоны становились все громче, а прежде песочный тембр утратил былую мягкость и бархатистость, обрастая сухой, хрипотцой и шероховатостью. Так, будто покрылся ледяной коркой.

Я входил и выходил, а она выгибалась мне навстречу, прижимаясь липкой от пота щекой к моей руке. Ее волосы выглядели очень растрепанными, и меня это сильно раззадорило. Я толкнулся сильнее. Быстрее. Но пока все же сдерживая свою страсть, смешанную с накопившейся яростью, иначе я бы просто переломил ее, как тонкую ветвь, не выдержавшую тяжесть первого снега. Все-таки это у нее впервые. Я заставил себя вдохнуть глубже, словно вместе с воздухом пытался проглотить порочное желание ворваться в нее жестче, больнее, грубее. Страсть и гнев сплелись в такой тугой узел, что я уже не различал, какая из этих сил сильнее тянет меня к краю воображаемой пропасти.

— Твой топор был куда более нежным, чем ты, проклятый курощуп! ¹

С моих губ сорвался довольный смешок.

А сама то извиваешься подо мной в удовольствии, как змея. Тебе нравится, маленькая ласточка. Не лги себе, Зара.

И обзываться нехорошо. Курощуп…

Забавное прозвище для человека, чью тень многие женщины боялись увидеть рядом с собой.

Я знал этот страх. Знал, как они цепенели, когда слышали мое имя, как отводили взгляды от мешка на моей голове и как пытались забыть, кем я был, стоило мне переступить порог их покоев.

И меня это никогда не волновало.

Страх был привычным. Он сопровождал меня всю жизнь, словно вторая кожа.

Но Ласточка была иной.

Она тоже боялась.

Только впервые я видел в чужом страхе не одно лишь желание отдалиться от меня. Не отвращение к палачу, скрывавшемуся под мешком.

Она смотрела на меня так, будто принимала меня без лица.

Она принимала во мне того, кто держал в руке топор. Того, кто вогнал его ей внутрь.

Вспомнив о топоре, я схватил его и прижал к верху бутона Зары, не прекращая толкаться в нее. Она прикусила губу и слегка улыбнулась, когда я начал водить им по кругу, доставляя ей непомерное удовольствие.

Я старался сдерживаться, как мог.

Никогда еще я не получал такого удовольствия с женщиной.

Когда я не на шутку ускорился, она судорожно вдохнула, крепко зажмурилась, и по тому, как напряглись черты ее лица, я понял, что она стоит на самом краю.

— Ты уже близко… — шепнул я ей в самое ухо, укусив и потянув за мочку.

От нее невозможно было оторваться.

Но когда у самого перед глазами разверзлась ослепительная белая вспышка, похожая на молнию среди ночного неба, и прилив наслаждения подступал все ближе, я понял, что еще мгновение — и последняя нить самообладания оборвется, и с превеликим трудом вырвался из нее.

Зара… Почти… Заря. Это имя… Означало… Рассвет. Как бы я старательно не сопротивлялся образам, возникшим перед глазами, но имя ее звучало не как проклятие, а как восход солнца, ворвавшийся в мою душу после многих лет темноты, вопреки тому, что я давно перестал ждать света.

И именно так можно было описать ощущение, когда мое семя изливалось на ее стройные, безупречные ноги. Утренняя заря, пробивавшаяся сквозь темные тучи.

В это ярчайшее в моей жизни мгновение мой взгляд устремился прямо в глаза княжны. Я видел: она тоже дошла до края. Тело ее извивалось в судорогах удовольствия, губы непроизвольно приоткрылись, а кисти рук сжались, подергиваясь.

Я прикрыл глаза и откинул голову назад, наслаждаясь последними отголосками блаженства, разливающегося по телу. Холодный ветер, без приглашения врывающийся внутрь шалаша, приятно обдувал вспотевшую спину.

Я выдохнул. И открыл глаза.

Зара лежала плашмя, вывернутая мной наизнанку, уставшая и изможденная, словно убитая.

Я небрежно смахнул мелкие капельки пота со своего тела, исподлобья посматривая на нее. Она еще не до конца осознала произошедшее.

Но в какой-то момент Зара пришла в себя и засуетилась, стыдливо приспустила вниз сарафан, прикрывая наготу, словно внезапно опомнилась и пожалела о содеянном. Я усмехнулся. Она слегка отодвинулась от меня, будто не желала признавать, что между нами теперь пролегала не только ненависть, и та стена, которую она возводила между нами, сегодня дала трещину.

Я медленно натянул на себя штаны, не отрывая от нее издевательски дьявольского взгляда. Мне нравилось ее дразнить.

— Насмотрелся? — холодно бросила Зара, не поднимая глаз. — Или палачи всегда так долго любуются последствиями своих поступков?

Я медленно поправил вниз край мешка, покосившегося во время нашего порочного действа.

— Нет. Мы любуемся только теми, кто не держит своих обещаний.

Она вопросительно вскинула левую бровь.

— Ты пообещала перестать меня ненавидеть, если я докажу тебе, что могу приносить не только боль, но и удовольствие.

Она недовольно цокнула и закатила глаза.

— Не льсти себе. Одной удачной ночи слишком мало, чтобы искупить все остальное.

Я снова усмехнулся.

— Но достаточно, чтобы ты перестала вздрагивать от одного моего прикосновения.

Из ее груди вырвался раздраженный, почти звериный рык.

Ну давай, ласточка. Начинай делать вид, что это не ты была согласна на все, что я с тобой делал.

— Ты только и умеешь побеждать тех, кто слабее.

Я осторожно, почти бережно (что забавно) снял с шеи княжны ремень, застегнул его на поясе, все еще глядя прямо ей в глаза, и спокойно ответил:

— Забавно слышать это от женщины, которая ни разу не попросила меня остановиться.

Она вспыхнула.

— Не смей делать вид, будто понимаешь мои мысли.

— Мысли — нет. Твои глаза — куда откровеннее.

Ее щеки горели, а ноздри раздувались от непреодолимой ярости и разрастающегося стыда.

Она стеснительно опустила глаза и забегала ими по настилу, раздраженно выдыхая сквозь стиснутые зубы. А затем фыркнула и резко отвернулась от меня, отодвигаясь как можно дальше.

Я хрипло рассмеялся в ответ.

— Теперь тебе придется выйти за меня замуж, маленькая ласточка.

В этот момент ее ярость перелилась через край, и она сгребла в охапку сухую траву, покоившуюся под моим плащом, и грубо бросила в меня. Я даже не отмахнулся. Лишь громче рассмеялся, забрал окровавленный топор, замечая, с каким стыдом княжна на него посматривает, и вышел из шалаша, оставив княжну одну. Ей нужно было время прийти в себя и обдумать все, что случилось.

Пока я чистил топор, параллельно занимаясь костром, глаза то и дело поглядывали в сторону шалаша, посматривая за княжной. Я почувствовал, что всерьез переживаю за ее самочувствие. Проклятье! Остолбень! Держи себя в руках.

Княжна долго возилась и копошилась, перебирая ветки под плащом, на котором лежала, забавляя и развлекая этим меня. Пока наконец не уснула.

Я вернулся в шалаш. Из груди вырвался тихий, усталый вздох, который я тут же попытался подавить, словно даже он был способен выдать меня с головой.

Зара спала, свернувшись под своей шерстяной мантией, укрываясь ею до самого подбородка и вцепившись в ткань так, будто кто-то мог отобрать ее у нее, пока она спит. Я не зло усмехнулся. Мерзлячка.

Я задержал взгляд на ее лице дольше, чем позволял себе раньше, и тут же нахмурился, раздражаясь не на нее — на себя. Мне не нравилось это чувство. Не нравилось, что я начал замечать не только ее упрямство, не только происхождение, не только имя ее отца, которое столько лет жгло во мне ненависть.

Теперь я видел то, что покоилось у нее на душе.

И это пугало меня, хотя раньше в жизни я почти ничего не боялся.

Как быстро все меняется, Яр. С ее приходом в твою жизнь…

Я тихо посмеялся в лицо собственной слабости и отвернулся.

Нет. Я не позволю себе забыть, кем она была. Не позволю сердцу переписать то, что кровью было высечено в моей памяти.

Пусть она не была в том виновна, но все же княжна была дочерью того, кого я поклялся проклинать до последнего вздоха.

Но когда я снова посмотрел на нее, первым, о чем я подумал, было не возмездие.

Я взмахнул рукой — совсем не так, как я обычно это делал и совсем не для того, что обычно совершал… И обвел ее силуэт, не касаясь ее тела, лишь рисуя очертания в воздухе.

Противоречивые мысли застилали мой разум.

Я тряхнул головой, но это не помогало. Я Мне впервые было страшно ложиться спать. Я боялся того, что она рядом и может вызвать во мне те чувства, которые я не желал испытывать.

Лишь усталость побудила меня прилечь рядом с княжной. И усталость же и заставила меня сомкнуть веки и погрузиться в сон.

Снег медленно падает вверх, исчезая между черными соснами, будто небо и земля вдруг поменялись местами.

Впереди мелькает маленькая фигурка.

Она идет босиком.

Легкие светлые волосы колышутся от ветра, которого здесь нет.

До нее остается всего несколько шагов.

Еще немного.

Еще…

Она останавливается.

Не оборачивается.

Лишь медленно поднимает маленькую ладонь, словно знает, что я стою за спиной.

Я тоже поднимаю руку.

Между нашими пальцами остается всего одно прикосновение.

Но вдруг весь лес вплоть до воздуха в нем начинает трещать.

По белому снегу одна за другой расползаются глубокие черные трещины, будто сама земля больше не в силах удерживать то, что столько лет скрывала под собой.

Фигурка наконец поворачивает голову.

Лица нет. Только ослепительный белый свет.

Он становится все ярче.

Я невольно зажмуриваюсь.

Когда открываю глаза снова, передо мной уже никого нет. Лишь на снег медленно опускается одинокое воронье перо. Символ нашего княжества.

Оно касается земли…

…и рассыпается в холодную серую золу.

— Агафья… Агафьюшка… Прости, что не сберег тебя твой старший брат.

Я резко открыл глаза. Несколько мгновений ушло на то, чтобы понять, где заканчивается сон и начинается явь.

Утренний свет уже пробивался внутрь сквозь частые ветки шалаша.

Рядом сидела Зара.

Она уже проснулась.

Опустив голову, медленно перебирала пальцами распустившиеся косы, терпеливо разделяя спутанные пряди и одну за другой убирая их за спину. Сон еще не успел сойти с ее лица, и движения были неторопливыми, почти задумчивыми.

Я молча наблюдал за ней.

Меня охватило… Какое-то чувство вины. Я почти не смотрел на княжну: нам обоим было неловко. Но совсем по-разным причинам. Хоть женщин у меня было и не много, я слыл грешником, распутником и никогда этого не стыдился. Но ни разу прежде я не делил ложе с дочерью того, кто приказал убить всю мою семью.

Мне было не по себе оттого, что я преступил черту. Сон никак не мог оставить меня.

Больше я себе такого не позволю.

Внезапно снаружи хрустнула ветка, вырывая меня из болезненных переживаний.

Я мгновенно поднялся.

Сон о моей Агафье наконец перестал маячить перед глазами, уступив место многолетней привычке.

Рука сама нашла рукоять топора.

— Не высовывайся, — коротко бросил я княжне, натягивая сапоги.

Она недовольно поджала губы, но ничего не ответила.

Я осторожно откинул полог шалаша.

Морозный воздух ударил в лицо.

Лес молчал.

Я крепче сжал топор и медленно сделал несколько шагов вперед, всматриваясь в темные стволы, ожидая, что в любую секунду между ними мелькнет человеческий силуэт.

Но вместо незнакомца из-за сосны вышел Тур.

— Напугал, чтоб тебя…

Я только собирался опустить топор, как за спиной тихо зашелестел полог.

Разумеется.

Зара.

Я даже не обернулся.

Конечно, она вышла.

На что я вообще надеялся?

Что княжна, которая всю жизнь поступала наперекор каждому, вдруг решит послушаться меня?

Глупая.

Упрямая.

Я успел заметить, как Тур изменился в лице еще до того, как он произнес хоть слово.

Его взгляд лишь на одно короткое мгновение задержался на закутанной в шерстяную мантию фигуре княжны, стоявшей чуть позади меня, однако этого оказалось достаточно. Будто кто-то одним ударом выбил из него воздух. На обожженной коже дрогнули желваки, пальцы медленно сжались в кулаки, а в глазах вспыхнуло такое ледяное бешенство, какого я не видел в них уже много лет.

Зара тоже испугалась, но воспитание не позволило ей долго смотреть на его обгоревшее лицо. Она делала это украдкой, исподтишка.

Тур же смотрел на нее не как на княжну, а как на добычу, и мне почему-то стало не по себе.

— Кто это? — спросил он неожиданно тихо.

— Зара.

Тишина, повисшая после моих слов, нагнетала.

Казалось, даже ветер, гулявший между елей, перестал шуметь.

Тур шагнул ко мне так медленно, что каждый его шаг отзывался внутри меня тревожным ударом.

— Повтори.

— Зара. Княжна.

— Она дочь Строгана? — спросил он так, будто уже знал ответ на этот вопрос.

— Да. — коротко ответил я.

Еще несколько мгновений он смотрел то на меня, то на нее.

Потом резко схватил меня за плечо.

Так крепко, что я почувствовал, как под его пальцами натянулась кожа.

— За мной.

Я даже не сопротивлялся.

Мы отошли настолько далеко, что княжна уже не могла разобрать ни единого слова. Лишь продолжала стоять неподвижно, настороженно наблюдая за нами из-под глубокого капюшона.

Только тогда Тур отпустил меня.

— Ты совсем лишился рассудка? — процедил он сквозь зубы.

Я спокойно поправил воротник.

— Нет.

— Тогда объясни мне… какого черта она до сих пор дышит?

— Потому что я позволил.

Его лицо исказилось.

— Убей ее.

Я молчал.

— Сейчас же!

Даже сон с Агафьей не смог бы подтолкнуть меня убить ее. Не знаю, почему.

— Нет.

Он сделал еще шаг.

Настолько близко, что я почувствовал запах дыма, навсегда въевшийся в его одежду.

— Она дочь Строгана.

— Ага.

— Ты прекрасно знаешь, кто она!

— Именно поэтому она здесь.

Он резко отвернулся, шумно выдохнул, словно пытался справиться с собой.

Безуспешно.

— Яр… — впервые за весь разговор его голос прозвучал почти устало. — Что с тобой происходит?

Я усмехнулся.

— Ничего.

— Не лги мне.

Я промолчал.

— Ты бы никогда… слышишь? Никогда раньше не стал рисковать всем, что мы строили столько лет, ради одной девчонки.

— Значит, времена меняются.

Он резко повернулся ко мне.

— Ради чего все это?

Я пожал плечами.

— Она красивая.

Несколько долгих мгновений он просто смотрел мне в глаза.

Так, будто пытался найти в них хоть каплю правды.

Потом коротко усмехнулся, без тени веселья.

— Врешь.

— Возможно.

Я сам не понимаю.

— Ты никогда не смотрел на женщин.

Я ничего не ответил.

— Никогда.

Он покачал головой.

— Не узнаю тебя.

— Это твоя проблема.

Его взгляд снова метнулся к княжне.

Она по-прежнему ждала нас, не решаясь сделать ни шага ближе.