Тени Самайна

Мы дошли до внутреннего двора. Всё тот же гул кузницы под ногами, тот же плющ над аркой. Солнце стояло высоко, тени стали короче и резче.

— Здесь я вас оставлю, — сказала Моргауза. — Отдыхай. Книгу не глотай за один присест. Первая глава — завтра расскажешь, что поняла.

Она ушла через арку — своей плавной, водяной походкой, — а я осталась стоять посреди двора, прижимая к себе ветхий фолиант, и чувствовала, как внутри всё поёт. Да, наше положение — хуже некуда. Мы в ловушке, в чужом мире, и над нами висит обвинение в убийстве. Но то, что жило во мне — спало, а теперь проснулось, — вызывало восторг. Чистый. Детский. Неподвластный обстоятельствам.

— Тебе нужно немного отдохнуть, — сказал Роб.

Я посмотрела на него щенячьими глазами.

— Я чувствую себя хорошо. Правда. — Пауза. — Я хочу увидеть Азру. Может, она расскажет то, чего не договаривает Аркан. Может, у неё есть ответы. Пожалуйста.

Роб вздохнул. Потом щелкнул меня по носу — легко, кончиком пальца.

— Надо узнать, где её найти.

Я оглядела двор. И увидела Вегу. Она шла от кухни с корзиной, полной трав —и собиралась скрыться в дверях малой столовой.

— Вега! — окликнула я.

Она обернулась. Узнала. Улыбнулась — едва заметно, уголками губ, но это была первая улыбка, которую я здесь увидела. Мы подошли ближе.

— Где найти Азру? — спросила я. — Мою… — я запнулась, слово застряло в горле. — Бабушку.

Вега задумалась на мгновение. Перехватила корзину поудобнее.

— Думаю, она в прачечной. Вам нужно пройти за омывальни, а там увидите.

Я кивнула. Честно говоря, я не запомнила, где эти омывальни. Но Роб уже взял меня за руку и повёл через двор, и оказалось, он помнит каждый поворот, каждую лестницу, каждую дверь. Мой ориентир. Мой компас.

Мы спустились по каменным ступеням, прошли узкий коридор, где эхо шагов металось между стен. Воздух стал влажным и тёплым.

— Кажется, мы пришли, — сказал Роб.

Он остановился и повернулся ко мне.

— Волнуешься?

— Да. Есть такое. — Я вытерла ладони о брюки. — Даже ладошки вспотели.

Он сжал мою руку — коротко, крепко, — и отпустил.

У входа в прачечную воздух был густым от пара. Из трубы над крышей поднимался белесый дым. Пахло чистотой, нагретым хлопком, чем-то едва уловимым — кажется, лавандой.

Мы вошли внутрь.Две женщины лет сорока закидывали в огромный чан постельное бельё. Одна из них подняла ладонь и произнесла спокойно, буднично:

— Calor.

Над чаном поднялся пар — густой, послушный.

— Девоньки, щелок закончился, — раздался голос из дальнего угла. — Попросите Луку принести.

Я повернулась на звук. Из-за стопок сложенного белья вышла женщина. Маленькая. Полненькая. Лет около семидесяти. Седые волосы собраны в тугой пучок — ни одной выбившейся пряди. Руки вытерла о передник, шагнула ближе — и я увидела её лицо.Мама. Она была очень на неё похожа.

Глава 6

Воздух в груди кончился.Она подняла голову и посмотрела на меня. Секунду — ничего. Просто смотрела. Я — на неё. Потом её руки взлетели к груди и прижались к сердцу.

— Ой, — сказала она тихо.

Я улыбнулась. У меня есть бабушка. От этой мысли заболело под рёбрами.Роб шагнул вперёд — просто чтобы быть рядом.

— Здравствуйте, вы Азра?

Она закивала, не отрывая от меня взгляда. Потом спохватилась, сдернула передник, бросила его на край чана — и пошла ко мне быстро, торопливо. Так ходят люди, которые боялись не успеть.Обняла крепко. Я почувствовала её рёбра под тонкой кофтой. Пахло от неё хлопком, лавандой, мылом. Она отстранилась, взяла моё лицо в горячие шершавые ладони, долго смотрела, водя большими пальцами по скулам, будто проверяла — настоящая ли. Глаза у неё были зелёные. Как у меня. Как у мамы. Выцветшие от времени. Ростом она оказалась чуть ниже.

— Наконец-то моя внучка пришла.

Голос дрогнул. Она перевела взгляд на Роба, посмотрела тепло — не спрашивая, кто он. Просто приняла.

— Меня зовут Никс. Здравствуйте.

— А меня Роберт.

Она улыбнулась — маминой улыбкой, мягкой, с морщинками в уголках.

— Ох, девочки. Я домой, мне пора. Что же это мы тут стоим? Пойдёмте, ребята, пойдёмте домой.

Она сняла с вешалки сухую кофту, искала ключи в кармане передника, хотя передник только что бросила. Суетилась. Торопилась.Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри отпускает.Мы вышли за пределы цитадели и пошли в сторону барьера, в посад. Дорога заняла минут пятнадцать. Бабушка оглядывалась, расспрашивала: как попали сюда, как принял король, куда разместили.Домик её стоял в ряду таких же — старых, с остроконечными крышами. Дерево потемнело от времени, ставни выцвели. У крыльца рос розмарин — разлапистый куст, подвязанный бечевкой к колышку, чтобы не разваливался.

— Проходите, ребята, проходите.

Азра толкнула дверь, и мы переступили порог.В прихожей было светло. Солнце лилось через широкое, чисто вымытое окно без занавесок. Свет падал на деревянный пол, и половицы отливали мёдом. Пахло травами и нагретым деревом.Я сделала шаг. Под ногой скрипнуло. И тут же где-то в глубине дома скрипнуло в ответ. Я замерла. Роб тоже.Снова шаг. Снова скрип — уже ближе.

-Что это?- Вслушиваясь спросил Роб

— Дом, — кивнула бабушка, вешая кофту на крючок. — Старый уже. Разговаривает. Привыкнете.

Она говорила об этом так, будто речь шла о сквозняке или рассохшейся двери.Прихожая была маленькой. Справа — окно, слева — деревянная вешалка с крючками: соломенная шляпа с выгоревшей лентой, холщовая сумка. В углу — старые галоши с налипшей землей. На подоконнике лежал аметист — темно-фиолетовый, с белыми прожилками. Не для красоты. Просто грелся в луче.Мы прошли в коридор. Под потолком висели травы — пучки и связки: розмарин, шалфей, лаванда. Такие же мама вешала на кухне. Здесь их было больше. Они покачивались от сквозняка, и тени от листьев бежали по стенам.На стене висело колесо года — деревянный круг, выжженные руны, восемь спиц. Покрыто лаком. Мама рисовала такое же в блокноте. Я думала — просто рисует.

— Это бабушка твоей бабушки выжигала, — сказала Азра за моей спиной. — Ещё при первом короле. Видишь, край потемнел? Это от свечей. Каждый Самайн зажигали перед ним свечу, и воск капал на раму. Я тоже зажигаю.

Она говорила буднично, но я не могла оторвать взгляд от потемневшего дерева. Сколько поколений стояло перед этим кругом? Сколько рук касалось этих рун?В конце коридора стоял низкий дубовый столик — алтарь. Воздух вокруг него чуть подрагивал. Зеркало в раме, покрытой рунами, смотрело тёмным стеклом. Перед ним — две свечи, красная и зелёная, скрученные воском. Стакан с молоком. Яблоко, разрезанная половинка. Пучок трав, перевязанный красной нитью. Всё стояло так, будто его только что поправили. Или будто оно само знало, где ему лежать.Я засмотрелась на зеркало. В нём отражался коридор, но глубже — словно за стеклом был ещё один слой дома.

— Это для духов, — сказала Азра. — Молоко — чтобы задобрить. Яблоко — подношение предкам. Травы я меняю каждое новолуние.

— И они... приходят? — спросил Роб.

— Ещё как. Только ты их не бойся. Они любопытные, но не злые. — Она чуть повысила голос, обращаясь к потолку: — Свои пришли, поняли? Свои.И вдруг я услышала:

— Наконец-то.

Голос — тихий, шелестящий, он шел отовсюду сразу. Половицы скрипнули где-то в глубине дома. Лёгкий холодок тронул плечо — мягко, почти ласково — и исчез.Роб вздрогнул и повернулся ко мне. Выражение его лица было растерянным, но не испуганным — скорее устало-пораженным.

— Я никогда к этому не привыкну.

— Мы вернёмся домой, — тихо ответила я.

И замолчала. Потому что внутри что-то сжалось. Оставить эту кухню. Этот запах. Эту магию. Больше никогда не зажечь искру на ладони. Я смотрела на Роба, на его спокойное, вопросительное лицо. Ради него. Ради него я уйду. Если смогу.

— Кто это сказал? — спросила я бабушку.

— Так, кыш отсюда, — заворчала Азра куда-то в воздух. — Вы пугаете моих гостей. Кыш, я сказала. А вы почему к Каю не пошли? — это уже в потолок.

Повернулась к нам — глаза смеются.

— Духи. Этот дом построили мои прапрабабушка с прапрадедушкой. И весь наш род так сюда и лезет. Любопытные.

— То есть духи — это... духи? — выдавил Роб.

— Ах, мальчик мой. Попал в такой мир без подготовки. Никс, ты ему ничего не рассказывала?

— Я сама ничего не знала.

Она обернулась, посмотрела на меня — сначала удивленно, потом с пониманием.

— Vola.

Посуда сама поплыла к столу. Миски, кружки, ложки — плавно, без спешки, будто их несли бережно. Роб проследил за ними взглядом и выдохнул.Мы прошли на кухню. Здесь было ещё светлее — стеклянная дверь в сад пропускала солнце. Посередине стоял старинный потертый стол. Столешница выскоблена до гладкости, но кое-где видны следы ножа и круги от горячих мисок. С одной стороны — темный буфет с резными дверцами, с другой — кухонный гарнитур. Над плитой висела связка чеснока и пучок крапивы.За стеклянной дверью зеленел сад. Яблоня в цвету, вишня, кусты с мелкими листьями, самодельные теплички из старых оконных рам. На веревке сушились травы — бабушка, видимо, повесила утром.Азра уже хлопотала. Доставала из буфета тарелки с мелкими трещинками, но чистые, каждая на своём месте. Отрезала булочки, похожие на шаньги, поставила мёд в глиняной плошке. Бросила в заварник ромашку, чабрец, бадьян, палочку корицы. Двигалась быстро, но каждая вещь в её руках ложилась точно — она не думала, что где лежит. Просто знала.Я смотрела на ее руки — маленькие, с набухшими суставами. Эти руки месили тесто, перебирали травы, зажигали свечи перед колесом года. Эти руки держали мою маму, когда та была маленькой.Я подошла к стене у буфета, где висели фотографии. Пока бабушка заваривала чай, я вглядывалась в лица.Молодая Азра — волосы собраны, но пара прядей выбилась. Рядом высокий, широкоплечий мужчина с добрым лицом. И две девочки. Я сразу узнала маму — стоит, прикусив губу.

— Это мама? — спросила я.

Азра подошла, заглянула через моё плечо.

— Да, милая.

— А вторая девочка?

Пауза. Тишина стала плотной.

— Это Игнис. Твоя тётя.

Я повернулась к ней

— У меня и тётя есть? А дедушка? Где он?

Она взяла платочек, вытерла глаза. Руки дрогнули.

— Андрас погиб. Эльфы. Он был великим магом, но их оказалось больше. Почти уж сорок лет как я без него.

Я обняла её. Она пахла лавандой, мылом и хлебом.

— Простите. Я не знала. Мама не рассказывала.

— Я так хотела тебя увидеть. И так боялась заново пережить те моменты.

Чайник засвистел. Она отстранилась, шмыгнула носом и пошла к плите.

— Ну, хватит слёз. Садитесь за стол.

Мы сели. Она разлила чай по кружкам — заварка тёмная, янтарная, пар поднимался пряный. Подвинула ко мне плошку с медом.Я видела, как открывался и закрывался рот Азры. Она хотела спросить и не решалась, теребила платочек, то поднимая глаза, то опуская.

— Ты хочешь спросить про маму?

— Да, деточка. — Бабушка замерла. — Как она? Как она все эти годы?

— Она... — Ложечка звякнула о край чашки. Я мешала сахар дольше, чем нужно, просто чтобы занять руки. — Я думала, мама тревожная, а …А она скрыла от меня целый мир. Запрещала из дома выходить. Я даже в школу пошла только в старших классах. У нас прям война была…. Я полностью погрузилась в свои мысли, вспоминала как мама душила меня, а я рвалась на волю. Не знала что сейчас еще про нее сказать.Роб положил руку на спинку моего стула. Не коснулся — просто оставил ладонь рядом с моим плечом.

— Но мама любила меня. Заботилась. Нам было хорошо вместе..Не знаю, что ещё сказать….

— Ох, милая, как вам тяжело пришлось. — Азра качала головой, и платочек в её пальцах скручивался всё туже. — И это только моя вина.

— Почему? — вырвалось у меня резче, чем я хотела.

— Андрас погиб, когда девочкам было девять и одиннадцать. Хела чуть постарше Игнис. — Она замолчала. А потом выдохнула — длинно, со стоном. — Андрас погиб, а вместе с ним и я. Я тоже умерла в тот день. Просто тело осталось ходить.

Я накрыла её руку своей. Пальцы у неё были холодные, несмотря на горячую чашку.

— Мои бедные девочки были предоставлены сами себе. Накормила, напоила — а на большее сил не было. Я и их утащила с собой в эту бездну. И теперь Хела... Это всё я.

— Бабушка...

Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Сколько жестокости в этом мире. Бедная Азра — горе сломало ее и передалось маме.

— Нет, милая моя, не говори ничего. Я должна была быть в первую очередь матерью. Случись это со мной сейчас, с моим жизненным опытом, я бы этого не допустила. — Она прижала платочек к глазам, плечи дрогнули. — Видит Люцида, как я молюсь ей и прошу дать второй шанс. Разорвать этот круг.

Я гладила ее руку. Слова сейчас ничего не решат, не залечат ран. Но, может быть, моё присутствие даст ей надежду. Я и сама прослезилась. Вот уж не думала, что такие тайны встречу в своей семье.Азра высморкалась в платочек, шумно, по-домашнему, и сунула его в карман передника. Посидела ещё секунду, глядя в стол. Потом поднялась. Взяла остывший чайник, вылила заварку в кадку с геранью на подоконнике, сполоснула под рукомойником. Движения были медленные, но уверенные — она возвращалась. Достала из буфета свежую заварку, бросила в чайник, залила кипятком. По кухне потянуло чабрецом и бадьяном.

— Ну, — сказала она, ставя чайник на стол, — давайте-ка ещё по кружечке. И расскажите мне что-нибудь хорошее. Про вас двоих.

Роб откашлялся. Он рассказывал, как мы познакомились в институте, где учились, как провели последние дни на пляже. Голос у него был тёплый, но пальцы он сцепил в замок на коленях — побелевшие костяшки, напряженные сухожилия. Бабушка постепенно оттаивала, смотрела на нас с теплом.На колени Робу неожиданно запрыгнул кот. Роб вздрогнул — сильно, всем телом, — а потом выдохнул и засмеялся, поймав зверя ладонями.

— Никогда бы не подумала, что милый котик способен тебя напугать, — сказала я.

— Да, в этом мире я слабое звено. Скоро буду бояться собственной тени. — Он улыбнулся, но улыбка вышла кривая. Горькая. Пальцы замерли на кошачьей шерсти.

— Ой, да какое же ты слабое звено! — Бабушка всплеснула руками. — И красавец, и учёный, и силищи вон сколько!

— Да, но ваш король в одно мгновение превратил меня в статую. И угрожал Никс. А я даже ничего сделать не мог.

Он сказал это ровно. Почти буднично. Но его пальцы, только что гладившие кота, сжались в кулак на колене. Я видела, как побелели костяшки — до боли, до хруста. Он не жаловался. Он просто выложил это на стол, как выкладывают вещь, которую больше не можешь таскать в кармане.

— Отвратительно себя чувствую после этого.

— Милый мой мальчик, ты не переживай. Аркан, он... — Азра запнулась. — Знаете, как наш правитель — он очень уж не плох, но выгоды своей никогда не упустит. Ты на это внимания не обращай. У нас ведь бывает и такое, что магия через поколение перепрыгивает. Никто не знает, с кем это случится. Есть у нас те, кто без магии живет. И хорошо живёт. Вот сын моей соседки — казначей, между прочим, а магия ему не передалась. Такие люди важными государственными делами заведуют. Ты не думай, что ты тут лишний.

Я увидела, как Роб переменился в лице.Сначала — недоверие. Брови сдвинуты, подбородок чуть приподнят, он смотрел на Азру так, будто проверял — не шутит ли она, не утешает ли. Потом что-то дрогнуло в уголках губ. Он выдохнул — длинно, глубоко, всем телом. Плечи опустились. Кулак на колене разжался. Пальцы легли на стол ладонью вниз — спокойно, открыто.

— Серьёзно? — Голос прозвучал глухо. Он прочистил горло, мотнул головой. — И такое бывает? Обалдеть. У меня пока нет слов.

Глаза его засветились. Не заискрились — засветились, изнутри, как зажигается свет в комнате, которую долго держали зашторенной. Я смотрела на него и не могла оторваться. Впервые за всё время здесь он стал похож на того Роба, которого я знаю в нашем мире.

— Я тебя познакомлю с Эзрой, — сказала бабушка. — Глядишь, король отступится от тебя, и будешь важным человеком.

Мы все засмеялись. И смех этот был настоящим. Первым за долгое время.

— Бабушка, — обратилась я к ней, и её лицо стало серьёзным. — Аркан обвинил маму в убийстве своей жены. Это же неправда?

Она посмотрела на меня внимательно, поджала губы.

— Нет, Хела не убивала Арадию. Я в этом уверена. — Она подбирала слова. — Тут надо знать, какой была Арадия. Она была чересчур уверена в себе. В своей силе, в своем наследии. Как я и сказала, только я виновата в том, что случилось с девочками.

Она замолчала. Пальцы рассеянно поглаживали край стола, будто искали там что-то, чего уже нет. В очаге потрескивал огонь — бабушка подбросила туда веточку розмарина, и по кухне потянуло смолянистым дымком с горьковатой сладостью. Розмарин для памяти. Я уже знала это.

— Хела дружила с Арадией, — продолжила она. — Не знаю уж, искренне та дружила с моей или оттого, что у нашего рода такой могущественный дар и ей это было на руку. Но она утянула её в тёмный ковен. Семья её поклонялась тёмному пантеону богов. О их наследии до сих пор говорят. Говорят, Люцифер общался с ними, они же его дети. — Она смотрела куда-то вдаль, сквозь стену, сквозь время.

У меня по телу шли мурашки, волоски поднялись на руках. В углу кухни висел маленький бригиттов крест из тростника — я заметила его ещё раньше, но только теперь поняла, зачем он там.

— И ты думаешь, Арадия сама что-то плохое совершила, а маму обвинили, потому что это было удобно?

— Мне кажется, это могло бы быть правдой. В своих же детях греха не видишь. Я не знаю, какой Хелла была там, с ними, в ковене. Я не знаю, какой она была с ней. А вдруг её обида на меня, на судьбу так затмила ей разум, что... — Она не договорила, просто покачала головой.

— Как мы и думали, не всё так однозначно. А Аркану просто удобно запереть Никс у себя.

— Он сказал, что ты будешь обучать меня эфиру.

Бабушка улыбнулась, возвращаясь из своих воспоминаний. Что-то в её лице переменилось — разгладилась складка между бровей, потеплели глаза.

— Конечно буду, милая. Эфир — это сложная стихия. Я бы сказала, неподвластная. Но мы попробуем с ней договориться.

Она встала из-за стола и ушла вглубь дома. Её шаги стихли в коридоре, потом послышался скрип половиц — дом отозвался ей, как отзывается старый пёс на поступь хозяина. Где-то наверху тихо звякнули высушенные травы под потолком, хотя сквозняка не было.Бабушка вернулась с большой старинной книгой. Кожаный переплёт потрескался, страницы пожелтели, но корешок был цел — его берегли. Она положила книгу на стол передо мной.

— Это наш семейный гримуар. Ему уже несколько веков. Мы передаем его от женщины к женщине нашего рода. Теперь он твой.

Руки задрожали. Я ощутила мощь, тайну, трепет. Аккуратно прикоснулась к обложке — кожа была теплой, словно книга дышала. И на ней проступила надпись:

«Стрела находит тетиву. Ветер находит тростник. Нож входит в ножны. Ты пришла на пороге смерти года — и мои страницы раскрыты. Дыши, наследница Самайна».

— Жутко, — прошептала я. — Что это означает?

Бабушка не ответила сразу. Она провела ладонью над обложкой, не касаясь, и пламя свечи на алтаре в коридоре качнулось, хотя нас разделяла целая комната.

— Стрела без тетивы — просто палка. Тетива без стрелы — просто верёвка. Только вместе — оружие.Пауза.— Ветер находит тростник — и тот поёт. Без ветра он нем. Ты — ветер. Книга заговорит только с твоим дыханием.

Еще одна пауза. Я слышала, как за окном ветер трогает ветки вишни.

— А нож входит в ножны... Это значит, детка, что ты наконец-то дома. — Она помолчала. — Когда ты родилась, милая?

— Одиннадцатого ноября, — завороженно сказала я.