Там, где цветут нарциссы

Я подтянула шарф к подбородку и двинулась в сторону остановки. Шла медленно, позволяя шагам звучать на пустом тротуаре громче, чем всё, что было в клубе. Там остались музыка, смех, дым. Здесь начиналась ночь – ровная, чёрная, почти ласковая. Я шла домой без оглядки. Не проверяла телефон, не искала сообщений от Ники, не думала, что скажет Вилу. Мне вдруг захотелось, чтобы эта ночь стала моей, без свидетелей, без объяснений. Пусть даже немного одинокой, но зато честной.

Когда я подошла к дому, было так тихо, что я впервые за весь день услышала собственное дыхание. И в этом звуке не было больше тревоги. Только я. И может быть, этого уже было достаточно.

8

День тянулся лениво, словно кошка, развалившаяся на подоконнике и лениво перебирающая лапами в солнечном пятне. Я ходила по квартире, босиком по холодному полу, то заваривала чай, то возвращалась к книжным полкам, словно хотела что-то найти, но сама не знала, что. Взяла с полки конспекты, пролистала, и вдруг наткнулась на чужой почерк – короткая пометка, сделанная Арсением Андреевичем тогда, когда он ещё правил мои сочинения. Строчка была банальной, но почерк был его, и этого хватило, чтобы внутри всё стало тоньше, как стекло, на котором выступил морозный узор. Я быстро захлопнула тетрадь, убрала её под стопку других бумаг, словно пряча какое-то неловкое, слишком обнажённое место в себе. Сделала глубокий вдох, вышла на кухню. Поставила чайник, облокотилась на стол и закрыла глаза. Комната жила тихой, доброй жизнью: часы тикали, холодильник время от времени вздыхал, с улицы доносился редкий звук машин. Но внутри всё равно было тревожно, как перед долгой дорогой.

Когда чайник зашипел, я машинально налила воду в кружку и так и не стала пить. Просто держала её ладонями, будто пыталась согреться изнутри. В какой-то момент поняла, что смотреть на стены больше невыносимо. Решила выйти хотя бы за хлебом – просто чтобы ноги шли, чтобы улица сменила замерший воздух комнаты. На лестнице пахло пылью, чьими-то чужими куртками и слабым, еле заметным запахом табака. Я всегда задерживала дыхание, проходя эти пролёты, как будто боялась вдохнуть чужую жизнь.

На улице было сыро и серо, в воздухе витал запах земли, чуть намокшей листвы и ещё чего-то едва уловимого, как запах мокрого железа. Я шла медленно, руки в карманах, стараясь думать о пустяках: о витрине кондитерской, о собаке на поводке, о мусорном баке, на котором кто-то нарисовал смешного человечка.

И вот, когда я почти дошла до магазина, раздалось сзади:

– О, привет.

Голос был чуть громче, чем надо, и слишком уверенный. Я обернулась, и внутри что-то сразу съёжилось. Это был Юра. Он стоял на бордюре, одетый в тёмную куртку, руки в карманах. Он выглядел так, будто и не помнил толком, что тогда произошло. Будто та сцена в вузе с Левиным, с его чуть хищным холодным взглядом, когда он мягко, но безапелляционно отделил меня от Юры, – будто всё это было ничем не значащей мелочью.

– Ты что-то совсем пропала, – сказал Юра и чуть пожал плечами. – Думал, может, обиделась. Или Левин мне башку открутил за то, что подошёл к тебе.

Он усмехнулся – лёгкая, почти беззаботная усмешка. Но у меня от этой усмешки сжались пальцы в карманах. Было ощущение, что он снова пытается приблизиться.

– Нет, – сказала я слишком быстро. Голос прозвучал тонко, неуверенно, и мне самой стало неприятно от его звучания. – Всё нормально.

– Ну и хорошо, – сказал он и чуть наклонился ко мне, будто заговорщически. – А то я уже начал думать, что из-за меня твой Григорий Михайлович теперь со всеми так. Он умеет так смотреть, будто на месте тебя уже нет.

Мне стало неуютно от того, как он произнёс «твой». Я сделала шаг вбок, словно хотела дать ему больше пространства, но в итоге просто врезалась плечом в стенку рекламного щита. Он коротко рассмеялся – слишком легко, без настоящего веселья. И это было хуже любой серьёзности.

– Ладно, – сказал Юра, чуть отступив. – Не буду тебя задерживать. До встречи, Марлена.

Я кивнула, не глядя на него, и быстро пошла вперёд. Сердце стучало в груди так громко, что я не слышала свои шаги. В какой-то момент пришлось остановиться, сделать медленный вдох, чтобы не заплакать прямо посреди улицы. От стыда? От раздражения? От какой-то липкой, мерзкой смеси. Когда я наконец зашла в магазин, мои руки чуть дрожали, пальцы казались чужими. Я машинально взяла хлеб, протянула деньги, даже не взглянув на кассира. На обратном пути всё время оборачивалась, как будто он мог снова стоять там. Но улица была пуста, а город казался слишком большим и слишком равнодушным, чтобы хранить хоть чьи-то маленькие тревоги.

Дома я сразу прислонилась лбом к двери, прикрыла глаза и долго стояла так, пока дыхание не стало ровнее.

Я легла на диван прямо в пальто, не раздевшись, даже не развязав шарф. Было странно ощущать, как ткань давит на шею, будто напоминает, что можно в любой момент задохнуться – или наоборот, что пока горло обвязано, ты здесь, ты материальна. Телефон лежал на груди, чуть холодил сквозь пальто. Я слышала, как он тихонько вибрирует, когда приходили уведомления от каких-то рассылок, но не смотрела.

Потом всё-таки открыла экран, нашла чат с Виолеттой. Её маленькая аватарка – лицо в пол-оборота, чуть размытое, почти как у привидения. Захотелось написать, даже не обдумывая слов. Просто ткнуть пальцами в клавиатуру и пусть уже будет.

– Я только что встретила Юру.

Отправила и сразу зажмурилась, словно от яркого света. Как будто одно это сообщение уже было слишком. Ответ пришёл быстро.

– И? Ты в порядке?

Я уставилась в потолок, снова почувствовала, как чуть дернулась мышца на щеке.

– Да. Наверное. Он улыбался так, будто ничего не было. Никогда.

Как будто тот раз – это я что-то не так поняла. Что всё тогда вообще было не так страшно. Что это я придумываю.

– Не придумывай.

Он обязан был понимать границы. Он обязан был быть человеком. Ты не обязана тогда ничего «понять». Я читала эти слова и вдруг почувствовала, как горло сдавило, но не так, как от шарфа. По-настоящему. Как если бы туда положили горячий камень.

– Ты знаешь… иногда я сама себя убеждаю, что всё преувеличила. Что он же ведь даже… ну, не успел ничего совсем сделать. Что, может, я и правда слишком заточена под трагедии.

Было страшно писать это. Страшно и одновременно необходимо вынуть наружу то, что гнило где-то между рёбер.

Виолетта молчала чуть дольше, чем обычно. Я представила, как она сидит у себя дома, может, на полу у книжной полки, с тем своим взглядом, который видит сквозь стены и людей.

И потом пришло:

– Марлен. Не говори так. Он сделал ровно столько, чтобы тебе стало страшно от одной его улыбки на улице. Чтобы сердце колотилось, а руки были холодные. Этого уже достаточно, чтобы не искать в этом твоей вины. Даже в мыслях.

Я зажала телефон между ладонями, прижала его к губам, словно хотела поцеловать через экран – не Виолетту, а сам этот момент, когда меня кто-то понимает так ясно.

– Спасибо. Ты всегда умеешь разогнать всех моих внутренних адвокатов. Они такие убедительные обычно. Шепчут, что я сама полезла, сама стояла слишком близко, сама выглядела так, что можно было подумать что угодно.

– Мара. Ты могла стоять как угодно, смотреть как угодно, хоть раздеться посреди улицы и читать Бодлера вслух. Он всё равно должен был знать, что значит «нет». И что значит твой страх. Ему достаточно было просто быть человеком. А не быть тем, кем он стал.

Горло снова сдавило, на этот раз – от слёз. Я почти слышала, как они поднимаются где-то изнутри, из тёплой глубины живота, и подходят к глазам.

– Я так не хочу быть всё время такой хрупкой. Мне иногда кажется, что снаружи я уже нормальная, взрослая, циничная. А внутри всё так же мягко. Как гнилое яблоко, чуть надавишь – и провалишься.

– И оставайся мягкой. Не надо становиться железной только потому, что кто-то когда-то посчитал твою мягкость приглашением. Ты не обязана менять себя, чтобы кто-то не тронул. Пусть они учатся не трогать.

– Мне иногда кажется, что ты умеешь колдовать. Потому что после твоих слов внутри становится не пусто, а чуть теплее.

– Я умею. И буду колдовать, пока тебе это нужно. А потом просто буду рядом, даже без слов.

Я выдохнула так медленно, что на секунду закружилась голова. Потом разжала руки, положила телефон на грудь, закрыла глаза и позволила этим словам расползтись по всему телу: от плеч к локтям, от локтей к ладоням, от горла к солнечному сплетению.

И впервые за весь этот день, и за многие до него, почувствовала, что, может быть, я не сломана. Просто очень, очень настоящая.

Я вошла в ванную и сразу включила свет. Он был слишком ярким, резал глаза, как будто безжалостно освещал всё то, что так удобно пряталось в полумраке комнаты. Я чуть прищурилась, подошла к раковине, открыла кран и подставила ладони под холодную воду. Она текла медленно, обтекая кожу, как что-то живое и равнодушное. Наклонилась, зачерпнула воду, прижала к лицу, задержалась так чуть дольше обычного. Как будто пыталась не просто умыться, а смыть с себя весь сегодняшний день: липкий голос Юры, свои же собственные мысли, которые всегда умели царапать лучше любого чужого слова. Подняла голову и посмотрела в зеркало. Там была я – растрёпанная, с покрасневшими веками, чуть взъерошенной чёлкой, губами, на которых почему-то остался след укуса. И вдруг в этом отражении промелькнуло что-то старое. Не совсем образ, скорее, ощущение. Как тогда, в ту зиму, когда я сидела в этой же ванной на полу и слишком долго держала лезвие в руке. Не чтобы умереть – нет. Тогда я просто хотела хоть чем-то подтвердить, что внутри ещё есть что-то острое, живое, что ещё могу чувствовать боль не только изнутри. Я провела пальцами по запястью. Там уже давно ничего не было видно – всё зажило, кожа ровная, тёплая, даже немного гордая своим здоровьем. И мне стало вдруг почти хорошо. Потому что я стояла здесь, вся целая, пусть и уставшая, пусть всё ещё с мягкостью внутри, которая иногда болит так, словно это открытая рана. Но я стояла., смотрела на себя, не отворачивалась. «Ты справишься», – подумала я. Не как обещание или героическая декларация, а просто как тихий факт. Как что-то, что существует само по себе. Как вода, которая всегда льётся вниз, даже если ты перестанешь верить в гравитацию. Я вытерла лицо полотенцем, погладила себя по плечу, будто чужой, но доброй рукой. И выключила свет, оставив ванную пустой и спокойной. Такой же, какой я хотела стать сама.

Телефон зазвонил, когда я уже собиралась залезть под плед с чашкой горячего чая. На экране высветилась Виолетта. Странное, почти комическое ощущение, будто в тишине квартиры раздался смех.

– Ты жива там после нашей переписки? – спросила она вместо приветствия, и в этих словах было столько узнавания, что я сразу выдохнула.

– Почти, – ответила я. – А что?

– Слушай, я тут мимо твоего дома прохожу. И вдруг поняла, что давно хочу съесть тёплый круассан с маслом в «Мон Мартре». Ты идёшь со мной.

– Это приказ?

– Это забота. И на самом деле, я не случайно прохожу мимо дома. Я приехала.

Она говорила легко, но в голосе было что-то чуть настойчивое, что не позволило мне отказаться.

И я вдруг поняла, что хочу не просто выйти – хочу выйти именно с ней, в этот её смешной, нарочито театральный мир, где всё делится на красивые десерты и красивые трагедии. Мы сидели во французской пекарне за крохотным деревянным столиком, над которым висела лампа с жёлтым абажуром. От неё свет ложился мягкими кругами на наши руки и чашки с кофе. В витрине на нас глядели миндальные круассаны и бриоши с крупным сахаром.

Виолетта откусила круассан и довольно прикрыла глаза.

– Знаешь, я всё-таки люблю смотреть на тебя, когда ты вот так сидишь и просто живёшь, – сказала она неожиданно. – Без твоих вечных «смыслы», «страхи», «будущее». Просто ты, кофе и корица.

– Мне кажется, это потому, что тут пахнет детством. Или Парижем, которого у меня никогда не было. – Я улыбнулась, глядя на маленькие крошки, рассыпавшиеся на стол. – Ты же ведь моя ведьмочка. Притащила меня сюда, чтобы расколдовать.

– А ты думала, зачем я вообще в твоей жизни?

Она улыбнулась, но глаза у неё были чуть грустнее, чем хотелось бы. И в эту секунду я поняла, что она всегда чуть грустнее, даже если шутит.

Мы пили кофе медленно, словно растягивая короткий праздник, на который нас пустили без билета. Виолетта говорила что-то о книгах, о своей новой преподавательнице философии в школе, которая читает Канта с таким видом, будто рассказывает сплетни. Я слушала её и вдруг почувствовала, как во мне что-то оттаивает, течёт теплее, становится не таким острым. Когда мы вышли на улицу, воздух был свежим, пахло мокрым асфальтом и чем-то чуть сладким – то ли сигаретами с ванильным ароматизатором, то ли выпечкой, которую кто-то нёс домой в бумажном пакете. Мы обнялись, коротко, но крепко. Виолетта сказала:

– Ты ведь знаешь, да? Что даже если всё вокруг снова рухнет, я буду рядом.

– Знаю, – ответила я. – И за это мне чуть менее страшно жить.

Я пошла по улице одна, чувствуя, как в груди дышит лёгкая, прозрачная радость. Шла, не глядя особо вперёд, пока вдруг не заметила стоящую у тротуара машину. Она была непримечательной – тёмно-коричневой, с немного запылёнными фарами, но мне показалось, что я знаю её силуэт. И когда я подняла глаза, то увидела Левина. Он стоял, чуть склонившись над телефоном, что-то печатал, потом поднял взгляд. Наши глаза встретились. И в этот миг весь мир, полный запахов круассанов, кофе и вечерних фонарей, стал вдруг тихим и плотным, как густая ткань. Он посмотрел на меня чуть дольше, чем позволялось: без улыбки, без вопросов, просто так, будто видел то, чего не видела даже я сама. Я сглотнула, не зная – остановиться или идти. А он просто кивнул. Лёгкое движение головы, почти невесомое. Но от него по спине побежал холодок, словно кто-то провёл пальцем вдоль позвоночника.

Я шагнула дальше, чувствуя, как колени чуть подгибаются, и только когда свернула за угол, позволила себе выдохнуть: долго, шумно, почти с лёгким смешком, в котором было больше растерянности, чем веселья.

Когда я вернулась домой, квартира встретила меня чуть затхлым теплом. Было ощущение, что она всё это время ждала меня, не двигаясь, тёплая, тихая, но какая-то чуть обиженная. Я поставила пакет с хлебом на кухонный стол, сняла пальто и долго возилась с шарфом, пока не заметила, что руки дрожат. Совсем чуть-чуть, но всё равно заметно. Я подошла к раковине, налила себе воды, сделала пару глотков. Холодная вода обожгла горло, и это почему-то вернуло меня к тому, как он посмотрел на меня – так спокойно, почти невидимо, но всё-таки слишком прямо, так, как не должен смотреть человек, который для тебя просто преподаватель. Я прислонилась к шкафчику, обняла себя за плечи, стараясь сжаться в что-то меньшее, чем есть. Потому что в полную величину меня почему-то сейчас было страшно оставаться.

«Я же думала, что уже выросла из этого. Что всё. Что больше не дрогну от взгляда. Что научилась быть своей, а не чьей-то фантазией.»

Но стоило увидеть Левина, всего на пару секунд, как во мне будто распустился старый, забытый цветок. Скользкий, с терпким запахом. Не радость и не страх, а что-то между. Как дрожь перед тем, как войти в холодную воду. Я пошла в комнату, села на кровать. Стянула носки, подтянула ноги к груди. Включила телефон, посмотрела на его чёрный экран, где отразились мои глаза. И подумала, что это самое честное зеркало: когда не видно ни одной складки, ни одного пятнышка, только чёрные круги, в которых я вся.

«Всё равно он во мне. Не как любовь, не как боль, а как какая-то возможность. И это, наверное, страшнее всего. Потому что возможность – это всегда то, что может случиться.»

Я закрыла глаза и тихо вдохнула.

«Но если даже так – я сильная. Теперь точно. Теперь хотя бы знаю, что могу жить и с этим тоже.»

И в этой полутьме комнаты, где где-то капала вода из плохо закрученного крана, а за окном скрипели чьи-то шаги по мокрому асфальту, мне вдруг показалось, что я всё-таки стала больше, чем была. Даже если сейчас дрожу. Даже если всё ещё чуть хрупкая. Потому что в этот раз я сама держу себя за плечи. И сама остаюсь.

И всё-таки, как бы я ни пыталась уверить себя в обратном, где-то глубоко внутри всё ещё живёт та девочка, которая хочет, чтобы её выбрали. Не просто посмотрели, не просто заметили, а выбрали, вырвали из толпы, назвали своей. И пусть это опасно, пусть это делает меня уязвимой, я не могу вырезать это из себя без остатка. Наверное, это и есть то, что остаётся даже после всех испугов, после всех ночей, когда клянешься, что больше не дашь никому так приблизиться. Ты всё равно остаёшься той, кто ждёт. И, может быть, в этом тоже есть что-то живое. Потому что ждать – значит верить, что что-то ещё может случиться.

9

Я шла по тихой улице, где старые липы отбрасывали на асфальт дрожащие тени. Было жарко, но тень казалась холодной, почти влажной, как чьё-то дыхание на коже. Сердце билось неровно – то ускоряясь, то замирая, будто в ожидании чего-то важного и необратимого. Мы договорились встретиться с Арсением Андреевичем в небольшом кафе у театра. Я пришла чуть раньше, села за стол у окна и несколько минут смотрела, как прохожие, похожие на фигурки в старом фильме, бесцельно двигались мимо. Когда он вошёл, я сразу почувствовала, как что-то внутри меня сжалось и раскрылось одновременно. Он выглядел усталым, но глаза его светились, когда он меня увидел. Он кивнул официанту, подошёл и легко коснулся моей руки – этот почти случайный жест почему-то пробежал током по всему телу.