"ЧАРЫ ЛЮБВИ"

Самым странным было прикосновение. В какой-то момент Андрей попросил их взяться за руки и пройтись по аллее, а сам бежал сзади и щёлкал. Вера вложила свою ладонь в руку Алексея и почувствовала, как её пальцы на мгновение замерли. Его ладонь была сухой, твёрдой, с мозолями — неожиданно для человека, который, вероятно, не держал в руках ничего тяжелее ручки. «Странно», — подумала Вера. Мозоли были не такими, как у Даниила (у того были пальцы, испачканные краской и изрезанные бумагой). У Алексея мозоли были на ладони, прямо под пальцами — такие бывают у тех, кто много пишет от руки или… держит оружие?

Она отогнала эту мысль.

— Вы напряжены, — сказал Алексей тихо, когда они шли по аллее. Фотограф был далеко, он не мог их слышать. — Расслабьтесь. Иначе снимки получатся неестественными.

— Я стараюсь, — ответила Вера.

— Старайтесь лучше. Мне нужны качественные фотографии.

— Вам или вашему пиар-отделу?

— Мне. У нас контракт. Я должен выглядеть счастливым женихом. Вы должны выглядеть счастливой невестой. Взаимная выгода.

Вера стиснула зубы. Ей хотелось сказать: «А вы знаете, что я собираюсь вас убить?» Но она только улыбнулась — той улыбкой, которую отрепетировала за последние полчаса.

— Конечно, Алексей. Я буду самой счастливой невестой на свете.

Фотосессия закончилась около полудня. Андрей обещал прислать фотографии через три дня на утверждение, пожал всем руки и убежал обрабатывать снимки. Вера и Алексей остались вдвоём у фонтана. Ветер разогнал тучи, выглянуло бледное солнце, и парк стал почти уютным.

— Вы голодны? — спросил Алексей. — Я заказал столик в ресторане рядом.

— Я не голодна.

— Всё равно пообедаем. Вам нужно набраться сил перед балетом.

— Я не просила билеты в театр.

— Это подарок. От жениха невесте. Принято отказываться? — В его голосе появились первые нотки раздражения. Слабые, едва заметные, но Вера их уловила.

— Нет, — сдалась она. — Не принято. Хорошо, пообедаем.

Ресторан назывался «Дача» и находился в пяти минутах ходьбы от парка. Деревянный дом с верандой, внутри пахло дровами и хвоей — искусственно, но уютно. Алексей заказал отдельный кабинет на втором этаже, с окном, выходящим на засыпанный листьями сад. Официант принёс меню в кожаных обложках, зажёг свечу.

— Что будете? — спросил Алексей, не глядя в меню.

— Салат и рыбу.

— Я возьму суп и стейк. Вино?

— Не пью.

— Тогда сок.

Он сделал заказ, и они остались вдвоём в полумраке кабинета. Свеча горела между ними, отбрасывая тени на лица. Вера заметила, что Алексею идёт этот свет — он делал его черты мягче, а глаза — менее пустыми. На секунду ей показалось, что перед ней сидит не робот, не убийца, а обычный человек, уставший, одинокий, загнанный в угол обстоятельствами. Но секунда прошла.

— Расскажите о себе, — попросил Алексей. — Я мало что знаю.

— Что именно вас интересует?

— Всё. Вы архитектор. Живёте одна. У вас есть подруга, которая возит вас на старой машине. Ваш жених погиб при пожаре. Это я знаю. Расскажите то, чего нет в досье.

— У вас есть на меня досье? — Вера подняла бровь.

— Конечно. Я не заключаю брачные контракты с незнакомцами.

— И что там, в досье? Мои школьные оценки? Первая любовь? Размер обуви?

— Оценки хорошие. Первая любовь — Даниил, с ним вы встречались шесть лет. Размер обуви — тридцать седьмой.

Вера усмехнулась. Она не ожидала, что он будет таким откровенным. Обычно люди скрывают, что собирали информацию. Но Алексей, похоже, не считал нужным притворяться.

— Вы всегда такой честный? — спросила она.

— Всегда. Честность — лучшая политика. Особенно в делах, которые касаются денег и обязательств.

— А любовь? Любовь не касается?

— Любовь — это химия. Она не имеет отношения к обязательствам.

Вера посмотрела на него с интересом. Химия. Даниил тоже говорил про химию. Но он имел в виду ту, что возникает между людьми, которая заставляет сердце биться быстрее и ладони потеть. Алексей, вероятно, имел в виду буквальную химию — молекулы, рецепторы, дофамин. В этом была разница между ними.

— Вы когда-нибудь любили? — спросила Вера. Вопрос вырвался сам собой, она не планировала его задавать.

Алексей помолчал. Долго. Так долго, что Вера подумала, он не ответит. Но он ответил:

— Да. Один раз. Это было давно. И плохо кончилось.

— Что случилось?

— Она умерла.

Вера замерла. Она не ожидала такого ответа. В её картине мира Алексей Корсаков был бесчувственным монстром, который мог заказать убийство, не моргнув глазом. Но монстры не говорят «она умерла» таким голосом — тихим, с хрипотцой, как будто слова приходится вытаскивать из горла пинцетом.

— Простите, — сказала Вера. И сама удивилась, что не соврала.

— Не за что. Это было десять лет назад. С тех пор я не повторял ошибок.

— Любовь — это ошибка?

— Когда она не взаимна или заканчивается смертью — да. А в остальных случаях — дело вкуса.

Он замолчал, и Вера не стала продолжать. Принесли еду, и они ели в тишине, нарушаемой только звоном вилок и доносящейся с первого этажа тихой музыкой. Салат оказался свежим, рыба — нежной, но Вера почти не чувствовала вкуса. Она думала о том, что сказал Алексей. «Она умерла». Кто она? Как умерла? Убита? Болезнь? Несчастный случай? И главное — правда ли это?

Закончив обед, Алексей взглянул на часы.

— У нас два часа до балета. Я предлагаю прогуляться.

— По такой погоде?

— Погода отличная. Свежо, солнечно. Вы замёрзнете в своём пальто? Я могу дать вам свой шарф.

— Не надо, — быстро ответила Вера. Мысль о том, чтобы надеть его вещь, была неприятной. Но потом она подумала, что это может быть частью плана. Больше близости — больше доверия. Больше доверия — легче будет подсыпать яд. — Ладно. Давайте.

Они вышли из ресторана. Алексей снял шарф — тёмно-серый, кашемировый — и накинул ей на плечи. Шарф пах дорогим парфюмом, деревом и чем-то горьковатым, похожим на табак. Вера замоталась в него, чувствуя себя неуютно.

Они гуляли по парку молча. Вера смотрела под ноги, на опавшие листья, на лужи, затянутые тонкой коркой льда. Алексей шёл рядом, держа руки в карманах пальто, и не пытался завязать разговор. Это было странное ощущение — быть вдвоём и не говорить. С Даниилом молчание никогда не было тяжёлым. Они могли сидеть рядом часами, читать, рисовать, просто дышать в унисон. С Алексеем молчание давило.

— Вы любите балет? — спросила Вера, чтобы нарушить тишину.

— Не особенно. Но это статусное мероприятие. Там будет половина деловой элиты города. Нас увидят вместе, заговорят, фотографии попадут в прессу. Цель будет достигнута.

— Вы всё сводите к целям.

— А надо к чему-то другому?

— Не знаю. К чувствам, например.

— Чувства непредсказуемы. Ими нельзя управлять. А целями — можно.

Вера остановилась, повернулась к нему.

— Вы когда-нибудь делали что-то просто потому, что хотелось? Не ради выгоды, не ради статуса, а просто так?

Алексей задумался. Она заметила, что он делает это часто — задумывается перед ответом, как будто взвешивает каждое слово.

— Один раз, — сказал он, наконец. — Я купил билет в кино на фильм, который хотел посмотреть. Один. Без компании. Мне было семнадцать.

— И что за фильм?

— «Один дома». Глупая комедия. Я смеялся в пустом зале.

Вера не сдержала улыбки. Настоящей, не фальшивой, которая вырвалась помимо воли. Алексей — и «Один дома»? Это было так нелепо, так по-человечески, что она на секунду забыла, кто он.

— Почему вы улыбаетесь? — спросил он.

— Потому что вы не похожи на человека, который смотрит «Один дома».

— А на кого я похож?

— На человека, который смотрит новости по трём каналам одновременно и делает заметки на полях.

Алексей издал звук, похожий на смех. Короткий, горловой, почти неслышный. Но Вера уловила.

— Вы недалеки от истины, — сказал он. — Но иногда я позволяю себе слабости.

Они пошли дальше, и Вера поймала себя на мысли, что этот разговор — самый длинный и откровенный из всех, что у них были, — начал её обезоруживать. Алексей переставал быть абстрактным злодеем. Он обретал черты: кашемировый шарф, мозоли на ладони, сожаление в голосе о девушке, которая умерла. Она мотнула головой, отгоняя наваждение. Нельзя его жалеть. Нельзя. Он убил Даниила.

— Вам холодно? — спросил Алексей, заметив, что она поёжилась.

— Немного.

— Тогда вернёмся. У нас есть ещё час, я отвезу вас в театр. Машина ждёт.

Машина оказалась чёрным «мерседесом» с водителем в форме. Вера села на заднее сиденье, и Алексей сел рядом — так близко, что их бёдра почти касались. Она отодвинулась к двери. Он не заметил или сделал вид.

По пути в театр они не говорили. Вера смотрела в окно на город, который медленно погружался в субботние сумерки. Фонари зажигались один за другим, и в их свете лица прохожих казались мягче, добрее. Ей захотелось быть одной из них — обычной девушкой, которая идёт на свидание с любимым, а не на деловой ужин с человеком, чью смерть она планирует.

Театр оперы и балета встретил их люстрами, мрамором и толпой нарядных людей. Вера чувствовала себя самозванкой в материнском бордовом платье и чужом шарфе, который она вернула Алексею у входа. Он отдал шарф гардеробщику вместе со своим пальто, и они прошли в зрительный зал.

Их ложа была на втором ярусе, с отличным обзором на сцену. Вера села, Алексей рядом. Занавес ещё не подняли, оркестр настраивал инструменты — разноголосый гул, который постепенно стихал, когда дирижёр поднял палочку.

Свет погас. Занавес поплыл вверх.

«Лебединое озеро» — балет, который Вера видела один раз в детстве, с отцом. Она почти ничего не помнила, только белые пачки и музыку Чайковского — пронзительную, щемящую, такую красивую, что хотелось плакать. Теперь она сидела рядом с Алексеем и слушала эту же музыку, но чувствовала совсем другое. Она чувствовала его присутствие — твёрдое, неподвижное, как камень. Он не шевелился, не вздыхал, не аплодировал. Просто смотрел на сцену невидящими глазами.

В антракте к ним подошли люди. Мужчина в дорогом костюме с женщиной в бриллиантах. Они говорили Алексею комплименты, жали руку, поздравляли с помолвкой. Вера улыбалась — той самой фальшивой улыбкой — и чувствовала, как её лицо затекает.

— Очаровательная невеста, — сказала женщина, окидывая Веру взглядом. — Вы так молоды. Алексей, вам повезло.

— Мне повезло, — повторил Алексей ровным голосом. И взял Веру за руку. Опять. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, и она не отдернула. Сжала в ответ. Изобразила.

После антракта Вера почти не смотрела на сцену. Она смотрела на свои пальцы, переплетённые с его пальцами. И думала: «Сколько ещё таких вечеров? Сколько ещё прикосновений? Сколько ещё фальшивых улыбок, прежде чем я смогу влить в него яд?»

Балет закончился под овации. Вера похлопала — вежливо, без энтузиазма. Алексей тоже похлопал. Потом они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя.

— Я отвезу вас домой, — сказал Алексей.

— Не надо. Меня встретят.

— Кто? Ваша подруга на старой машине?

— Да. Настя.

— Она вас любит, — заметил Алексей. — Хорошая подруга. Редкость.

Вера посмотрела на него. В темноте его лицо казалось высеченным из гранита — острые скулы, прямой нос, твёрдая линия рта. Красивый. Холодный. Опасный.

— Спокойной ночи, Алексей, — сказала она.

— Спокойной ночи, Вера.

Он сел в «мерседес» и уехал. Вера осталась одна у театрального подъезда. Через минуту подкатила Настя на своём «форде».

— Ну как? — спросила подруга, когда Вера забралась в машину. — Убила уже?

— Пока нет, — ответила Вера. — Но скоро.

— Шучу. Не убила. Но чуть не задушила собственной фальшивой улыбкой.

Настя хмыкнула и нажала на газ. Всю дорогу домой Вера молчала, глядя в окно. Она прокручивала в голове детали дня: его холодную ладонь, рассказ про умершую девушку, «Один дома» в пустом кинотеатре. Ей хотелось, чтобы он оказался монстром без единого человеческого качества. Тогда было бы легче. Тогда она бы не сомневалась. Но он не был монстром. Он был человеком. И это делало всё во сто крат сложнее.

Дома она сняла платье, стянула туфли и встала под душ. Смывала с себя макияж, прикосновения, запах его шарфа. Вода была горячей, почти обжигающей, и она стояла под ней, пока не закончилась горячая вода.

Выйдя из душа, она подошла к комоду. Открыла ящик. Свёртки с болиголовом и ландышами лежали на месте. До полнолуния оставалась одна ночь. Завтра она приготовит яд. И тогда обратной дороги не будет.

Вера легла в постель, укрылась одеялом и закрыла глаза. Перед сном она прошептала в пустоту:

— Прости меня, Даниил. Я должна.

Луна за окном была почти полной — оставалась самая малость, один день, чтобы стать совершенно круглой. Вера уснула, и ей снился Алексей. Не Даниил. Алексей. Он стоял у окна в её комнате и смотрел на неё тем самым взглядом — холодным, пустым, рентгеновским. А она не могла пошевелиться. И чувствовала, как внутри неё что-то медленно, но верно меняется.

Она ещё не знала, что завтрашняя ночь перевернёт всё.

И что полнолуние — не просто астрономическое явление.

А начало конца.

Глава 4. Три капли

Ночь полнолуния выдалась ясной, холодной и тихой — такой, когда слышно, как падают звёзды, хотя на самом деле это просто ветер шевелит ветки за окном. Вера не спала. Она сидела на кухне, смотрела на луну, которая висела прямо напротив окна, большая, жёлтая, похожая на хирургическую лампу, и ждала, когда часы пробьют полночь.

За свою жизнь она не совершала ничего по-настоящему страшного. В детстве однажды разбила мамину любимую вазу и свалила на кошку — кошку потом выгнали на улицу, и она пропала. Вера до сих пор помнила этот холодок в животе, когда мать кричала, а она молчала. Но то была мелочь. Детская трусость. Сейчас всё иначе. Сейчас от её молчания зависела жизнь.

И смерть.

На часах было без пятнадцати двенадцать. Вера встала, зажгла на кухне только одну конфорку газовой плиты — чтобы был маленький огонь, как в старинных рецептах. Бабушка говорила, что в полнолуние нужно готовить яд при живом огне, иначе силы не те. Вера не верила в силы, но решила соблюсти ритуал. На всякий случай.

Она достала из ящика свёртки. Болиголов — серые, сморщенные корни. Ландыши — белые колокольчики, похожие на миниатюрные фарфоровые чашечки. Стеклянный флакон с узким горлышком стоял рядом, вымытый и прокипячённый. Вода из родника, текущего на восток, была набрана ещё днём. Вера съездила за город, нашла ручей, который действительно тек с востока на запад (она проверила по компасу на телефоне), и набрала пол-литровую бутылку. Вода была ледяной, прозрачной, без запаха. Вкус — она попробовала — обычный, только холоднее обычного.

На часах — двенадцать.

Вера перекрестилась. Она не была верующей, но руки сложились сами. Потом взяла ступку и пестик — те, которыми бабушка молола специи, — и высыпала туда корни болиголова.

Толочь оказалось трудно. Корни были сухими, но жёсткими, они пружинили под пестиком, не хотели превращаться в пыль. Вера давила, перетирала, круговыми движениями прижимала ко дну, пока руки не заболели. Через десять минут в ступке образовался сероватый порошок, похожий на золу. Она высыпала его в стеклянный флакон.

Затем — лепестки ландыша. Пять штук. Вера отсчитала их, как драгоценности, и бросила во флакон. Лепестки легли поверх порошка, белые на сером, красивые. Она залила всё родниковой водой — ровно столько, чтобы покрыть смесь. Закрыла крышкой, встряхнула.

Смесь замутилась, стала мутно-белой, как разбавленное молоко. Внутри плавали крошечные частицы корня и лепестки, которые медленно намокали, темнели, теряли форму. Вера поставила флакон на подоконник, чтобы луна светила на него. Бабушка говорила: «Настой должен впитать свет полной луны, иначе он будет просто отравой, а не проклятием». Какая разница — отрава или проклятие? Результат один: смерть.

Оставалось добавить три капли того, чего жальче всего.

Вера села на табуретку, уставилась на флакон. Три капли. Чего жальче всего? Бабушка говорила про страх. Про веру в людей. Про способность чувствовать. Но Вера не знала, что выбрать. Она достала дневник, перечитала страницу с рецептом в десятый раз. Приписок на полях было несколько: каллиграфическим почерком прабабки Агаты — «добавить слезу», другим почерком, более размашистым — «кровь из пальца», и ещё одним, почти неразборчивым — «первый вдох ребёнка».

Слезу. Кровь. Вдох.

У Веры не было ребёнка. Кровь — легко, но банально. А слеза? Она почти не плакала. Разве что в первые дни после смерти Даниила. Но те слёзы были настоящими, выжженными изнутри горем. Может, они подойдут?

Она взяла флакон, поднесла к глазам. Попыталась заплакать — не получилось. Глаза оставались сухими, как колодец без воды. Она думала о Данииле, о его улыбке, о том, как он гладил её по голове, о пожаре, о том, что он, возможно, звал её перед смертью. Ничего. Слёз не было. Горе превратилось в камень, который лежал в груди и не давал дышать, но не выходил наружу.

Тогда Вера взяла иголку. Простерилизовала её над газовой конфоркой, проколола подушечку указательного пальца. Выступила капля крови — ярко-красная, живая. Она наклонила палец над флаконом, выдавила три капли. Кровь упала в мутный раствор, окрасила его в розовый цвет, потом растворилась, и жидкость снова стала мутно-белой.

«Чего жальче всего?» — спросила она себя.

Крови было, не жаль. Кровь восстанавливается. А вот чего-то другого — может, той Веры, которая была раньше. Смеющейся, доверчивой, способной любить без оглядки.

— Я жертвую собой, — прошептала Вера в пустоту. — Старую себя. Ту, которая верила в справедливость.

Флакон стоял на подоконнике, и луна светила сквозь него, отбрасывая на стену причудливую тень — что-то вроде женского профиля. Вера смотрела на эту тень и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Не больно. Тишина. Как будто отключили звук.

Она просидела так до двух ночи, пока настой не приобрёл нужный цвет — бледно-золотистый, как у некрепкого чая. Потом закрыла флакон крышкой, убрала в ящик комода, а ключ снова положила под подушку.

Яд готов.

Теперь оставалось самое трудное: подсыпать его Алексею. И сделать это так, чтобы никто не заподозрил.

Воскресенье прошло в тягучем бездействии. Вера не выходила из дома, не отвечала на звонки матери (та звонила шесть раз), не ела, почти не пила. Она сидела на диване, смотрела в стену терракотового цвета и думала. План созревал постепенно, как плод, который нельзя сорвать раньше времени.

Она не могла просто подсыпать яд в бокал Алексею на людях — слишком рискованно. Не могла сделать это у него дома — не знала, где он живёт, и не была туда приглашена. Оставался вариант: их общие обеды, ужины, встречи. Она должна войти в доверие. Должна стать такой, чтобы он не следил за ней, не проверял, не подозревал.

Для этого нужно было играть лучше.

Вера подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение. Под глазами — тени, взгляд — потухший. Она не выглядела как счастливая невеста. Выглядела как женщина, потерявшая смысл жизни. Так не пойдёт.

Она нанесла тональный крем, подвела глаза, накрасила губы. Улыбнулась — тренировочно. Получилось лучше, чем вчера. Улыбка была почти живой.

— Ты актриса, — сказала она своему отражению. — Твоя роль — влюблённая невеста. Сыграй так, чтобы получить Оскара.

В понедельник утром позвонил Алексей. Вера удивилась — он не производил впечатления человека, который звонит сам. Обычно такие, как он, нанимают секретарей.

— Доброе утро, — сказал он без приветствия. — Как вы себя чувствуете после субботы?

— Нормально, — ответила Вера. — А вы?

— Я тоже. У меня к вам предложение. В среду вечером у меня деловой ужин. Будут партнёры из Германии. Я бы хотел, чтобы вы присутствовали.

— В качестве кого? Невесты?

— В качестве моей невесты. Это укрепит мои позиции. Семейный человек вызывает больше доверия.

Вера помолчала. Деловой ужин — это возможность. Люди будут пить, есть, возможно, кто-то предложит тост. Она сможет незаметно добавить несколько капель яда в бокал Алексея. Настой был готов, она носила его с собой в маленьком флаконе, спрятанном в отделении для помады.

— Хорошо, — сказала она. — Я приду.

— Отлично. Я пришлю за вами машину в семь. Дресс-код — вечерний.

— Поняла.

Она повесила трубку и почувствовала, как сердце забилось быстрее. Не от волнения. От предвкушения. Первая возможность. Она должна ею воспользоваться.

Вторник Вера посвятила подготовке. Она съездила в торговый центр, купила вечернее платье — чёрное, строгое, с длинными рукавами и карманами. Карманы были важны: в одном она спрячет флакон с ядом. Платье сидело идеально, как будто сшито на заказ. Продавщица сказала: «Вы будете королевой бала». Вера подумала: «Скорее королевой похорон».

Вечером она позвонила бабушке.

— Ба, я приготовила.

Бабушка молчала так долго, что Вера подумала — связь оборвалась.

— Я знаю, — наконец сказала бабушка. Голос её был тихим, усталым. — Я чувствовала. Луна вчера была красной.

— Красной? — Вера выглянула в окно. Луна была обычной, жёлтой.

— У нас, в деревне, была красной. Плохой знак. Вера, ты уверена?

— Я уверена, ба. Завтра у меня будет возможность.

— Не торопись. Смотри в оба. Такие люди, как Корсаков, не прощают ошибок. Если он заподозрит — ты пропала.

— Не заподозрит.

— Дай бог.

Они попрощались. Вера лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове завтрашний вечер. Она представила, как подходит к Алексею с бокалом, как отвлекает его разговором, как капает три капли яда в вино. Как он пьёт. Как ничего не замечает. А через сорок дней — умирает.

Она должна была чувствовать удовлетворение. Но чувствовала только пустоту.

В среду в семь вечера чёрный «мерседес» ждал у подъезда. Вера вышла в новом платье, с уложенными волосами и макияжем — на этот раз она сделала его сама, без помощи матери. Получилось неплохо. Водитель, мужчина лет пятидесяти в фуражке, открыл дверцу, и Вера села на заднее сиденье.

Ресторан, где проходил ужин, назывался «Прованс» и находился в центре города, в здании бывшей типографии. Интерьер был выдержан в стиле французского кантри: деревянные балки, кованые светильники, букеты лаванды в глиняных горшках. Вера вошла в зал, где уже сидели за длинным столом несколько человек. Алексей поднялся, подошёл к ней, взял за руку.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал он. Тихо, только для неё.

— Спасибо, — ответила Вера, стараясь говорить как можно естественнее.

Он представил её гостям: двое мужчин в дорогих костюмах, женщина с короткой стрижкой и массивными серьгами. Немцы. Они говорили по-английски с сильным акцентом, но Вера понимала: её английский был хорош.

— Моя невеста, Вера, — сказал Алексей. — Архитектор.

— О, архитектор? — оживилась женщина. — Это прекрасно! Вы работаете над какими-то проектами?

— Да, — Вера улыбнулась своей новой улыбкой. — В основном — жилые комплексы. Но мечтаю о реставрации старых зданий.

— У Алексея отличный вкус, — заметил один из мужчин. — И в бизнесе, и в женщинах.

Все засмеялись. Вера тоже засмеялась, хотя шутка была плоской. Она села рядом с Алексеем, и официант поставил перед ней бокал с белым вином.

— Я не пью, — сказала она тихо.

— Сегодня можно, — ответил Алексей. — Это «Шабли», очень хорошее.

Вера покачала головой:

— Я за рулём. У меня своя машина.

На самом деле она приехала на «мерседесе», но Алексей не стал спорить. Он кивнул официанту, и тот убрал бокал, заменив его на сок.

Ужин тянулся долго. Говорили о контрактах, поставках, логистике — скучные вещи, от которых Вера отключалась. Она следила за Алексеем, ждала момента. Он пил вино — красное, из массивного бокала. За два часа он опустошил три бокала. Каждый раз, когда он отвлекался на разговор с немцами, Вера тянулась к флакону в кармане. Но что-то её останавливало. Страх? Или сомнение?