"ЧАРЫ ЛЮБВИ"

— Договор? — Ирина подняла бровь. — Какой договор?

— Брачный. Алексей предусмотрительный. Все пункты прописал, чтобы потом не было споров.

Ирина поморщилась, как будто съела лимон. Слово «брачный договор» явно было ей не по вкусу. В её представлении замужество должно было быть романтичным, с цветами, серенадами и хотя бы намёком на любовь. То, что дочь выходит за миллионера по контракту, ущемляло её чувство прекрасного.

— И что там за пункты? — спросила она, садясь на табуретку.

— Ничего необычного. Живём раздельно до свадьбы. Я работаю. Он не вмешивается. И никаких поцелуев на публику.

— Последнее — глупость, — отрезала Ирина. — Вы должны выглядеть как влюблённая пара. Иначе, какой смысл?

— Смысл в том, чтобы ты сохранила дом, — ровным голосом сказала Вера. — Разве не ради этого всё затевалось?

Ирина замолчала. Она уставилась в окно, на серое октябрьское небо, и Вера вдруг заметила, как сильно постарела её мать за последние полгода. Не внешне — она по-прежнему укладывала волосы в идеальный пучок и красила губы дорогой помадой. Но в глазах появилась какая-то обречённость, которой раньше не было.

— Ты ненавидишь меня, да? — тихо спросила Ирина.

— Нет, — ответила Вера честно. Она действительно не ненавидела мать. Жалела. Злилась. Но ненависть — слишком сильное слово для человека, который растил её одну после ухода отца. — Я просто не понимаю, как ты могла отдать меня человеку, которого я даже не знаю.

— А что я должна была сделать? — Ирина резко повернулась. Глаза её блестели. — Пойти на улицу? Отдать дом, в котором жили четыре поколения? Твоя бабушка умерла бы там, под забором. Ты бы умерла там. Или ты думаешь, что архитектор с трёхлетней дочкой легко найдёт работу в другом городе? Мы бы пропали, Вера. Все пропали. А Корсаков — это шанс.

— Шанс на что?

— На жизнь. На нормальную жизнь. Без долгов, без кредитов, без вечных звонков коллекторов. Ты молодая, красивая. Он не старый, не уродливый. В конце концов, могло быть хуже.

Вера хотела сказать, что хуже — это когда человека, которого ты любишь, сжигают заживо в собственной мастерской. А всё остальное — так, мелочи. Но она не сказала. Она подошла к матери, обняла её за плечи и почувствовала, как та вздрогнула. Ирина не привыкла к объятиям. Они вообще в их семье не привыкли к нежности — обходились делами, словами, заботами, но не касаниями.

— Всё будет хорошо, мам, — сказала Вера. — Ты не волнуйся.

— Ты прости меня, — прошептала Ирина, и в этом шёпоте было столько боли, что Вера на секунду забыла о мести. — Прости, что я не смогла по-другому.

— Прощаю.

Они постояли так минуту. Потом Ирина вытерла глаза, поправила пучок и сказала деловым тоном:

— В субботу у вас с Корсаковым фотосессия. В одиннадцать утра в парке «Сокольники». Приходи в бордовом платье, то, которое я тебе купила на прошлой неделе.

— Я не буду надевать бордовое платье.

— Наденешь. Оно подчёркивает фигуру. И волосы распусти.

— Мам.

— Не спорь. Это не я придумала, это его пиар-менеджер. Хотят создать образ нежной и женственной невесты. Ты в джинсах и свитере будешь выглядеть как подросток.

Вера вздохнула. Бордовое платье. Пиар-менеджер. Фотосессия в парке. Она чувствовала себя актрисой, которой навязали роль в дешёвом сериале. Но актриса хотя бы получает гонорар. А она получает право сохранить дом, где живёт бабушка. И право на месть.

— Хорошо, — сказала она. — Бордовое так бордовое.

Ирина ушла через полчаса, оставив на столе кастрюлю борща и список дел на неделю. Вера выбросила список в мусорное ведро (туда же, куда мать выкинула йогурт), а кастрюлю убрала в холодильник. Борщ был вкусным. Ирина умела готовить — это у неё получалось лучше, чем растить дочь.

Оставшись одна, Вера достала из шкафа свёртки с травами. Корень болиголова выглядел как обычные сушёные корешки: сероватые, морщинистые, без запаха. Она ожидала чего-то более зловещего — может быть, чёрного цвета или с каплями крови. Но нет. Обычные корни. Если бы она положила их на кухонный стол, никто бы не обратил внимания.

Цветы ландыша были красивее. Даже сушёные, они сохранили форму крошечных белых колокольчиков, похожих на фарфоровые украшения. Вера поднесла их к носу — запах едва уловимый, сладковатый, немного приторный. Таким пахнут дорогие французские духи и смерть.

Она разложила всё на столе, перечитала рецепт на телефоне в десятый раз.

«Растолочь корень болиголова в пыль. Смешать с лепестками ландыша. Залить родниковой водой. Настаивать три дня в тёмном месте. Добавить три капли того, чего жальче всего. Проклятие начнёт действовать с первого глотка. Через сорок дней — смерть»

Сорок дней. Именно столько времени ей понадобится, чтобы притворяться любящей невестой, улыбаться фотографам, держать за руку человека, которого она собирается убить. Вера подумала: сможет ли она? Хватит ли у неё сил? И ответила: да. Ради Даниила — да.

Она не стала готовить яд сразу. До полнолуния оставалось четыре дня, а в рецепте было сказано: смешивать только в ночь полнолуния. Вера не верила в мистику — она была архитектором, человеком точных измерений и расчётов. Но если уж следовать древнему рецепту, то следовать буквально. Она убрала свёртки в ящик комода, закрыла его на ключ и ключ спрятала под подушку.

В дверь снова позвонили. На этот раз — курьер с огромным букетом белых роз. Вера открыла, расписалась и взяла карточку, приколотую к упаковке.

«С нетерпением жду субботы. А.К.»

Корсаков прислал цветы. Или его секретарь. Или пиар-менеджер. Какая разница? Розы были красивыми — свежими, с каплями воды на лепестках, упакованными в крафтовую бумагу и перевязанными атласной лентой. Вера поставила их в вазу, сфотографировала и отправила Насте с подписью: «Ухажёр».

Настя ответила через минуту: «В топку его. Приезжай, посидим».

Вера подумала и согласилась. Сидеть одной в квартире, где каждый угол напоминает о Данииле, было невыносимо. Они снимали эту двушку вместе два года назад. Даниил выбирал обои, Вера — мебель. Он хотел, чтобы стены были тёплыми, терракотовыми, а она настояла на светлых, чтобы визуально расширить пространство. В итоге сделали светлые, а одну стену покрасили в терракотовый — компромисс. Теперь Вера смотрела на ту стену и видела Даниила. Он любил стоять у неё, прислонившись спиной, и читать вслух стихи — плохие, которые сам сочинял. Она смеялась. Он обижался. Потом они мирились. Всё это было. Исчезло. Сгорело.

Настя жила в соседнем доме, в однушке, заваленной эскизами и банками с краской. Она была художницей-оформителем, работала в театре и вечно ходила с разноцветными пальцами. Вера застала её за странным занятием — Настя раскладывала на полу старые фотографии.

— Это что? — спросила Вера, переступая через снимки.

— Решила разобрать архив. Моя мать передала. Тут всё детство, школа, институт. — Настя подняла одну фотографию, показала Вере. — Смотри, какой вы с Даниилом молодые. Это на втором курсе.

Вера взяла снимок. Даниил обнимал её за плечи, они стояли на фоне общежития и смеялись. Ему было двадцать, ей — девятнадцать. Он носил дурацкую зелёную шапку с помпоном, а она — вязаный шарф, который связала сама, такой длинный, что волочился по земле. «Мы похожи на ёлок», — сказал тогда Даниил. «На ёлку и её собственную тень», — ответила Вера. Он обиделся. Потом они пошли пить глинтвейн и мирились до утра.

— Убери, — сказала Вера, возвращая фотографию. — Не могу смотреть.

— Прости, — Настя быстро спрятала снимок в коробку. — Я дура. Не подумала.

— Ничего.

Они сели на кухне. Настя заварила чай с бергамотом — тот самый, который любил Даниил, и Вера снова почувствовала, как что-то сжимается в груди. Она сделала глоток и заставила себя улыбнуться.

— Расскажи лучше про субботу. Фотосессия в парке. Я должна выглядеть влюблённой. Как это делается?

— А ты не знаешь? — Настя хитро прищурилась. — Ты же любила. Ты знаешь, как смотреть на человека, когда он тебе дорог.

— Я знаю, как смотреть на Даниила. А на Корсакова?

— Смотри сквозь него. Представь, что он — кто-то другой. Или просто вспомни что-нибудь хорошее. Не про него, про себя.

Вера задумалась. Вспомнить что-нибудь хорошее, не связанное с Даниилом, оказалось трудно. Она прокрутила в памяти детство, школу, институт — везде был кто-то, но никто не оставлял такого следа. Только Даниил. Он был первым и единственным. И теперь она собиралась убить человека, который (она почти не сомневалась) его убил.

— А если я не смогу? — спросила Вера. — Если он подойдёт, возьмёт за руку, а я отдернусь?

— Не отдернешься. Ты сильная. Ты пережила худшее, что могло случиться. Фотосессия — ерунда.

— Я не про фотосессию.

Настя посмотрела на неё долгим взглядом. Она хотела спросить — про что? Но передумала. Вместо этого она взяла Веру за руку и сказала:

— Ты знаешь, я всегда буду рядом. Что бы ты ни задумала. Даже если это безумие.

— Спасибо, — Вера сжала её пальцы. — Спасибо, что не задаёшь лишних вопросов.

— Задам. Потом. Когда придёт время.

Они проговорили до вечера. Вера рассказывала про встречу с Корсаковым, про его холодные глаза и ледяной голос, про договор и пункт про «никаких поцелуев». Настя смеялась, называла Алексея «роботом», а Веру — «невестой Робокопа». Вера улыбалась, хотя на душе было муторно. К девяти вечера она устала притворяться и ушла домой.

Дома её ждал сюрприз. На пороге, приваленный к двери, стоял ещё один букет — на этот раз из алых роз. Карточка гласила: «Надеюсь, вы любите красный. К субботе будет сюрприз. А.К.»

Вера выругалась. Она не любила красный. Не любила розы. И не любила сюрпризы, особенно от людей, которые собирались стать её жертвами. Но она взяла букет, занесла в квартиру и поставила рядом с белыми розами. Две вазы. Два цвета. Один мужчина.

Она легла спать, но долго не могла уснуть. В голове крутились мысли: яд, полнолуние, Корсаков, бабушка, дневник. Она ворочалась до двух ночи, пока не провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Утром позвонила мать.

— Вера, ты не поверишь! — Ирина говорила быстро, взахлёб, как девочка, которой купили новую куклу. — Корсаков купил билеты в театр на субботу. На «Лебединое озеро». После фотосессии вы идёте на балет. Это же так романтично!

— Мам, я не люблю балет.

— А кто любит? Это же не про любовь, это про статус. В театре будут люди, важные люди. Ты должна быть в вечернем платье. У тебя есть вечернее платье?

— Нет.

— Я одолжу тебе своё. Белое, с пайетками. Очень красивое.

— Мам, я не буду надевать твоё платье с пайетками. Я надену чёрное. У меня есть чёрное.

— На похороны, а не в театр! — Ирина возмущённо вздохнула. — Ладно, придумаем что-нибудь. Главное, не подведи. Это важный вечер.

— Я никогда не подвожу, — ответила Вера и повесила трубку.

Она простояла пять минут, глядя на свою стену терракотового цвета. Потом подошла к комоду, достала ключ из-под подушки, открыла ящик и пересчитала свёртки. Болиголов. Ландыши. Всё на месте.

До полнолуния оставалось три дня.

В пятницу, накануне фотосессии, Вера поехала к бабушке. Ей нужно было взять дневник — оригинал, не фотокопии. В нём были пометки на полях, которых не было видно на снимках. Какие-то знаки, рисунки, приписки. Вера надеялась, что бабушка поможет их расшифровать.

Особняк встретил её сыростью и запахом сухих цветов. Бабушка сидела в кресле-качалке, вязала шарф и смотрела телевизор — старый «Горизонт», который работал с помехами.

— Внучка приехала, — сказала бабушка, не отрываясь от вязания. — А я уж думала, не приедешь.

— Я без вас не могу, — ответила Вера, целуя бабушку в щеку. — Мне нужен дневник.

— Знаю. Вон там лежит, в комоде, под нижним бельём. Я его перепрятала, чтоб мать твоя не нашла. Она бы устроила скандал.

Вера открыла комод. Дневник лежал на самом дне — старая тетрадь в кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами и потёртыми углами. Она бережно достала его, села рядом с бабушкой и открыла на тридцать седьмой странице.

«Корень болиголова — три доли. Цветы ландыша — пять лепестков. Вода из родника, текущего на восток. Смешать в ночь полнолуния. Добавить три капли того, чего жальче всего»

— Ба, а что значит «того, чего жальче всего»? — спросила Вера. — Я думала, это про жизнь. Но бабушка Агата точно не свою жизнь жертвовала, она прожила ещё двадцать лет после того, как отравила жениха.

Бабушка отложила вязание, сняла очки и посмотрела на внучку усталыми, мудрыми глазами.

— «Чего жальче всего» — это самое дорогое, что у тебя есть. Необязательно жизнь. Может быть, память. Может, вера в людей. Может, способность чувствовать. Каждая женщина в нашем роду жертвовала чем-то своим. Агата, говорят, после того отравления разучилась смеяться. До конца дней не улыбнулась ни разу.

— А вы? Вы сказали, что не успели. А если бы успели, что бы вы добавили?

Бабушка замолчала. Долго смотрела в окно, на липы, которые роняли последние листья. Потом тихо ответила:

— Я бы добавила свой страх. Я тогда очень боялась одиночества. Боялась, что если он умрёт, я останусь совсем одна. И добавила бы этот страх в яд. И он бы выпил его вместе с настойкой. А потом умер. И я осталась бы одна. Ирония судьбы, да?

Вера закрыла дневник. На последней странице был рисунок — женская фигура в длинном платье, стоящая у окна. Лица не было видно, только силуэт. Под рисунком подпись: «Вдова. Всегда вдова».

— Ба, а вы верите, что проклятие правда работает? — спросила Вера.

— Я верю, что если человек решает убить, он должен понимать, что убивает не только жертву. Часть себя он убивает тоже. Проклятие — это не магия. Это предупреждение. Ты готова потерять часть себя, Вера?

— Готова.

Бабушка покачала головой.

— Молодая ты ещё. Думаешь, что части себя — это ерунда. А они не ерунда. Они — это ты. Убьёшь одну часть — будешь другой. И не факт, что лучше.

Вера не ответила. Она поцеловала бабушку, спрятала дневник в сумку и уехала.

Вечером того же дня она зашла в аптеку и купила стеклянный флакон с узким горлышком — такой, чтобы можно было капать по каплям. Провизорша спросила, зачем, Вера сказала: «Для эфирных масел». Вранье получилось убедительным.

Дома она прокипятила флакон, просушила его и поставила на подоконник. Осталось дождаться ночи.

А за окном медленно, но верно округлялась луна.

Завтра суббота. Фотосессия. Балет. И первый день её новой жизни — жизни невесты и вдовы одновременно.

Вера уснула в половине двенадцатого. Ей снился Даниил. Он сидел в своей сгоревшей мастерской, целый и невредимый, и рисовал на стене что-то белой краской. Вера подошла ближе и увидела: он рисовал её портрет. Но не её — той Веры, которая была раньше. Смеющейся, счастливой, свободной.

— Ты исчезаешь, — сказал Даниил во сне. — Я тебя почти не вижу.

— Я здесь, — ответила Вера. — Я рядом.

— Нет. Ты уже далеко.

Он закончил рисунок, отступил на шаг и исчез. Вера проснулась в слезах. Часы показывали три часа ночи.

Она не стала ложиться обратно. Включила ночник, достала дневник и перечитала последнюю страницу. Силуэт женщины у окна. «Вдова. Всегда вдова».

— Я не боюсь, — прошептала Вера в пустоту. — Я уже вдова.

Луна светила в окно, полная и яркая, как глаз хищника, следящего за добычей.

До полнолуния оставалось два дня.

Глава 3. Фальшивая улыбка

Субботнее утро началось с того, что мать Веры ворвалась в квартиру без стука, имея на руках запасной ключ, который Вера давно должна была забрать, но всё забывала.

— Ты ещё в постели?! — воскликнула Ирина, распахивая шторы с такой силой, что карниз жалобно скрипнул. — Вера, десять часов! Через час ты должна быть в парке!

— Я помню, — простонала Вера, зарываясь лицом в подушку. — Имей совесть, мам. Я легла в четыре.

— Вот и правильно, что в четыре. Красота требует жертв. А вставать нужно рано, чтобы лицо не было опухшим. Вставай, я принесла завтрак.

Ирина действительно принесла с собой пакет с домашними сырниками, сметану в баночке и термос с кофе. Вера понюхала воздух, почувствовала запах творога и ванили, и её сопротивление рухнуло. Она села на кровати, натянула одеяло до подбородка и приняла из рук матери тарелку.

— Ты хоть выспалась? — спросила Ирина, садясь на край кровати и с материнской тревогой вглядываясь в лицо дочери. — Синяки под глазами. Надо замаскировать.

— У меня есть консилер.

— Твой консилер — это детский лепет. Я принесла свой, профессиональный. И тональный крем, и хайлайтер, и всё, что нужно. Сегодня ты должна сиять.

— Мам, это просто фотосессия. Не конкурс красоты.

— Для прессы — всегда конкурс красоты, — отрезала Ирина. Она встала, прошла в ванную, включила воду. — Давай, завтракай и в душ. Через двадцать минут я начинаю колдовать над твоим лицом.

Вера вздохнула. Спорить с матерью в состоянии «десять утра, суббота, не выспалась» было себе дороже. Она съела два сырника, выпила кофе, чувствуя, как желудок сжимается от предвкушения и страха. Сегодня она увидит Алексея во второй раз. И ей придётся притворяться. Притворяться, что он ей не безразличен. Притворяться, что она не мечтает всыпать ему в вино яду.

Душ немного привёл её в чувство. Вода была горячей, почти обжигающей, и Вера стояла под струёй, пока кожа не покраснела. Ей хотелось смыть с себя всё: страх, ненависть, притворство. Но вместе с водой утекали только шампунь и гель для душа. Всё остальное оставалось.

Когда она вышла из ванной, закутанная в халат, Ирина уже разложила на столе косметичку, напоминавшую чемоданчик хирурга. Пенки, тональные, кисточки, спонжи — всего было так много, что Вера почувствовала головокружение.

— Садись, — скомандовала Ирина. — Голову назад.

Следующие сорок минут Вера чувствовала себя манекеном. Мать водила по её лицу кисточками, что-то припудривала, что-то растушёвывала, комментировала каждый свой шаг с видом профессора на лекции.

— У тебя хорошие скулы, но их нужно подчеркнуть. Кожа сухая, поэтому сначала увлажнение. Твои брови — отдельная песня, я их чуть подкрашу. Глаза сделаем дымчатыми, но не слишком тёмными, а то будешь похожа на панду.

— Я и есть панда, — пробормотала Вера. — Внутренняя.

— Не болтай. Дыши ровно.

Наконец Ирина откинулась на спинку стула, окинула результат взглядом художника, дописавшего картину, и удовлетворённо кивнула.

— Готово. Иди одеваться.

Бордовое платье висело на плечиках на дверце шкафа. Вера сняла его, встряхнула и надела. Ткань приятно скользнула по телу — плотный шёлк, сдержанный блеск, длинный рукав и скромное декольте. Платье было дорогим, Вера это чувствовала. Ирина, должно быть, отдала за него половину своей пенсии.

— Смотрится хорошо, — сказала мать, поправляя воротник. — Ты красивая, Вера. Всегда была красивой. Просто не умела это показывать.

— Не умела или не хотела?

— Какая разница? Сегодня научишься.

Ирина подошла к зеркалу, встала рядом с дочерью. Две женщины в отражении — одна молодая, с печальными глазами и твёрдым ртом, другая постарше, с такой же линией подбородка и теми же заломами между бровями. «Яблоко от яблони», — подумала Вера. И ужаснулась. Она не хотела быть похожей на мать. Но с каждым годом сходство становилось всё очевиднее.

— Спасибо, мам, — сказала Вера, и в этом «спасибо» было всё: благодарность, горечь, обида и что-то похожее на любовь.

— Не за что, дочка, — ответила Ирина. И добавила тихо: — Только будь с ним осторожна. Корсаков не тот человек, с которым можно играть.

— Я не играю.

— Вот это и страшно.

Вера надела туфли на низком каблуке (она не умела ходить на шпильках и не собиралась сегодня учиться), взяла сумочку, в которую положила телефон, ключи и маленький флакон с водой — на всякий случай, если пересохнет в горле. Флакон был стеклянным, с узким горлышком. Тот самый, который она купила в аптеке. Пустой. Пока пустой.

Настя ждала внизу, в машине. Увидев Веру, она присвистнула.

— Ого. А ты ничего, когда приодеться. Даже не узнать.

— Заткнись, — беззлобно ответила Вера, забираясь на пассажирское сиденье. — Поехали, а то опоздаем.

— Опоздать к такому жениху? Да ни в жизнь. Он тебя будет ждать. Такие, как Корсаков, всегда ждут. Им нравится, когда их заставляют ждать.

— Откуда ты знаешь?

— У меня был богатый парень на третьем курсе. Тоже нос воротил, тоже считал, что весь мир ему должен. Пока я не послала его с мерседесом. — Настя завела двигатель и лихо вырулила со двора. — Кстати, я припаркуюсь неподалёку и буду следить. Если что-то пойдёт не так, свистни.

— Я не умею свистеть.

— Тогда помаши. Я пойму.

Парк «Сокольники» в субботу утром был почти пуст. Октябрь сделал своё дело: листья облетели, небо висело серой ватой, а воздух пах сыростью и прелыми листьями. Вера вышла из машины у главного входа, огляделась и сразу увидела Алексея. Он стоял у фонтана — единственный живой человек среди застывших клумб и голых деревьев. На нём было тёмно-синее пальто, чёрные брюки и ботинки, начищенные до зеркального блеска. Он не курил, не смотрел в телефон, не переминался с ноги на ногу. Просто стоял и ждал, как изваяние.

Рядом с ним крутился фотограф — молодой парень в клетчатой рубашке, с огромным зеркальным фотоаппаратом на шее. Он что-то говорил Алексею, жестикулировал, показывал на какие-то точки, но Алексей, казалось, его не слушал. Он смотрел на Веру. Она заметила это, когда подошла ближе: его взгляд был направлен на неё, пристальный, изучающий, холодный. Так смотрят на картину в музее, прежде чем решить, нравится она или нет.

— Здравствуйте, — сказала Вера, останавливаясь в трёх шагах. — Я не опоздала?

— Нет, — ответил Алексей. — Вы вовремя. Я ценю пунктуальность.

— Я тоже.

Они смотрели друг на друга секунду, две, три. Ветер подул, и волосы Веры, распущенные по настоянию матери, взметнулись, закрыв половину лица. Она убрала их движением, которое выглядело кокетливо, хотя на самом деле ей просто мешали.

— Какая красивая пара! — воскликнул фотограф, подскакивая к ним. — Просто статуя! Меня зовут Андрей, я сегодня ваш волшебник. Давайте начнём с того, что вы встанете ближе друг к другу. Жених, положите руку на талию невесты. Невеста, улыбнитесь!

Вера послушно шагнула к Алексею. Он положил руку ей на талию — осторожно, как будто она была стеклянной. Пальцы у него были длинными, холодными, и даже через плотную ткань платья Вера чувствовала этот холод. Она заставила себя улыбнуться. Не той улыбкой, которая была у неё с Даниилом — открытой, счастливой, до ушей. А другой: сдержанной, чуть надменной, как у светских львиц на обложках глянца. Она видела такие улыбки тысячи раз и могла скопировать не хуже актрисы.

— Отлично! — щёлкнул затвор. — А теперь посмотрите друг на друга. Жених, посмотрите на невесту. Невеста, томный взгляд. Томный, как будто вы в него влюблены.

Вера подняла глаза на Алексея. Он смотрел на неё сверху вниз — он был выше на голову — и в его серых глазах не было ничего. Ни тепла, ни интереса, ни даже обычной человеческой симпатии. Пустота. Как будто он смотрел на неё сквозь прицел снайперской винтовки.

— У вас очень красивые глаза, — сказала Вера. Громко, чтобы слышал фотограф. Но смотрела при этом так, будто говорила искренне.

— Спасибо, — ответил Алексей. — У вас тоже.

Он врал. Она врала. Они оба врали, и этот спектакль должен был убедить всех вокруг, что они — пара. Вера почувствовала тошноту. Ей захотелось оттолкнуть его, вытереть рукой то место на талии, которого он касался. Но она улыбнулась ещё шире.

Фотосессия длилась час. Они позировали у фонтана, на мостике, на фоне старых лип, сидя на скамейке, стоя у пруда. Фотограф гонял их как кукол: поверните голову, поднимите подбородок, сцепите пальцы, улыбнитесь. Вера улыбалась. Алексей тоже улыбался — редко, уголками губ, но улыбка его была такой же холодной, как и весь он.