"ЧАРЫ ЛЮБВИ"

Ольга Ефимова

"ЧАРЫ ЛЮБВИ"

Глава

Пролог

Бабушка всегда говорила: «Наша любовь пахнет ландышами». В детстве Вера думала, это комплимент. Потом выяснила: ландыши ядовиты. Каждый год в мае бабушка ставила букетик на подоконник, смотрела на белые колокольчики и улыбалась — той самой тяжёлой улыбкой, после которой хотелось спросить: «Кого ты похоронила, ба?»

Ответ Вера узнала поздно. Слишком поздно.

Ей было двадцать семь, когда часы в родительском доме пробили восемь раз, хотя стрелка застыла на двенадцати. Бабушка сидела в кресле, укрытая пледом, и перебирала старые фотографии. На каждой — женщина в чёрном. На каждой — мужчина, чьё лицо аккуратно зачёркнуто чернилами.

— Смотри, — бабушка ткнула сухим пальцем в одну из карточек. — Прабабка твоя, Агата. Отравила жениха. Тот полюбил другую. Считается, что это было нечестно.

— Бабуль, хватит, — отмахнулась Вера. — Двадцать первый век. Никто никого не травит.

— А вот её дочь, моя тётка, — бабушка не слушала, перекладывала фотографии, как карты в пасьянсе, — отравила мужа. Бил её. Тоже, знаешь, не подарок. А моя родная сестра, Циля, угостила любовника настойкой на вишнёвых косточках. Хотела, чтобы не уходил. Перестаралась.

Вера взяла бабушкину чашку с ромашкой, отпила глоток. Чай остыл и отдавал горечью.

— Ты к чему это?

— К тому, девочка, — бабушка подняла на неё глаза, выцветшие, но цепкие, как рыболовные крючки, — что любовь в нашей семье — это яд. И противоядие. Одно без другого не работает. Если полюбишь по-настоящему — будь готова хоронить.

Вера засмеялась. Тогда она ещё умела смеяться легко, не оглядываясь.

— А ты? Ты кого отравила?

Бабушка помолчала. Долго. Так, что в комнате стало слышно, как тикают часы — хотя они сломались ещё в девяносто первом.

— Я не успела, — сказала бабушка. — Он сам умер. От разрыва сердца. Представляешь? От любви. Ко мне.

И улыбнулась. Той самой улыбкой.

Вера тогда не придала значения. Она вообще не придавала значения странным бабушкиным сказкам. Потому что у неё был Даниил. Даниил, который пах корицей и типографской краской, который рисовал на салфетках её портреты, который умел шептать на ухо такие слова, от которых плавились кости.

Она собиралась сбежать с ним. Подальше от семейного особняка, от долгов, от навязчивой матери и от помолвки с человеком, которого даже не видела вживую. Человеком по фамилии Корсаков.

— Подготовьте документы, — сказал тот человек по телефону матери. Вера слышала этот разговор из коридора. Голос был ледяной, как наледь на проводах. — Свадьба через месяц.

Она тогда засмеялась снова. Идиот. Она уже занята. Она любит.

А через три дня мастерская Даниила сгорела.

Пожарные сказали — замыкание. Соседи говорили — газ. А Вера смотрела на обугленные стены, на рухнувшие перекрытия и на то, как чёрный пепел оседает на её белое платье — то самое, в котором она собиралась бежать на вокзал.

Она не плакала. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. И вспомнила бабушкины фотографии.

Вдова. Улыбка.

У неё не было настойки на вишнёвых косточках. Не было столетнего рецепта «Улыбки вдовы». Но был старый дом, полный пыльных книг, и был дневник прабабки Агаты, где на тридцать седьмой странице значилось:

«Возьми корень болиголова, цветы ландыша и три капли того, чего тебе жальче всего. Смешай в лунную ночь. Напои того, кто разбил твоё сердце. И не вздумай любить его в ответ — иначе противоядием станешь ты сама».

Вера перечитала эту запись семнадцать раз. Потом закрыла дневник и посмотрела в окно.

На подоконнике стояли ландыши. Бабушкины. Ядовитые.

— Здравствуй, жених, — сказала Вера в пустоту. — Я согласна.

За окном били часы. Восемь раз.

Хотя на самом деле была только полночь.

— Но не на свадьбу. На похороны.

Глава 1. Сорок дней

Вера проснулась от того, что в комнате пахло дымом.

Это был не пожар — просто сосед на этаже решил пожарить рыбу на сковородке, и запах просочился сквозь неплотно закрытую дверь. Но для Веры этот запах стал триггером. Она села на кровати, прижала колени к груди и замерла, ожидая, когда пройдет волна тошноты. Не прошло. Она так и сидела, раскачиваясь, пока шторы не начали светлеть от рассвета.

Четыре дня. Четыре дня с тех пор, как сгорела мастерская. Четыре дня, как она стоит на балконе в три часа ночи и смотрит на звёзды, которых в городе почти не видно. Четыре дня, как её телефон молчит. Не потому, что никто не звонит — звонят. Мать, сослуживцы, участковый. Но нужный человек никогда больше не позвонит. Даниил заблокирован навечно в её списке контактов, и его аватарка — улыбающийся, с лохматой чёлкой — будет стоять там до тех пор, пока Вера не решится удалить. Она не решится. Она вообще теперь ничего не могла решить. Даже встать с кровати.

Ванная комната встретила её зеркалом, полным трещин — ещё прошлогодний ремонт тянула, так и не дотянула. Сквозь трещины её лицо распадалось на три части: глаза, нос, рот. Три Веры, каждая сама по себе. Одна хотела умереть. Вторая — убить. Третья — просто лечь и никогда не открывать глаз.

Она умылась ледяной водой, хотя краны работали нормально. Просто холод помогал думать. Вода стекала по шее за воротник футболки, и это напоминало слёзы. Но Вера не плакала. Она перестала плакать вчера утром, когда поняла, что слёзы не приносят Даниила обратно. Слёзы только разъедают кожу и оставляют красные пятна.

Телефон завибрировал на тумбочке. Вера не хотела смотреть, но рука потянулась сама — как за никотином. Мать.

«Вера, сегодня в шесть у тебя встреча с Корсаковым. Не смей опаздывать. И оденься прилично, не в эти свои свитера»

Вера прочитала сообщение дважды. Потом перечитала ещё раз, вслушиваясь в слова, как будто они могли изменить смысл от повторения. Не изменили. Корсаков. Человек, которого мать прочит ей в мужья. Человек, чьё лицо Вера видела только на фотографиях в деловых журналах: острые скулы, холодные глаза, никакой улыбки. Человек, у которого хватило наглости согласиться на этот фарс, пока она, Вера, хоронила Даниила.

Хоронила. Она даже не смогла похоронить его по-человечески — тело не нашли. Кремация. Ирония судьбы: мастерская сгорела, Даниил сгорел, и пепел смешался с пеплом его картин. Она стояла у здания в тот день и думала: вот он, часть его, летит сейчас в воздухе, оседает на её волосах, на плечах. Никогда раньше она не была так близка к нему и одновременно так далеко.

— Я согласна, — сказала Вера вслух своему отражению в треснутом зеркале. — Но не на свадьбу.

Она набрала ответ матери: «Буду».

Одного слова. Целый мир рухнул.

Встреча была назначена в ресторане «Север», том самом, где подают перепелов в винном соусе и где официанты носят белые перчатки. Вера ненавидела это место. Даниил любил пиццу в итальянской забегаловке на Тверской, где на стенах висели постеры с Челентано и где можно было грызть пиццу руками, не боясь уронить вилку.

Она приехала за десять минут до назначенного времени. Намеренно. Чтобы не дать ему повода сказать: «Вы опоздали». Хотя какая разница? Такие люди, как Корсаков, всегда найдут, что сказать. Их голоса скользкие, как лёд, и такие же холодные.

Вера выбрала платье — чёрное, строгое, с высоким воротом. Мать сказала бы «прилично», но мать не знала, что под этим платьем на левом предплечье у Веры татуировка — птица, которую набил Даниил собственноручно, когда они оба были пьяны и счастливы. Никто не должен её увидеть.

В ресторане играла скрипка. Живая. В углу сидела пожилая пара, они держались за руки и не замечали никого вокруг. Вера задержала на них взгляд дольше, чем следовало. Она смотрела, как мужчина гладит большим пальцем тыльную сторону ладони жены, и внутри что-то оборвалось. Даниил делал так же. Он называл это «заземлением»: когда жизнь слишком быстрая, нужно замедлиться до касания.

— Вера Сереброва? — раздалось за спиной.

Она обернулась.

Алексей Корсаков оказался выше, чем на фото. И моложе. Ему было тридцать два, но выглядел он на все сорок — не из-за морщин, их почти не было, а из-за взгляда. Так смотрят люди, которые видели слишком много дерьма и научились не реагировать. Серые глаза, почти прозрачные, как вода в горном ручье. Волосы тёмные, но на свету отдавали сединой на висках — или ей просто показалось.

— Садитесь, — сказал он, не дожидаясь ответа, и сел сам.

Он не подал ей стул. Не улыбнулся. Не спросил, как дела. Просто сел напротив, положил на стол конверт из плотной бумаги и уставился на Веру так, будто сканировал. Она выдержала взгляд. Она научилась выдерживать взгляды ещё в детстве, когда отец ушел, и соседки смотрели на неё с жалостью.

— Вы знаете, зачем мы здесь? — спросил Алексей.

— Догадываюсь, — ответила Вера. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Моя мать должна вам деньги.

— Должна, — кивнул Алексей. — Точнее, должна моей компании. А моя компания сейчас проходит процедуру слияния, и мне нужно выглядеть семьянином. Так проще получать кредиты, так проще договариваться с партнёрами из консервативных стран. Вы — удобный вариант.

Вера моргнула. Она ожидала чего угодно: угроз, шантажа, даже намёков на романтику. Но чтобы вот так прямо — «удобный вариант»? Это было даже оскорбительнее, чем, если бы он пришёл с цветами.

— А если я откажусь? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Тогда ваша мать потеряет дом. Особняк вашей бабушки, тот самый, с часами, которые не ходят, пойдёт с молотка. Ваша бабушка окажется на улице. Вы этого хотите?

Он говорил спокойно, даже лениво, как будто обсуждал погоду. И это спокойствие бесило Веру больше всего. Она сжала край стола так, что побелели костяшки.

— Вы знаете, что недавно умер мой жених? — спросила она.

Алексей на секунду задержал взгляд. Лицо не дрогнуло.

— Читал в новостях. Пожар в мастерской. Сочувствую.

— Не похоже.

— Я плохо выражаю эмоции. Это не значит, что я их не испытываю.

Вера хотела засмеяться ему в лицо. Сочувствует. Человек, который заказал этот пожар (а она была почти уверена, что он), смеет говорить о сочувствии. Но она сдержалась. Сдержалась, потому что вспомнила бабушкин дневник. Корень болиголова. Цветы ландыша. Три капли того, чего жальче всего.

— Хорошо, — сказала Вера. — Я согласна.

Алексей приподнял бровь — единственное движение, которое выдало его удивление.

— Так быстро? Я рассчитывал на неделю уговоров.

— Зачем тянуть? — Вера натянула на лицо маску покорности. — Вы правы. Моя семья должна. Дом дорог. Бабушка дороже. Я выйду за вас замуж. Но есть условия.

— Какие?

— Во-первых, мы не живём вместе до свадьбы. Во-вторых, я продолжаю работать. В-третьих, вы не вмешиваетесь в мои отношения с матерью. В-четвёртых, мы не притворяемся влюблёнными. Никаких поцелуев на публику, никаких держаний за руку. Деловой контракт и ничего больше.

Алексей слушал, подперев подбородок рукой. Когда она закончила, он открыл конверт, достал оттуда лист бумаги и подвинул к ней.

— Я уже подготовил договор. Пункты один, два и три — ок. Четвёртый придётся скорректировать: пара фотографий для прессы, одно интервью, где вы расскажете, как мы счастливы. Никаких поцелуев, но держаться за руки придётся. И улыбаться. Вы умеете улыбаться?

Вера не ответила.

Она взяла ручку, пробежала глазами договор (мелкий шрифт, юридические формулировки, от которых клонило в сон) и поставила подпись. Свою подпись, ту самую, которой подписывала чертежи. Странно: чертежи она создавала дома, а теперь подписывала себе приговор.

— Поздравляю, — сказал Алексей, забирая договор. — Вы теперь невеста.

— Поздравляю, — ответила Вера, вставая. — Вы теперь жених.

Она развернулась и пошла к выходу. Спиной чувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий, как рентген. Она не обернулась. И только когда оказалась на улице, вдохнула полной грудью промозглый осенний воздух и поняла, что её пальцы всё ещё сжимают сумочку так сильно, что кожаные ремешки впиваются в ладонь.

— Ты что творишь? — раздался голос из машины, припаркованной у тротуара.

Вера подняла голову. Из окна старого «форда» выглядывала её подруга Настя — рыжая, веснушчатая, единственный человек, который знал про план Веры. Не весь план, конечно. Настя знала только, что Вера собирается выйти за Корсакова, чтобы спасти дом. Про дневник и яд Настя не знала ничего. И не должна была.

— Ты меня напугала, — выдохнула Вера, открывая дверь и падая на пассажирское сиденье. — Как ты здесь?

— Следила за тобой. Мать сказала, что у тебя встреча с этим… — Настя не подобрала слова, вместо этого просто сплюнула в окно. — Ты что, реально подписала? Вера, ты с ума сошла?

— У меня не было выбора.

— Выбор всегда есть. Можно продать дом. Сдать его в аренду. Взять кредит в другом банке. Да хоть на гринго выйти, в конце концов!

— Настя, — Вера повернулась к подруге, и в её глазах было что-то такое, от чего Настя замолчала на полуслове. — Я знаю, что делаю. Поверь мне. Просто поверь.

Настя хотела возразить, но передумала. Она знала Веру десять лет, с первого курса архитектурного. Знала, что, когда Вера так смотрит, спорить бесполезно. Можно только подождать и подтирать последствия.

— Ладно, — Настя завела двигатель. — Куда едем?

— К бабушке.

Дорога до особняка заняла сорок минут. Город кончился, начались поля, потом лес, потом снова поля. Дом Серебровых стоял на отшибе, окружённый старыми липами, которые помнили ещё прадеда. Вера любила это место, хотя многие находили его мрачным. Особенно часы в гостиной — напольные, дубовые, с маятником, который когда-то давно перестал качаться. Бабушка утверждала, что часы остановились в тот момент, когда умер дед. Вера в это не верила, но проверить не решалась: вдруг правда?

Бабушка встретила их на крыльце. Она была маленькой, сухой, как прошлогодний лист, но держалась прямо, словно внутри неё был стальной стержень. Глаза — выцветшие, но зоркие — сразу уставились на Веру.

— Подписала? — спросила бабушка вместо приветствия.

— Откуда вы… — начала Вера, но бабушка перебила.

— Я всё знаю. Заходите. Чай пить.

Настя осталась в машине — умница, чувствовала, когда её присутствие лишнее. Вера прошла в дом, и знакомый запах накрыл её с головой: сушёные травы, старые книги, воск от свечей. Бабушка зажгла лампу, хотя на улице было ещё светло, и жестом указала на стул.

— Садись. Рассказывай.

— Что рассказывать? — Вера опустилась на скрипучий стул. — Я подписала контракт. Через месяц свадьба. Мать счастлива. Корсаков получит свой «удобный вариант».

— А ты?

— А я, — Вера помолчала, — я буду делать то, что должна.

Бабушка поставила перед ней чашку с мятным чаем. Сама села напротив, положила руки на стол. Тонкие пальцы, узловатые суставы, на безымянном — кольцо, которое она не снимала пятьдесят лет.

— Ты нашла дневник? — спросила бабушка.

Вера поперхнулась чаем.

— Что?

— Дневник прабабки Агаты. Тот, на тридцать седьмой странице. Не делай вид, что не знаешь, о чём я. Ты взяла его из комода в моей спальне три дня назад. Я всё вижу, Верка. У меня не глаза, а локаторы.

Вера опустила взгляд. Пальцы сами начали крутить край чашки.

— Я не собираюсь… — начала она, но бабушка снова перебила.

— Ты собираешься его убить. Я права?

Тишина. В гостиной стало слышно, как за окном шуршат листья и где-то вдалеке лает собака. Вера молчала. Она не могла сказать «да». Но не могла сказать и «нет».

— Посмотри на меня, — бабушка взяла её за подбородок, приподняла. — Посмотри. Я знаю, что ты чувствуешь. Я сама была на твоём месте пятьдесят лет назад.

— Вы? — Вера не верила. — Вы говорили, что не успели.

— Не успела, — бабушка убрала руку. — Потому что передумала. А передумала, потому что поняла: месть — это не про него. Месть — это про тебя. Ты думаешь, что убьёшь Корсакова — и Даниил оживёт? Нет. Ты думаешь, что тебе станет легче? Тоже нет. Тебе станет хуже. Потому что ты станешь убийцей. А он останется мёртвым.

— Ба, я не могу простить, — голос Веры дрогнул. — Он убил Даниила. Я уверена.

— Ты уверена? Или тебе так проще?

Вера подняла глаза. Бабушка смотрела на неё с жалостью, но без осуждения. С жалостью и какой-то странной гордостью, как будто узнавала себя молодую в этой сидящей перед ней девушке с горящими глазами.

— Дневник не настойка, — тихо сказала бабушка. — Дневник — предупреждение. Каждая женщина в нашем роду думала, что убивает ради справедливости. А убивала от бессилия. Ты сильнее, Вера. Ты архитектор. Ты строишь дома, а не разрушаешь. Не становись такой, как они.

— А что, если уже поздно? — спросила Вера. — Что, если я уже стала?

Бабушка не ответила. Она встала, подошла к часам, провела рукой по стеклу. Маятник качнулся. Один раз. Еле заметно. Вера замерла. Часы не работали пятьдесят лет. Не могли качнуться.

— Никогда не поздно, — сказала бабушка, не оборачиваясь. — Пока ты жива, всегда есть выбор. Даже если ты уже наступила на край пропасти. Даже если одна нога в воздухе. Выбор есть всегда.

Она повернулась. В её глазах блеснуло что-то влажное.

— Но если ты всё-таки решишь идти до конца, я не стану тебя останавливать. Только запомни: «три капли того, чего жальче всего» — это не деньги. Не дом. Не память. Это твоя собственная жизнь. Ты жертвуешь тем, чего жальче всего, когда готова умереть вместе с ним.

Вера встала. Чашка с чаем остыла, и на поверхности появилась тонкая плёнка. Она смотрела на неё и думала: «Я не боюсь умереть. Я боюсь забыть Даниила».

— Я поняла, ба, — сказала она. — Спасибо.

Она вышла на крыльцо. Настя всё ещё сидела в машине, но уже не водительском кресле — на капоте, с сигаретой в зубах.

— Ну что, старуха наставила на путь истинный? — спросила Настя.

— Наставила, — Вера взяла у неё сигарету, затянулась, хотя не курила уже три года. — Но не на тот, который вы думаете.

Она села в машину, закрыла глаза и попыталась вспомнить лицо Даниила. Оно расплывалось. Это было самое страшное: она уже начинала забывать, как точно выглядели его глаза. Зелёные. Или серые? Она помнила, что красивые. Но оттенок — ускользал.

— Насть, — сказала она, не открывая глаз. — Отвези меня в старый центр. На улицу Варварку.

— Зачем?

— Надо найти кое-какие травы.

Настя хотела спросить какие, но передумала. Она просто завела мотор и нажала на газ. Машина выехала на разбитую дорогу, оставляя за собой облако пыли. Дом Серебровых остался позади. Бабушка стояла на крыльце и смотрела вслед, пока силуэт «форда» не растаял в вечерней дымке.

— Береги её, — прошептала бабушка в пустоту. И добавила тише, про себя: — Береги себя, дура.

В машине Вера открыла телефон. Нашла дневник (она сфотографировала каждую страницу, на всякий случай) и перечитала рецепт в сотый раз:

«Корень болиголова — три доли. Цветы ландыша — пять лепестков. Вода из родника, текущего на восток. Смешать в ночь полнолуния. Добавить три капли того, чего жальче всего. Напоить врага. Смерть наступит через сорок дней, каждый из которых будет уносить по капле его силы, пока он не превратится в тень».

Сорок дней. Сорок шагов до пропасти.

Вера убрала телефон и посмотрела в окно. За стеклом проплывали фонари, люди, жизнь, которая продолжалась, несмотря на то, что один человек перестал дышать. Ей хотелось крикнуть всему этому миру: «Остановитесь! Вы не понимаете! Он был лучше всех, а вы даже не заметили, как его не стало!»

Но мир не остановился.

И она не остановится.

Через сорок минут они были на Варварке. Улица старая, кривая, с домами, которые помнили ещё Ивана Грозного. Настя припарковалась у лавки с вывеской «Травы и коренья». Внутри пахло так, что кружилась голова: мята, зверобой, что-то горькое и сладкое одновременно.

— Девушка, вам чего? — спросила продавщица — тётка с лицом, похожим на печёное яблоко.

— Болиголов, — сказала Вера. — И ландыши. Сушёные.

Тётка подозрительно прищурилась.

— Болиголов ядовитый, знаете? По рецепту только, с разрешения врача.

— У меня рецепт есть, — Вера достала лист бумаги, который предусмотрительно распечатала вчера. На нём стояла печать частной клиники и подпись знакомого врача (спасибо Настиным связям). — От невролога. Для наружного применения.

Тётка изучила бумагу, пожала плечами и ушла в подсобку. Вернулась через пять минут с двумя свёртками.

— Семьсот рублей.

Вера расплатилась, спрятала свёртки в сумку и вышла на улицу. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра треснут. Она держалась спокойно, но внутри всё кипело. Первый шаг сделан. Яд в её руках. Осталось дождаться полнолуния.

— Вера, — Настя стояла у машины, опершись на капот. — Ты меня пугаешь.

— Не бойся, — ответила Вера, открывая дверцу. — Бояться будешь потом.

Они поехали обратно. Вера смотрела на городские огни, которые постепенно гасли, уступая место темноте пригорода. Через месяц она станет женой Алексея Корсакова. Через сорок дней он умрёт. А она? Что станет с ней?

Она не знала. И не хотела знать.

Главное — план. Главное — не сбиться с пути. А что будет потом — какая разница?

Когда они подъехали к её дому, часы на приборной панели показывали половину одиннадцатого. Вера вылезла из машины, постояла секунду, вдыхая сырой осенний воздух, и сказала Насте:

— Завтра у меня встреча с Корсаковым. Фотографы. Нужно будет улыбаться.

— А ты сможешь? — спросила Настя.

— Смогу, — Вера улыбнулась. Но улыбка вышла такой, что Настя поёжилась. — Я теперь много чего смогу.

Она захлопнула дверь и пошла к подъезду. Настя ещё долго сидела в машине, глядя на тёмные окна, и думала: что же она натворила, эта её подруга? И кем она станет, когда всё закончится?

Ответа не было.

А на небе, над городом, медленно округлялась луна.

До полнолуния оставалось пять дней.

Глава 2. Полнолуние

На следующий день Вера проснулась оттого, что кто-то настойчиво долбил в дверь. Стук был не громким, но уверенным — таким стучат люди, которые привыкли, чтобы им открывали. Она натянула халат, посмотрела в глазок и выругалась. За дверью стояла её мать — Ирина Сереброва, женщина пятидесяти трёх лет, которая выглядела на сорок, вела себя на шестьдесят, а думала, что ей всё ещё двадцать пять.

— Вера, открой, я знаю, что ты дома, — голос матери звенел, как натянутая струна. — Твой борщ стынет. Я принесла борщ.

Вера открыла. Ирина вошла, не снимая пальто, прошла на кухню, поставила кастрюлю на стол и только потом позволила себе оглядеть дочь с ног до головы. Взгляд был быстрым, оценивающим, как у врача на приёме.

— Ты не выспалась. У тебя круги под глазами. Ты вообще ешь?

— Мам, сейчас десять утра, — Вера прикрыла рот ладонью, подавляя зевок. — Я обычно завтракаю в одиннадцать.

— Вот и переходи на нормальный режим. Ты теперь невеста. У тебя будут фотографы, интервью, приёмы. Нельзя выглядеть как чучело.

Ирина открыла холодильник, вытащила оттуда полку с просроченным йогуртом и, не спрашивая, выбросила его в мусорное ведро. Вера смотрела на это и чувствовала привычное раздражение, которое за годы превратилось из острого в тупое, как застарелая зубная боль.

— Мам, я сама могу следить за своим холодильником.

— Можешь, но не следишь. — Ирина закрыла дверцу, повернулась к дочери. — Вчера ты была у Корсакова. Рассказывай.

— Что рассказывать? Встретились, поговорили, подписали договор.